Монстр и Красотка (гет)

Тишину разорвал звук, от которого Панси вздрогнула и выронила баночку с кремом. Это был не крик, не рык, а короткий сдавленный визг, словно металл рванули на части.

Она замерла, сердце заколотилось где-то в горле. «Каприз. Провокация», — попыталась она убедить себя. Она собиралась ложиться спать и наносила крем на лицо. Визг повторился, тонкий и жалобный. Как была в халате, не накинув мантию, она вышла в коридор. Звук повторился. Он шёл из хозяйской спальни.

Смит не лежал в кровати, где она оставила его, дочитав ещё одну главу. Он свалился на пол, и всё его тело свела судорога, выгнув спину неестественной дугой. Пальцы — уже почти не пальцы, а нечто когтистое — впились в ковёр.

— Смит? — её голос прозвучал неуверенно и слабо.

Он не ответил. Только издал другой звук — низкий горловой стон, перешедший в дикий скулёж, и у Панси по спине пробежали мурашки. Она увидела, как его плечи начали дёргаться, кожа на руках потемнела, покрываясь пятнами.

«Приступ. По-настоящему».

Внутри всё сжалось в ледяной комок. Не паниковать. Что говорила Грейнджер? Красное зелье. Потом серебристое. Шприц. Пароль.

Она бросилась к заколдованному шкафу, бормоча пароль. Дверцы открылись. Она схватила оба флакона — кроваво-алый и мерцающий как ртуть, на всякий случай взяла шприц, наполненный прозрачной жидкостью, надеясь, что он не понадобится.

Когда она вернулась, Смит уже не лежал, а бился в странных некоординированных судорогах. Его голова моталась, и она увидела его глаза — зрачки были дикими узкими щёлочками, полными паники и нечеловеческой боли.

— Держись, — прошептала она, не зная, говорит ли ему или себе. Она присела рядом, стараясь не попадать под размах его дёргающихся рук-лап. Пахло чем-то кислым и потом.

— Глотни, — она поднесла красный флакон к его губам, но его голова моталась из стороны в сторону.

Она полностью опустилась на колени, положила его голову себе на бёдра, и прижав одной рукой его лоб, начала вливать зелье в рот. Слюна с розоватой пеной стекала по его подбородку. Она приподняла его голову, придвинувшись ближе к нему, продолжила вливать зелье. Тонкая струйка слюны покраснела, и зелье хлынуло назад, заливая его шею и её ноги — глотать он не мог. Он засучил ногами и снова взвыл. Руки задёргались, тело моталось из стороны в сторону. «Ему же больно». Голова скатилась с её ног и со стуком ударилась о пол.

Шприц.

Панси сняла с иглы колпачок. «В плечо. Просто в плечо».

Она наклонилась к нему. Он зарычал — глухо, предупреждающе. Это был рев загнанного зверя, не узнающего никого. Его когти проехали по рукаву её халата, вырвав длинные нити.

Сердце бешено колотилось, отступать было некуда. «Если не получится, он умрёт», — мелькнуло у неё в голове.

Прижав коленом его предплечье к полу, чтобы хоть как-то его зафиксировать, с силой вонзила иглу в мышцу его плеча.

Он взревел от боли и ярости, дёрнулся, пытаясь сбросить её. Но она уже нажала на поршень. Алое зелье ушло внутрь.

Понадобилось несколько бесконечных секунд. Его тело продолжало биться в конвульсиях, но ярость из них стала уходить, сменившись просто изматывающей жуткой болью. Рёв стих, превратившись в прерывистые хриплые всхлипы. Он обмяк на ковре, дрожа мелкой дрожью.

Панси отползла от него, прислонилась к стене и закрыла лицо руками. Она дышала так часто, будто только что пробежала марафон.

Всхлипы затихли. Она подняла взгляд. Он лежал без движения, лишь его бока тяжело ходили ходуном. Процесс трансформации, запущенный болью, казалось, остановился. Спина осталась чуть более горбатой, когти на руках — длиннее и темнее.

Он был ещё менее человеком, чем час назад. Да, на курсах этому её не учили…

Она встала на ноги, подошла и накрыла его пледом.

— Мунго… — пробормотал он, не открывая глаз. — Не надо.

— Ладно, — тихо сказала она. — Не надо.

* * *

Сознание возвращалось к Гарри медленно, принося с собой знакомую разлитую по всему телу боль. Он лежал в своей кровати. Простыни были свежими, со слабым ароматом лечебных трав.

Он с трудом повернул голову. В кресле у его кровати спала Паркинсон.

