Иллидан: Страж Пандоры (джен)

— Я приду, — сказал он вслух.

Ка'нин кивнул, всё ещё не глядя на него, и ушёл.

Праздничная поляна располагалась в самом сердце деревни — там, где сходились ветви четырёх древних хеликторов, образуя естественный амфитеатр. Когда Иллидан вышел из хижины целителей и начал спускаться по плетёным мостам, он увидел, что всё племя уже собралось внизу: сотни фигур в свете костров и биолюминесцентных растений, блеск украшений, запах жареного мяса и пряных трав.

Он шёл медленно, отчасти из-за того, что рука всё ещё побаливала, отчасти — чтобы дать себе время проанализировать обстановку. Его учили этому ещё в юности, задолго до Войны Древних: заходя на любое собрание, сначала проанализируй атмосферу в комнате. Кто где стоит, кто с кем разговаривает, кто смотрит на тебя, кто отводит взгляд.

То, что он увидел, не удивило его, но и не порадовало.

Племя разделилось.

Не формально, не явно — но взгляд стратега безошибочно выделял линии разлома. Старейшины держались вместе, у главного костра, их лица были торжественными и напряжёнными. Воины среднего возраста, охотники в расцвете сил, стояли отдельными группами — некоторые смотрели на приближающегося Иллидана с любопытством, другие — с плохо скрытым страхом. Женщины, особенно матери с детьми, инстинктивно отступали, когда он проходил мимо, прижимая к себе малышей.

И молодёжь. Его ровесники — ровесники Тире'тана. Они собрались у дальнего края поляны, и Иллидан сразу заметил, что они тоже разделены. Часть смотрела на него с тем голодным интересом, который бывает у юных, когда они видят что-то необычное, опасное, захватывающее. Другая часть — и их было больше — группировалась вокруг одной фигуры.

Тсу'мо.

Иллидан узнал его по описаниям из памяти Тире'тана раньше, чем по лицу. Высокий, хорошо сложенный, с резкими чертами лица и надменным изгибом губ. Сын одного из лучших охотников племени, он сам должен был проходить испытание в тот же день, что и Тире'тан. Должен был — но после событий у Нейралини церемонию отложили, и теперь Тсу'мо оставался непосвящённым, в то время как существо в теле его бывшего приятеля уже носило титул охотника.

Их взгляды встретились через поляну.

В глазах Тсу'мо Иллидан увидел то, что видел сотни раз за свою долгую жизнь: ненависть, замешанную на страхе и зависти. Это был взгляд того, кто чувствует угрозу своему статусу. Кто видит соперника там, где раньше видел слабака, которого можно было игнорировать.

Иллидан не стал отводить глаза. Он позволил своему взгляду скользнуть по Тсу'мо — оценивающе, холодно, как скользит взгляд по неодушевлённому предмету — и двинулся дальше, к главному костру, где его ждали вождь и старейшины.

— Тире'тан, сын Ней'тема!

Голос Олоэйктина разнёсся над поляной, и гул разговоров стих. Вождь стоял у костра, его массивная фигура отбрасывала длинную тень, а в руках он держал два предмета: ожерелье из клыков пал-лорана и что-то, завёрнутое в выделанную шкуру.

— Ты вышел на своё первое испытание и вернулся с двумя трофеями. — Олоэйктин говорил ритуальным тоном, но в его голосе слышалось напряжение. — Пал-лоран, которого ты добыл чистым выстрелом, как и требовал обычай. И палулукан — высший хищник наших лесов, которого ты сразил в бою, защищая свою добычу.

Он сделал паузу. Тишина над поляной была такой плотной, что Иллидан слышал треск поленьев в костре.

— Никто в памяти нашего клана не совершал подобного. Старейшины говорят, что и в песнях других племён нет историй о воине, который убил бы палулукана голыми руками.

Олоэйктин развернул свёрток. В свете костра блеснула чернота — и Иллидан понял, что это шкура палулукана, выделанная и обработанная, превращённая в накидку или плащ. Узоры биолюминесценции на ней погасли со смертью зверя, но сама кожа сохранила свой глубокий, угольный цвет.

