Тишина и нарглы (гет)

Шепотки начались с первого же учебного дня нового года, как только коридоры Хогвартса наполнились вернувшимися учениками. Они витали в воздухе, цеплялись за углы, просачивались сквозь гул голосов в столовой — тихие, шипящие, как змейки.

«...видела их сама, утром, из гостиной...»

«...Поттер и эта... ну, Лавгуд, знаешь, которая...»

«...говорят, на каникулах они совсем не скрывались...»

«...из Гриффиндорской башни вместе выходили... представляешь? Он же странный, конечно, но не до такой степени...»

Слова «полоумная», «странная», «не от мира сего» теперь прилипали к ним как к единому целому — «сбрендивший Поттер и та полоумная Лавгуд». Шепотки доносились из-за колонн, из-за спины, когда они проходили по коридорам. Иногда кто-то из младшекурсников Слизерина громко хихикал, кивая в их сторону, пока не встречал ледяной взгляд Гарри или — что было куда страшнее — абсолютно пустой, невидящий взгляд Луны, от которого смех застревал в горле.

Гарри поначалу чувствовал привычный, едкий прилив гнева. Старая, знакомая жажда — обернуться, наорать, что-то сделать, чтобы прекратить это. Но потом он обращал взгляд на Луну. Она шла рядом, её рука была спокойно зажата в его, и она смотрела куда-то поверх голов, будто слушала музыку, которую не слышал никто другой. Её равнодушие к слухам было не наигранным, а подлинным, абсолютным. Для неё эти слова были просто шумом, существующим, но не имеющим смысла.

Однажды, после особенно едкого замечания от Забини, которое тот бросил так, чтобы услышали все вокруг, Гарри остановился и повернулся. Его пальцы сжались в кулаки. Но Луна слегка потянула его за руку.

— Не надо, — сказала она своим мелодичным голосом, который, тем не менее, был слышен в наступившей тишине. — Они просто боятся.

— Чего? — хрипло спросил Гарри, не сводя глаз с Забини.

— Того, что мы видим мир, который им не виден, — просто ответила Луна. — Им кажется, что если они назовут меня «полоумной», то он перестанет существовать. Но он никуда не денется. И мы — тоже.

Забини фыркнул, но что-то в её спокойном, уверенном тоне заставило его отвести взгляд. Гарри выдохнул. Гнев не ушёл, но он превратился во что-то другое — в холодное, твёрдое презрение. И в странную гордость. Гордость за то, что он рядом с ней, с этой девушкой, которую они считали слабой и странной, но которая на самом деле была сильнее всех их, вместе взятых, потому что её мир не рушился от чужих слов.

Шёпот не утихал, но он перестал иметь значение. Гермиона, услышав одно из таких замечаний, обернулась и отчеканила ледяным тоном: «Твоя ограниченность не является мерой чужого разума, Малфой. Советую тебе сосредоточиться на твоей, явно хромающей, успеваемости по Трансфигурации». Рон же обычно просто краснел и вставал так, чтобы заслонить Луну от любопытных взглядов, бормоча что-то угрожающее про «заткнуть пасть».

Но самым эффективным щитом было их собственное поведение. Они не прятались. Они приходили на завтрак вместе. Они сидели рядом на уроках, передавали друг другу записки (её записки часто были украшены рисунками невиданных созданий). Они могли засмеяться над шуткой, понятной только им двоим, посреди тихой библиотеки.

И постепенно, очень медленно, шепотки начали стихать. Не потому, что все вдруг прониклись уважением, а потому, что скандал не получался. Не было ни тайных встреч, ни смущённых оправданий, ни драм. Была просто… жизнь. Гарри Поттер и Полумна Лавгуд. Вместе. Странные, тихие, необъяснимые. И против этой тихой, немой уверенности любое злоязычие в конце концов разбивалось, как волна о скалу.

Однажды вечером, проходя мимо группы шепчущихся первокурсников, Гарри почувствовал, как Луна слегка сжимает его руку.

— Ты слышишь? — спросила она.

— Шепот? Да, — с раздражением ответил он.

— Нет, — она улыбнулась своей далёкой улыбкой. — Тишину под ним. Она становится глубже. Скоро они устанут шуметь. А наша тишина останется. Только наша.

И он понял, что она снова права. Их мир, их тихий союз, был крепче любых слов. И эта мысль, впервые, принесла ему не тревогу, а спокойную, непоколебимую уверенность. Пусть шепчутся. Их «полоумный» мир был единственным местом, где он чувствовал себя по-настоящему живым и целым.