Она сидела, склонившись набок, в неестественной и неудобной позе. На ней был домашний халат, и рукав у локтя был разорван — вероятно, его порвали его же когти. Волосы упали на щёку беспорядочными прядями. При свете утреннего солнца, пробивавшегося сквозь шторы, он разглядел тёмные круги под её глазами и глубокую морщинку на переносице. Все её защитные слои — высокомерие, язвительность, холодность — осыпались, обнажив чистое несовершенство усталости. Поджатые тонкие губы делали её лицо удивительно юным, по-детски беззащитным.

И тут его сердце сжалось от неожиданного колючего чувства. Ему стало её жаль. Эта мысль была настолько новой и странной, что он на мгновение замер. Впервые он подумал не о том, как она его бесит, а о том, что и она здесь заточена в четырёх стенах с монстром, вынужденная терпеть его срывы и вытирать его блевотину. «А когда она не злится… она даже… немного симпатичная», — промелькнуло у него в голове, и он тут же отогнал эту мысль как абсурдную.

Панси пошевелилась и резко открыла глаза. Увидев, что он не спит, она мгновенно стряхнула с себя остатки сна, и её лицо вновь стало маской профессиональной отстранённости.

— Как вы себя чувствуете?

— Ужасно, — честно ответил он. — Но… жив. Спасибо.

Она кивнула, не комментируя его благодарность, и поднялась с кресла и вышла.

Вернулась она уже в мантии и волосами, убранными в пучок; она поставила перед ним поднос с той самой пресной овсяной кашей и яичницей. Он посмотрел на неё, и его желудок сжался спазмом.

— Не буду, — тихо сказал он.

Он видел, как в её глазах вспыхивает знакомая искра раздражения. Она снова подумала, что это его каприз, его война. Она глубоко вздохнула, готовясь к новой схватке.

— Мистер Смит, вы только что…

— Меня сейчас вырвет, — перебил он её, не в силах поднять голос. — Просто… нет сил. Даже на это.

Он говорил правду, и она это увидела — увидела, как дрожат его руки. Искра гнева погасла, уступив место усталой деловитости.

— Ладно, — коротко сказала она. — Тогда — зелья. Обезболивающее и успокоительное.

Он молча кивнул, не в силах даже на сарказм. Он покорно проглотил то, что она ему подала, чувствуя, как горькая жидкость обжигает горло.

Через несколько минут тяжёлая тёплая волна поползла от желудка к голове, смывая остроту боли. Веки налились свинцом.

— Отдыхайте, вам нужно поспать, — услышал он её голос, который вдруг показался ему не колючим, а почти мягким.

Он по привычке собирался поспорить, но язык отказался шевелиться, веки сомкнулись — он погрузился в целительный сон.

* * *

Второй раз он пришёл в себя, и первое, что он ощутил, было отсутствие боли. Не просто затишье, а блаженная пустота. Он долго лежал так, не спеша заполнить тело новым страданием. Потом встал, но был ещё слаб — и упал.

В дверном проёме возникла Паркинсон. Молча, без привычных колкостей, она подошла, подставила плечо и, упираясь, помогла ему вернуться в постель. Она сноровисто забила пространство за его спиной подушками, устроив его сидеть в кровати.

— Сейчас я принесу вам поесть, — сказала она, укрывая ноги одеялом.

Он не стал возражать. На обед был прозрачный куриный бульон и отварная белая рыба с овощами. Гарри обхватил бульонницу двумя руками и поднёс к рту, бульон пах петрушкой и чем-то простым, домашним. Он пил медленно, с наслаждением, чувствуя, как жидкое тепло растекается по всему телу. «Почему раньше был только этот противный протёртый суп — то жёлтый, как гной, то зелёный, как болотная тина? Вот бы к такому бульону ещё и мясо, кусок настоящий…» — размечтался он, набирая ложку разваренной белой рыбы. Он проглотил её почти не жуя и принялся за припущенные, почти сырые пресные овощи.

Он взглянул на Паркинсон — она строго на него смотрела. Он беспрекословно доел овощи. Это было стыдливое признание собственной немощи. Она видела его в самом худшем виде — не просто капризным уродом, а жалким, скулящим от боли комком дёргающейся плоти. Он вспомнил свой животный рёв и застывшее на её лице напряжение — не страх перед ним, а страх, что она не справляется, не может помочь. А ещё он помнил жалость в её глазах, когда он корчился в судорогах. Он не хотел её жалости, не хотел больше причинять ей таких испытаний. И не хотел так мучиться сам.