— Прими это как знак своей победы, — сказал вождь. — И это, — он протянул ожерелье из клыков, — как знак своего права называться охотником клана Лесного Покрова.

Иллидан шагнул вперёд и принял дары. Шкура была тяжелее, чем выглядела, а клыки — острыми, как обсидиановые ножи. Он накинул плащ на плечи — ткань легла поверх его повязок, скрывая рану — и надел ожерелье на шею.

— Благодарю, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, без дрожи. — Это честь для меня.

Слова были правильными. Тон — подобающим. Но что-то в том, как он их произнёс, заставило ближайших к нему на'ви отступить на полшага. Может быть, слишком много контроля. Слишком мало эмоций. Юноша, только что получивший величайшую награду в жизни, должен был светиться от гордости, захлёбываться благодарностью. Иллидан просто... принял. Как принимают отчёт о выполненном задании.

Олоэйктин кивнул — коротко, сухо — и отступил.

— Пусть начнётся пир!

Еда была обильной: жареное мясо, печёные коренья, фрукты, какие-то блюда из грибов, которые Иллидан не мог опознать. Ему поднесли лучшие куски на широком листе, усадили на почётное место рядом со старейшинами. Молодые женщины подливали ему воду с соком каких-то ягод — сладкую, с лёгким дурманящим привкусом.

Он ел мало, пил ещё меньше. Его внимание было сосредоточено не на еде, а на людях вокруг.

Динамика становилась яснее с каждой минутой.

Старейшины относились к нему с осторожным уважением — уважением, которое отдают опасному зверю, вдруг оказавшемуся полезным. Они не знали, что с ним делать. Он нарушил закон, пойдя к Нейралини до срока, но потом совершил невозможное. Наказать его — значит показать слабость. Принять его полностью — значит принять то, чего они не понимают.

Воины среднего поколения были расколоты. Часть видела в нём героя, пусть и странного. Другие — угрозу, нарушителя порядка, существо, которое не подчиняется правилам. Иллидан заметил, как некоторые из них перешёптывались, бросая на него взгляды; как другие, наоборот, подходили ближе, пытаясь завязать разговор, прощупать почву.

Но интереснее всего была молодёжь.

Тсу'мо не приближался к почётному месту. Он сидел со своей группой на противоположном конце поляны, и Иллидан чувствовал его взгляд — тяжёлый, неотрывный, полный яда. Рядом с ним сидели ещё пятеро или шестеро юношей, и их лица отражали настроение лидера: недоверие, враждебность, презрение.

Но были и другие. Ка'нин, несмотря на свою новообретённую настороженность, всё же держался поблизости — сидел в нескольких шагах, то и дело поглядывая на Иллидана с выражением, которое было сложно прочитать. Рядом с ним — девушка, которую память Тире'тана определила как Нира'и, одну из лучших молодых следопытов племени. Она не смотрела на Иллидана напрямую, но он замечал, как её глаза время от времени скользят в его сторону — внимательные, изучающие, лишённые страха.

И ещё один — здоровяк по имени Тсе'ло, простодушный силач, которого большинство считало туповатым. Он сидел чуть в стороне от всех групп, жевал огромный кусок мяса и смотрел на Иллидана с тем выражением, с каким ребёнок смотрит на фокусника: чистое, незамутнённое восхищение.

И — это удивило Иллидана больше всего — в группе Тсу'мо была трещина. Одна из девушек, сидевших рядом с ним, явно чувствовала себя не на своём месте. Она не смеялась его шуткам, не кивала его словам. Она смотрела на Иллидана, и в её глазах было что-то похожее на... вызов? Любопытство?

Память Тире'тана подсказала имя: Ави'ра. Младшая сестра Тсу'мо.

Пир продолжался. Зазвучали барабаны, кто-то начал петь — ритуальную песнь об охоте, о смерти и возрождении, о связи между охотником и добычей. Молодёжь вышла танцевать вокруг костров, их тела двигались в отсветах пламени, биолюминесцентные узоры на коже вспыхивали и гасли в такт ритму.

