Слепой Жнец (гет)

Этим утром прохожие особенно торопились. Кто-то спешил в кондитерскую, кто — на почту, а кто — в магазин. Был канун Рождества, и все хотели купить подарки для родных и друзей, поздравить их, а затем — оказаться дома, чтобы закутаться в плед и сидеть в кресле около камина.

Никто не замечал девочку лет семи, упрямо идущую сквозь толпу джентльменов, дам, экипажей и бродячих кошек. Высокая для своих лет и худощавая, она часто поправляла густые, чёрные как смоль, волосы, лезшие в лицо, когда начинал дуть ледяной ветер. Монашеское одеяние было поношенным и немного выцветшим. Но вот город закончился кладбищем, уступив место небольшой лесистой равнине, за которой вдалеке виднелись чугунные узоры ворот графского поместья. Осталось пройти совсем немного.

А вот и поместье Фэнтомхайв. Точнее, теперь это приют. «Обитель смелых» — прочитала она на вывеске, возблагодарив настоятельницу — матушку Луизу, ту самую сухонькую кудрявую старушку, научившую её читать и писать. В отличие от матери, наставница любила и иногда баловала её, ласково называя Сандрой. А мать (или, как она просила её называть, Кэтрин) не любила её и почти не разговаривала с ней. Только перебирала чётки и молилась. «Послушница Кэтрин замаливает грех». — однажды объяснила ей настоятельница.

Но единственный раз, когда за трапезой Сандра, убирая посуду со стола, случайно разбила чашку, Кэтрин ударила её, да так, что она упала на каменный пол и сломала руку. Захлёбываясь слезами от боли и унижения, девочка начала собирать осколки одной рукой. А послушница Кэтрин вместо того, чтобы помочь, сказала ей фразу, которую та запомнила навсегда: «Что ты сделала, бесовское отродье?».

Александра помнила, как все монахини тогда с удивлением и презрением смотрели на неё и шептались, как настоятельница сделала выговор Кэтрин, а затем долго лечила девочку. Она с тех пор не видела мать. Может быть, жестокая женщина была наказана, а, может быть, её терпение лопнуло, и она больше не хотела видеть дочь, а, может быть, приняла постриг и всецело посвятила себя Богу. Теперь это были только лишь воспоминания…

Но Сандра не хотела вспоминать только об одном: о пожаре в церкви, что вспыхнул в ночь после того, как её ударила мать. Все могли говорить что угодно: искра из камина или упавшая свеча. Но почему тогда в живых остались только трое: настоятельница, Сандра и Кэтрин, у которой, как говорили, странным образом обгорела лишь одна рука. Та рука, которая поднялась на ребёнка…

Как бы то ни было, сейчас Александра прошла через калитку, заснеженный сад, и оказалась перед дверями приюта, адрес которого ей подсказала матушка Луиза. Она когда-то была кормилицей графа, поэтому у неё сохранился адрес в записной книжке. Девочка дотронулась до верёвки, привязанной к язычку медного колокольчика, и позвонила.

Дверь ей открыла молодая женщина со светлыми вьющимися волосами. Золотистые височные пряди обрамляли её свежее розовое лицо. Одета она была в синее бархатное платье, а на плечи был наброшен платок с отделкой кистями. Из-за её спины выглядывала светловолосая девочка в точно таком же платье, только небесно-голубого цвета. Александра заметила, что девочка немного младше её самой, может быть, на два года или три.

"Бланш, уйди. Холодно".

Судя по голосу, это была добрая и заботливая женщина. Она впустила замёрзшую девочку и, подведя к пылающему камину, начала расспрашивать:

"Так ты одна? Как тебя зовут?"

"Александра".

"А меня зовут Элизабет. Где твои мама и папа? Они оба живы?"

"Да".

"Почему ты не можешь жить у них?"

"Я жила в монастыре. Мою маму зовут Кэтрин. И я её не простила".

Элизабет захлопала глазами, ничего не понимая:

"Не простила? За что ты её не простила?"

Александра сняла платье и показала шрам на руке, где не совсем ровно срослась кость. Элизабет посочувствовала:

"Бедное дитя…"

Элизабет обняла девочку. Несчастное дитя, в монастыре она знала только жестокость и молитвы, которые оставались без ответа…В приюте она будет в безопасности.

— Давай я помогу тебе переодеться…Вот новое платье. Тебе нравится?

Хозяйка приюта отвела девочку в её комнату и начала переодевать.

Неожиданно Элизабет увидела на её плече треугольник из красных родинок. Она была готова поклясться, что на левой лопатке Себастиана была такая же отметина!

Нет, это не могло быть простым совпадением. Надо было больше узнать об Александре. Узнав название монастыря, Элизабет занесла его в записную книжку. Она обязательно наведёт справки.

А пока Александре нужно принять ванну и выпить на ночь какао.

* * *

Колокольчик у входной двери звякнул пару раз и затих, словно с достоинством ожидая, пока хозяева откроют дверь.