Он опустил глаза и, стиснув зубы, безропотно доел все до последней морковки. Она унесла посуду и вернулась с зельями. На этот раз флаконов было три. Гарри, не глядя, взял их один за другим и выпил, даже не поморщившись.

— Почитать вам или ещё поспите? — спросила Паркинсон, забирая пустые склянки.

— Выспался уже, давайте про драконов.

Она унесла поднос и вернулась с книгой. Через две главы — шведского тупорылого и перуанского змеезуба — её ровный, лишённый всяких эмоций голос стал уплывать куда-то далеко. Он не заметил, как снова провалился в сон, и не услышал, как она закрыла книгу и тихо вышла.

Очнулся, когда в комнате стали сгущаться синие сумерки. В этот раз в теле была не просто пустота, а намёк на силу — слабый, но обнадёживающий. Он смог, кряхтя и ругаясь про себя, перебраться в кресло у окна и закутаться в плед. Сидел, глядя, как последняя полоска зари тонет в чёрных силуэтах деревьев.

Его уединение прервали шаги и свет зажигающейся лампы.

— Время ужина, — голос Паркинсон вернул его в реальность.

Он покорно съел пресную тушёную капусту. Она наблюдала, прислонившись подоконнику, а потом протянула ему вечерние зелья.

— Они всегда такие… болезненные? — вдруг спросила она, её голос прозвучал негромко, без привычной язвительности.

Гарри замер с флаконом у губ.

— По-разному, — хрипло ответил он, отставляя пустую склянку. — Иногда судороги можно терпеть. Иногда просто… теряю сознание. А иногда… Как будто твоё собственное тело решило тебя изнутри вывернуть. В этот раз было особенно…

Он посмотрел на неё. Она стояла, скрестив руки, и смотрела в окно, в ту сторону, где скрылось солнце.

— Я не хочу, чтобы вы это видели, — тихо, но отчётливо сказал он.

Паркинсон повернула голову.

— А вы думаете, я хочу? — парировала она, и в её глазах мелькнула знакомая насмешка, но тут же погасла. Она нахмурилась: — А вам не кажется… что вы сами себя доводите до такого состояния?

— Что ты хочешь этим сказать? Что мне это нравится?

— Нет. Но вы не замечали, что приступы сильнее от ваших… капризов, то есть эмоциональных всплесков?

— И для чего, по-твоему, я это делаю? — возмутился он.

Панси внимательно посмотрела на него.

— Не знаю. Может, чтобы доказать себе, что можете хоть чем-то управлять? А может… — она сделала паузу, — вы просто надеетесь, что один из этих приступов станет последним.

Гарри оторопел.

— Моя работа — не дать вам умереть, — её голос стал твёрже. — А ваша, похоже, — испортить мою репутацию сиделки. Но не слишком ли высока цена?

— То есть всё дело в вашей репутации? — выплеснул Гарри обиду.

— Нет. Просто я не собираюсь быть свидетелем вашего самоубийства. И не собираюсь проигрывать эту войну. Так что, мистер Смит… постарайтесь не умирать. Заполнять бумаги о смерти — это та ещё волокита.

Гарри издал короткий хриплый звук — что-то среднее между кашлем и смехом. В нём не было ни капли веселья.

— Нет, Паркинсон, я не умру. Проклятье… Оно не смертельное. По крайней мере, не сразу. Оно… трансформирующее.

Он сделал паузу, собираясь с силами, с мыслями.

— С каждым приступом, — Гарри говорил медленно, растягивая слова, будто вытаскивая из себя занозу, — я всё меньше остаюсь собой. В прямом смысле. Кости ломает не просто так — они срастаются чуть иначе. Мышцы крепятся по-новому. Появляется шерсть. Когти, которые ты уже видела. — Он показал на свои изуродованные пальцы. — Это не побочный эффект. Это и есть главный эффект.

Он наконец посмотрел на неё. Её лицо было каменной маской.

— Однажды, — его голос стал тише, — я перестану говорить. Потом перестану ходить на двух ногах. А потом… стану зверем. Диета, зелья… — он махнул рукой в сторону подноса, — всё это не чтобы вылечить. Это чтобы замедлить. Тянуть время, пока не найдут отменяющее заклятие.

В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая. Панси медленно опустилась на стул, который стоял у кровати.

— То есть вы… превращаетесь? — уточнила она, и в её голосе впервые за всё время прозвучала не язвительность, а чистое, незамутнённое недоумение. — В настоящего зверя?

— В настоящего, — подтвердил он. — Не в метафморфа. Не в оборотня. А в нечто… новое, другое, чужое. Вот почему ваша репутация сиделки в относительной безопасности, — он горько усмехнулся. — Меня не спасти. Меня можно только… отсрочить.