Иллидан не танцевал. Он сидел неподвижно, наблюдая, анализируя, запоминая. Его левая рука покоилась на колене — боль утихла до терпимого гула, но он всё равно держал её неподвижной, давая мышцам отдых.

К нему подходили. Один за другим — воины, охотники, даже несколько женщин. Они произносили формальные поздравления, говорили что-то о его храбрости, о его силе. Некоторые, осмелев после нескольких чаш хмельного напитка, спрашивали, каково это — убить палулукана. Как он это сделал. Что чувствовал.

Он отвечал коротко, сдержанно. «Это была необходимость». «Я защищал свою добычу». «Хищник не ожидал сопротивления». Его ответы были технически верными, но лишёнными того эмоционального содержания, которого ждали слушатели. Они хотели историю о страхе и триумфе, о моменте, когда смерть заглянула в глаза и отступила. Он давал им отчёт.

Постепенно поток визитёров иссяк. На’ви находили причины отойти, заговорить с кем-то другим, присоединиться к танцующим. Иллидан остался в относительном одиночестве — остров неподвижности посреди движущегося моря празднующих.

Он не возражал. Одиночество было привычным. Одиночество было безопасным.

— Они боятся тебя.

Голос раздался справа. Иллидан повернул голову и увидел Лала'ти — она подошла незаметно, пока он был погружён в наблюдения. Мать Тире'тана выглядела лучше, чем три дня назад: круги под глазами стали менее заметны, движения — менее скованными. Но в её лице всё ещё читалось то сложное выражение, которое Иллидан не мог до конца расшифровать.

— Я знаю, — ответил он.

Она села рядом с ним, на почтительном расстоянии — ближе, чем другие, но не так близко, как села бы мать рядом с сыном.

— Ней'тем хотел прийти. — Она говорила тихо, чтобы их разговор не был слышен остальным. — Он... гордится тобой. По-своему. Но он не знает, как с тобой говорить. Он смотрит на тебя и видит сына, которого он знал семнадцать лет. А потом ты открываешь рот, и он слышит голос незнакомца.

Иллидан промолчал. Что тут скажешь?

— Я тоже, — продолжила она. — Я смотрю на тебя и вижу лицо, которое вырезала в своей памяти, как узор на кости. Каждую черту. Но глаза... — она осеклась. — Глаза другие. Не цвет, не форма. Что-то внутри. То, как ты смотришь на мир. Тире'тан смотрел так, будто мир — это загадка, которую он боится не разгадать. Ты смотришь так, будто мир — это задача, которую нужно решить.

— Это... — он искал слова, — ...точное наблюдение.

— Я знаю. — Она невесело усмехнулась. — Я же мать. Мы замечаем такие вещи.

Они помолчали. Барабаны стучали, танцующие кружились, смех и голоса сливались в единый гул. В этом шуме их тихий разговор был почти невидим.

— Я не прошу тебя быть моим сыном, — сказала Лала'ти наконец. — Я знаю, что это невозможно. Но... — она запнулась, и Иллидан увидел, как её руки сжались в кулаки на коленях, — ...но ты носишь его тело. Живёшь его жизнью. И это... это что-то значит. Для меня.

Иллидан смотрел на неё, и где-то в глубине его сознания, в том месте, которое он давно считал мёртвым, что-то шевельнулось. Не сочувствие — он разучился сочувствовать эпохи назад. Не вина — вина была бесполезной эмоцией. Но что-то... что-то похожее на признание.

Эта женщина потеряла сына. Потеряла его по-настоящему, бесповоротно — даже хуже, чем если бы он умер, потому что его тело всё ещё ходило, говорило, смотрело на неё чужими глазами. И всё же она была здесь. Сидела рядом. Пыталась найти какую-то связь с тем, что осталось.

Это требовало силы. Той силы, которую он уважал.

— Я не буду притворяться тем, кем не являюсь, — сказал он. — Это было бы... неуважением. К нему. К тебе.

— Я не прошу тебя притворяться.

— Тогда чего ты просишь?