Себастиан как раз выходил из кухни, и заодно открыл дверь. Наверное, уличные женщины снова приносят своих младенцев, или это, как всегда, раз в месяц, санитарная проверка.

На пороге он увидел маленького, скорее всего, шести или семилетнего ребёнка и даму лет двадцати пяти. Признаться, за всю жизнь он не встречал такой красавицы. Готовясь переступить через порог, она немного приподняла бархатную юбку брусничного цвета. Себастиан заметил узкую ножку в бордовом замшевом ботильоне с пуговками. Женщина подошла ближе, и Себастиан ощутил аромат её дорогих, стойких духов. Как будто в шампанское добавили капельку розового масла…Судя по всему, это была великосветская дама. Сквозь вуаль угадывался юный, словно детский (и до боли знакомый) овал лица.

Даже Лиззи меркла перед этой цветущей женщиной.

Хотя, нет, о чём таком он думает! Он и Элизабет — плоть едина во веки веков. По крайней мере, так им сказали в церкви.

Себастиан пригласил её войти, и женщина прошла к столу в гостиной. Себастиан отметил её прямую осанку и лёгкую изящную походку. Походку любящей жены и счастливой матери. Но для чего она оставляет ребёнка в приюте?

Женщина стряхнула снег с лисьей шубки, и произнесла высоким, невыразимо приятным голосом:

"Здравствуйте. Я хочу на время оставить здесь своего ребёнка".

Себастиан словно очнулся от оцепенения и, подойдя к секретеру, достал перо и бумаги.

Дама запустила руку в недра шубки. Ловким и изящным движением она вынула лорнет на золотой цепочке, развернула, и, взяв за полосатую тигровую ручку, инкрустированную вишнёвой эмалью, поднесла к глазам. В маленьких ушках закачались серьги с рубинами, круглыми, розоватыми, похожими на ягоды брусники.

Себастиан протянул ей бланк для заполнения, и уже хотел сказать стандартную, давно заученную фразу: «Да, конечно!», как в этот же самый момент, ища перья, случайно задел локтем стоявшую на краю стола чернильницу.

ДЗЫНЬ!

Как она здесь оказалась? Он ведь прекрасно помнил, что поставил её около стены, где стояло кресло, в котором сейчас восседала посетительница. Себастиан приложил руку к сердцу и сказал:

"Извините, госпожа".

Госпожа сидела, даже не шелохнувшись. Себастиан собрал осколки и протёр пол салфеткой. Затем снова поклонился даме, сообщив, что не произошло ничего страшного.

Неожиданно дама подняла бордовую (в тон шляпке) вуаль и спросила всё тем же приятным высоким голосом:

"Что, идиотка разве не должна идти отсюда?"

Впервые в жизни Себастиан растерялся. Откуда эта леди знает те фразы, которые он когда-то давно…

Вдруг его глаза встретились с глазами дамы. Светло-карими, добрыми, чуть подслеповатыми. Звуки застряли в горле, а сердце на секунду остановилось. Он только и смог прошептать:

"Мэйлин?!"

* * *

Мальчик вошёл в просторную комнату, где стояло пять или семь кроватей. Но, как он понял, они были пусты.

Александра сразу же подошла к нему и схватила за руку. Почему мальчик стеснялся и прятался за маму? Девочке стало интересно, почему его головной убор так нахлобучен на голову, что даже не видно глаз. Александра немного резко, по-детски ревниво, притянула мальчика к себе. Картуз слетел с его головы, и пышные густые волосы рассыпались по плечам. Почему та красивая дама в бархатном брусничном платье хотела скрыть цвет его волос? Его не нужно было скрывать, напротив, им нужно гордиться. Ни у кого из знакомых Александре людей не было таких роскошных красновато-рыжих локонов.

Сандра мгновенно по-взрослому взяла мальчика под локоть:

"На трапезе он сядет рядом со мной!"

Бланш, всё это время молча стоявшая неподалёку, смело и возмущённо ответила:

"Так нечестно, я его первая увидела! И у нас не трапеза, а чаепитие! Ты в своём монастыре совсем сошла с ума!"

Мальчик всё это время стоял в нерешительности и как будто прислушивался к их разговору. Густая чёлка ниспадала почти до бледных щёк и скрывала его глаза. Как будто шелковистые языки пламени лизали нетающий снег…

И тут они заметили, что мальчик держит в руке белую трость. Им вдруг стало жаль его. Он всего лишь был слепым, увечным. А они устроили сцену…

Бланш подняла с пола картуз и протянула его мальчику. Из длинного рукава показалась бледная ладонь. Длинные пальцы с острыми коготками ловко схватили картуз. Бланш спросила:

"Как тебя зовут?"

"Эйдан".

Эйдан. «Огненный». Это имя очень ему подходило. Подходило игривым огненным прядям, подходило красивому, выразительному голосу.

И только его невидящим глазам оно не подходило.