Панси молча смотрела на него несколько долгих секунд.

— Значит, диета — не просто так, чтобы не болел живот? — наконец спросила она, возвращаясь к своему практичному деловому тону.

— Чтобы процесс шёл медленнее. Как и зелья.

Панси глубоко вздохнула, откинулась на спинку стула и скрестила руки.

— Что ж, — произнесла она. — Это… многое объясняет. Ладно, Смит. Значит, так. Вы не умираете. Вы… эволюционируете. В нечто мохнатое и неразговорчивое. С этой задачей я, кажется, справлюсь. По крайней мере, до стадии «неразговорчивое». А там… посмотрим.

— А там мы расстанемся. Чтобы насыпать мне корм в миску, сиделка не нужна.

— Они найдут антизаклятие! — уверенно сказала Паркинсон.

— Сиделки должны излучать оптимизм — это их работа. Но есть из миски и спать на коврике — вот мой удел. Если меня захотят посадить на цепь во дворе, умоляю, скажите им, что я был бы против, вы же знаете: я не люблю пыльцу, ветер, пошлые облака…

— Не торопите события, — ответила она. — Я подозреваю, что ваши истерики и доведение себя до белого каления эти приступы только усиливают. Это как подливать масло в огонь.

Гарри хотел было огрызнуться, но сдержался.

— Это всего лишь ваши догадки, — пробурчал он, но уже без прежней злобы.

— Давайте попробуем. Вы будете соблюдать режим и не отказываться от еды.

— Это будет сложно… — с сомнением сказал он.

— Это в ваших интересах…

— Но тогда обещайте, что и вы не будете провоцировать меня…

— Я никогда первая не начинала… — начала пререкаться Паркинсон.

— И не будете спорить…

— Хорошо. Только если вы будете выполнять требования медиков.

— Я попробую.

— Не попробую, а обещаю.

Гарри закатил глаза. Эта Паркинсон такая настырная. Как была вреднючкой в школе, так и осталась.

— Я постараюсь, — пообещал он, ведь иначе она не отстанет.

— Значит, договорились.

Паркинсон встала и споро собрала посуду и флаконы на поднос.

— Я принесу книгу. Готовы слушать?

В её лице не было ни капли привычной надменности или язвительности, только профессиональное внимание. Этот деловитый тон принёс Гарри несказанное облегчение. Он боялся в её глазах именно жалости. А с этим — с этим холодным расчётливым сотрудничеством — он мог существовать.

* * *

На следующее утро он уже чувствовал себя нормально, и завтрак проходил, как обычно, в столовой. Сегодня была рисовая каша, которую Гарри ненавидел даже больше овсянки — в ту хоть добавляли изюм и орехи. Он попытался отодвинуть тарелку с кашей, но Паркинсон посмотрела на него, как на провинившегося ребёнка:

— Вы обещали.

Гарри, зажмурившись, быстро проглотил кашу, чтобы скорей приступить ко второму блюду — ведь сегодня к яичнице были жареные грибы и маленькая, но настоящая сосиска. А тосты сегодня были не с джемом, а с маслом — просто праздник живота. Гарри хотел сказать что-нибудь едкое насчёт размера сосиски, но не стал, понимая, что не Паркинсон готовит завтрак. «Интересно, а что она ест сама?»

Всю неделю он вёл себя паинькой: ел всё, что приносили; исправно пил зелья; покорно выходил гулять на промозглый январский ветер, под низкое серое небо Лондона; даже делал на дворе упражнения под присмотром сиделки; дремал под монотонное чтение очередного трактата из списка Грейнджер. И с каждым днём в нём копилось глухое, тоскливое раздражение, словно нарыв. Единственное, в чём Паркинсон пошла ему навстречу, — сменила книгу, предложив «Победы или поражения: истории нашумевших дуэлей».

Он заметил, что и ей приходится сдерживаться. В её глазах так и читалась язвительная фраза, когда она ставила перед ним тарелку с супом: «Ешьте и ни в чём себе не отказывайте».

И через неделю снова случился приступ. Такой же сильный, как и в прошлый раз.

Он начался не с боли, а с искажения. Свет от камина вдруг поплыл, расплылся жёлтыми разводами. Звук перелистываемой Паркинсон страницы растянулся в гулкий гудящий шум. «Нет, — успокаивал себя Гарри. — Просто устал. Сейчас пройдёт».