Лала'ти повернулась к нему, и в её золотистых глазах блестели отражения костров.

— Просто... будь рядом иногда. Позволь мне... позволь мне притвориться, хотя бы на мгновение. Это глупо, я знаю. Это слабость. Но я не так сильна, как ты, дух-воин. Я просто мать, которая потеряла сына.

Иллидан долго смотрел на неё. Потом, медленно, осторожно, он протянул правую руку и положил её поверх её сжатого кулака.

Прикосновение было неловким. Чуждым. Он не помнил, когда в последний раз касался кого-то не с целью причинить вред. Но Лала'ти вздрогнула, посмотрела на его руку, потом на его лицо — и что-то в её взгляде изменилось. Напряжение ушло из её плеч. Она не улыбнулась, но линия её губ смягчилась.

— Спасибо, — прошептала она.

Иллидан не ответил. Он убрал руку — так же медленно, как положил — и отвернулся к кострам.

Он почувствовал его приближение раньше, чем услышал шаги. Что-то в воздухе изменилось — напряжение, запах враждебности, тот неуловимый сдвиг в атмосфере, который опытный боец учится распознавать раньше, чем осознаёт.

Тсу'мо вышел из толпы и остановился в нескольких шагах от него. Его свита — четверо юношей — держалась чуть позади, образуя полукруг. Их лица были напряжены, в глазах читалось возбуждение предвкушения. Они ждали столкновения.

— Тире'тан, — произнёс Тсу'мо, и в его голосе было столько яда, что само имя прозвучало как оскорбление. — Или как тебя теперь называть? Убийца палулуканов? Дух-воин, как шепчутся старухи?

Вокруг них образовалось пустое пространство — соплеменники отступали, чувствуя назревающий конфликт. Барабаны всё ещё стучали, но ближайшие к ним танцоры замедлились, повернули головы.

Иллидан не встал. Он смотрел на Тсу'мо снизу вверх, и его лицо не выражало ничего.

— Тсу'мо, — сказал он. — Сын Мор'кана. Я помню тебя.

— Ты помнишь? — Тсу'мо усмехнулся, но в его смехе не было веселья. — Как интересно. Потому что Тире'тан, которого я знал, едва мог смотреть мне в глаза. Он заикался, когда я обращался к нему. Он путался в собственных ногах.

— Разумные меняются.

— Истинно так. Но то, что я видел на той поляне... — Тсу'мо наклонился вперёд, его голос стал тише, опаснее, — ...то, что я видел, не было на’ви. Это было... существо. Тварь. Что-то, что вселилось в тело Тире'тана и теперь носит его кожу, как маску.

Лала'ти рядом с Иллиданом напряглась. Он чувствовал её страх — не за себя, за него. За то, что он сделает в ответ.

— Осторожнее со словами, — сказал Иллидан. Его голос был ровным, почти ленивым, но что-то в нём заставило Тсу'мо отступить на полшага. — Обвинения в одержимости — серьёзное дело. У тебя есть доказательства? Или только страх перед тем, кто оказался сильнее?

Удар попал в цель. Лицо Тсу'мо исказилось от ярости.

— Сильнее? — он сплюнул на землю. — Ты нарушил закон, пошёл к Нейралини до срока. Ты обесчестил ритуал. И теперь тебя чествуют как героя? Пока я — я, который соблюдал все правила, делал всё правильно — жду своего испытания, как... как...

— Как тот, кто все еще не прошёл его, — закончил Иллидан.

Тишина. Даже барабаны, казалось, стихли.

Тсу'мо стиснул кулаки. Мышцы на его руках напряглись, хвост хлестнул по земле. Он был готов к драке — Иллидан видел это так же ясно, как видел костры за его спиной.

— Тсу'мо! — голос Олоэйктина прорезал напряжение, как нож. Вождь протолкался сквозь толпу, его лицо было тёмным от гнева. — Отойди. Сейчас.

— Но вождь...

— Я сказал: отойди.

Тсу'мо замер, его глаза метались между Олоэйктином и Иллиданом. Потом он медленно, неохотно отступил. Но, прежде чем уйти, он наклонился к Иллидану и прошептал так тихо, что только он мог услышать:

— Это не конец. Рано или поздно ты покажешь, что ты такое на самом деле. И тогда я буду там.

Он развернулся и ушёл, его свита потянулась следом.

Пир продолжался, но для Иллидана он закончился. Он сидел у костра, неподвижный, как камень, и анализировал то, что произошло.

Тсу'мо был проблемой. Не потому, что представлял физическую угрозу — Иллидан мог бы справиться с ним и с его свитой одной рукой, даже в своём нынешнем состоянии. Проблема была в том, что он озвучивал то, что многие думали, но боялись сказать вслух. Он был голосом страха, фокусной точкой сопротивления.

В любом обществе, в любой группе есть такие разумные. Иллидан видел их тысячи раз: агитаторы, провокаторы, те, кто канализирует недовольство толпы. Иногда они были полезны — если направить их энергию в нужное русло. Чаще — опасны.

Тсу'мо попадал во вторую категорию.

Но пока — только пока — он не представлял непосредственной угрозы. Вождь был на стороне Иллидана, или, по крайней мере, не против него. Цахик была союзницей. Лала'ти... Лала'ти была чем-то, чему он пока не мог найти определение.

Этого было достаточно. На данный момент.

Ночь перевалила за середину. Костры прогорели до углей, большинство племени разошлось по своим хижинам. На поляне остались только несколько молодых, которые были слишком пьяны, чтобы идти домой, и слишком упрямы, чтобы признать это.

Иллидан тоже остался. Не потому, что не мог уйти — он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы добраться до хижины Тире'тана, которую ему теперь предстояло называть своей. Он остался потому, что не хотел возвращаться в замкнутое пространство. Не сегодня.

Он сидел у догорающего костра, глядя на угли, и его мысли были далеко — в другом мире, в другом времени. Он думал о Храме Чёрной Луны, где когда-то начал свой путь к силе. О Колодце Вечности, чей свет он помнил даже сейчас, через десять тысяч лет. О Тиренд, чьё лицо он старался не вспоминать, но которое всё равно являлось в моменты тишины.

Шорох за спиной. Он не обернулся — он знал, кто это, ещё до того, как услышал шаги.

— Не спится? — голос Цахик был тихим, почти сочувствующим.

— Никогда не спится после боя, — ответил он. — Тело отдыхает, но разум продолжает сражаться.

Она села рядом с ним, кряхтя. Её старые кости хрустнули, и она поморщилась.

— Слишком долго живу, — пробормотала она. — Тело забывает, что когда-то было молодым.

Они помолчали, глядя на угли.

— Тсу'мо будет проблемой, — сказала Цахик наконец.

— Я знаю.

— Он не успокоится. Его отец — один из лучших охотников племени. У их семьи есть влияние. Если он начнёт говорить открыто о том, что ты «одержим»...

— Я знаю.

— И что ты собираешься делать?

Иллидан смотрел на угли, как они мерцали красным и оранжевым, как пепел завивался в потоках горячего воздуха.

— Ничего, — сказал он. — Пока. Я буду тренироваться. Залечивать рану. Учиться вашим обычаям. И ждать, пока он сделает ошибку.

— Ошибку?

— Он горяч. Нетерпелив. Его ненависть — как огонь: яркий, но быстро прогорает. Если я не дам ему топлива, он выгорит сам. А если не выгорит... — он сделал паузу, — ...тогда я дам ему возможность доказать свои слова. Публично. На условиях, которые выберу я.

Цахик долго смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — но и на тревогу.

— Ты думаешь, как вождь, — сказала она. — Как тот, кто ведёт войну.

— Я всегда веду войну. Даже когда не сражаюсь.

— Это... печально. И страшно.

Иллидан пожал плечами — и тут же поморщился, когда движение отозвалось болью в плече.

— Это просто правда. Мир — это поле боя. Разумные — союзники или противники. Ресурсы. Угрозы. Возможности. Я смотрю на вашу деревню, на ваше племя, и вижу всё это. Линии снабжения. Точки обороны. Слабые звенья.