Но следующий сигнал был уже знакомым и беспощадным — запах. Собственный пот вдруг запах резко, зверино. А потом мир перевернулся. Не метафорически. Его собственные кости, мышцы и сухожилия вдруг зажили собственной жизнью, выкручиваясь, стягиваясь, пытаясь разорвать свою оболочку.

Он не упал с кресла. Он свалился с него, потому что его тело уже не желало сидеть в человеческой позе. Пол стал ближе. Узор ковра — гигантским и отчётливым. Его пальцы, а вернее, то, во что они превращались, впились в ворс, разрывая его.

«Дыши, — командовал он себе. — Просто дыши».

Но его лёгкие были в тисках. Он пытался вдохнуть и издавал тот самый, знакомый по прошлому разу нечеловеческий визг — звук ломающегося металла. Это был его голос.

Сквозь красноватую пелену боли он увидел её. Паркинсон. Она говорила что-то, но слова доносились как сквозь толщу воды. Он видел флакон, понимал, что нужно пить, но его челюсти свело спазмом. Вкус зелья, которое она попыталась влить ему в рот, был горьким и далёким. Он чувствовал, как жидкость течёт по его подбородку, шее. Он не мог глотать. Его тело отвергало помощь.

Его руки и ноги непроизвольно дёргались, голова моталась из стороны в сторону. Его рёв был полон отчаянья. Его рука взметнулась сама по себе, и он почувствовал, как когти цепляют ткань её халата, слышал звук рвущейся материи.

«Нет, я не хотел, — умолял он сам себя. — Это же Паркинсон. Она пытается…»

Он увидел, как она бросается вперёд, почувствовал давление её колена на своё предплечье, прижимающее его к полу. Он не почувствовал укола — это не боль по сравнению с тем, как по костям разливается расплавленный свинец. Она нажала на поршень.

Сначала ничего не изменилось. Судороги продолжали выкручивать его тело. А потом зелье достигло цели. Боль стала уходить, как вода в песок, оставляя после себя тяжесть. Его рёв стих, превратившись в хриплые, прерывисты всхлипы. Силы покинули его разом. Он обмяк на ковре, безвольный и трясущийся от озноба.

Он лежал, уткнувшись лицом в ворс, и слышал её частое, прерывистое дыхание где-то рядом. Стыд был острее любой физической боли. Он снова показал ей себя. Не Гарри. Не человека. А чудовище, которое он ненавидел.

* * *

Панси сидела на кухне с чашкой чая и шоколадной лягушкой.

Она сделала всё по протоколу: заклинаниями очистила его от пота и слюны, переодела в чистое бельё, левитировала на свежезастеленную кровать. Напоила снотворным и укутала одеялом, как ребёнка, подождала, пока он не провалился в тяжёлый бездонный сон. Потом села писать отчёт для Мунго.

Она чувствовала себя выжатой, а шоколад должен восстановить силы. Её накрыло чувство вины. Тяжёлая, липкая, как дёготь. Она знала, что в таком состоянии он не может глотать. Знала! Но всё равно упорно заливала зелье ему в рот, словно в каком-то идиотском трансе, пока оно стекало по его шее розоватыми ручейками. Она не хотела, чтобы он захлебнулся. Она просто… растерялась. Действовала по дурацкой инструкции: «сначала перорально, потом инъекция», вместо того чтобы думать головой. Опытная сиделка вколола бы зелье сразу. А она заставила его мучиться лишние десять минут, которые, она была уверена, показались ему вечностью. Но, увы, она не профессиональная сиделка, всего лишь двухнедельные курсы.

Хотя он, конечно, сам виноват: распугал весь персонал из Мунго. «Капризный урод», — мысленно обозвала она его. Но мысль застряла в горле, не находя отклика. Это был не каприз. Это была агония. Медленная, методичная перековка живого существа во что-то чужое, чудовищное. И самое ужасное, что он, чёрт возьми, понимал это. Каждую секунду.

Нет, он ни в чём не виноват, он не заслужил такой участи. Она не могла отогнать от себя образ его глаз, тех глаз, что смотрели на неё после. Полных такого всепоглощающего стыда, что на него было почти больно смотреть. Она видела, как он пытался отползти, спрятаться, как побитая собака.

Она больше не видела в нём капризного незнакомца или символ своего унижения. Она видела обречённого.

И ещё угнетало собственное бессилие. Она так наивно надеялась, что строгое следование режиму, этот её армейский распорядок если и не предотвратит приступы, то хотя бы смягчит их. Получилось с точностью до наоборот. Всё его сдерживаемое раздражение, вся подавленная ярость, которую он не смел выплеснуть на неё из-за их договора, обрушились внутрь. И вылились наружу этой чудовищной болью. Её теория — её вина.