— Ты видишь нас как... как фигуры на игровой доске?

— Нет. — Он повернулся к ней, и в его глазах что-то изменилось — что-то, чего она не видела раньше. — Я вижу вас как живых существ, которые не знают, что к ним приближается буря. Которые празднуют и танцуют, пока где-то за горизонтом собираются тучи. Я вижу детей, которые смеются. Матерей, которые любят. Воинов, которые думают, что знают, что такое война.

Он замолчал. Цахик ждала.

— Они не знают, — продолжил он тихо. — Никто здесь не знает. Я видел, как горят города. Как небо разрывается от магии. Как армии демонов затапливают земли, как чёрная вода. Я видел конец света — буквально, не метафорически. И я выжил. Снова и снова выживал, пока все вокруг умирали.

Он посмотрел на неё.

— Поэтому я смотрю на вас и вижу поле боя. Потому что однажды это станет правдой. И когда это случится — я хочу, чтобы хоть кто-то был готов.

Цахик молчала долго. Угли в костре почти потухли, и только слабое красное свечение ещё боролось с темнотой.

— Ты говоришь так, будто знаешь, что война придёт, — сказала она наконец.

— Война всегда приходит. Рано или поздно. Вопрос только в том, будешь ли ты готов, когда она постучится в твою дверь.

Она кивнула, медленно, задумчиво.

— Тогда учись быстрее, дух-воин. Учись нашим путям, нашей связи с Эйвой. Потому что та сила, которую ты несёшь в себе... — она покачала головой, — ...она огромна. Но она — сила одиночки. А против бури нужна сила многих.

Иллидан не ответил. Он смотрел на последние угли, как они гасли один за другим, и думал о том, что она права.

Он всегда был одиночкой. Всегда сражался один — даже когда вокруг были союзники, даже когда он командовал армиями. В конечном счёте, всё всегда сводилось к нему одному, к его силе, его воле, его ярости.

И каждый раз он проигрывал. Война Древних — проиграна. Битва за Ледяную Корону — проиграна. Его жизнь — цепь поражений, прерываемая редкими, пирровыми победами.

Может быть, старая шаманка была права. Может быть, пора попробовать иначе.

Но не сегодня. Сегодня он слишком устал — физически и иначе.

— Я и есть Ярость Бури. Я пойду, — сказал он, поднимаясь. — Мне нужно отдохнуть.

— Иди. — Цахик не двинулась с места. — И, дух-воин?

Он обернулся.

— Завтра. После полудня. Приходи к Нейралини. Пора начать твоё настоящее обучение.

Хижина Тире'тана встретила его темнотой и тишиной.

Иллидан не стал зажигать огонь. Он лёг на ложе, чувствуя, как мох проминается под его весом, как повязки на плече тянут кожу. Боль была терпимой — фоновый гул, к которому он уже привык.

Он закрыл глаза, но сон не шёл.

Вместо этого он потянулся к своей цвату — пучку нейронных щупалец, которые свисали с его косы. Он не касался ими ничего с той ночи у Нейралини, когда всё началось, кроме того короткого подключения к комнатному растению. Не решался.

Но сейчас, в темноте, в одиночестве, любопытство пересилило осторожность.

Он протянул цвату к ближайшему растению — небольшому светящемуся цветку у стены. Кончики щупалец коснулись листа.

Ощущение было странным — как будто он опустил палец в тёплую воду. Нет, не так. Как будто он открыл дверь в комнату, полную шёпотов.

Он почувствовал растение. Его простое, примитивное существование. СВЕТ. ВОДА. РОСТ. Базовые импульсы, лишённые сложности.

И что-то ещё. Что-то за растением. Что-то огромное, тихое, ждущее.

Эйва.

Он ощущал её присутствие — не напрямую, а как далёкий гул за горизонтом. Она была там, за миллионами связей, за сетью корней и нейронов, за коллективным сознанием планеты. Она ждала.

Он попытался дотянуться. Не просить — требовать. Мысленно он сформулировал приказ: Покажи мне свою силу. Дай мне знание. Открой свои тайны.