Сын следопыта (гет)

In this dark time Could you take my hand? You hold my heart Hold it close until the end.

* * *

Драко мечтал жить без боли, мечтал жить без страха. Думал, что в месте, где этого не будет, останется только гладь бесконечного спокойствия.

Когда он очнулся, свет не бил сквозь прикрытые веки, не было слышно ни шума голых веток деревьев, бьющихся ветром друг о друга, ни голосов. Драко не чувствовал боли, но и облегчения не пришло. Рука не зудела, язык не присох к нёбу.

Если бы его спросили, что он чувствует — он бы не смог ответить.

Пошевелив пальцами, Драко всё же открыл глаза и утонул в серости. Вокруг вязкой субстанцией было разлито ничего. Безжизненное, бесцветное ничего. Он попробовал встать. Под ногами не было ни земли, ни пола — лишь какая-то упругая плотность, которая держала его вес, но не издавала ни звука. Ни шуршания подошв, ни эха. Драко сделал шаг, другой, ожидая, что вот-вот наткнётся на стену или дверь, но пространство лишь равнодушно раздвигалось перед ним.

Он пошёл быстрее, но отсутствие ориентиров превращало движение в иллюзию. Ему казалось, что он стоит на месте. Вес переносился с ноги на ногу всё быстрее, но дыхание не сбивалось.

Драко сорвался на бег.

Бежал долго, но боль не отражалась в мышцах. Ускорялся, пытаясь обмануть ловушку бесконечности, вырваться за её пределы, но серость была везде. Он сам был ею.

«Так вот оно что», — мелькнуло ледяным осознанием.

Он ведь именно об этом просил. Когда закрывал за собой дверь их общего дома, когда подписывал бумаги о разводе, когда запрещал себе смотреть на колдографии Скорпиуса по вечерам. Он мечтал жить без боли. Он думал, что страх — это яд, от которого нужно очиститься.

И вот он очистился.

Дни, которые он проводил в своей обшарпанной тихой квартире, ожидая редких встреч с сыном, теперь обрели форму. Они и были этой серостью. Каждая минута, прожитая «ради собственного спокойствия» без семьи, теперь стояла перед ним бесконечным пустым ничем.

В его идеальном мире без страха не оказалось самого главного — жизни. Потому что жизнь состояла из множества таких разных, зачастую рваных, неидеально подходящих друг другу частиц: из свадебного танца под дождём, первого падения сына и громких слёз, из блинчиков на завтрак и коллекции чая, из сказок и даже дурацких ссор. Убери один кусочек — и ничего не останется.

Драко остановился. Тишина давила на него. Хотелось разбить её на триллиарды блестящих осколков и выбраться.

— Грейнджер! — закричал он, но звук так и не покинул его губ. Словно бы упал внутрь, не встретив воздуха.

Малфой понял, что если останется здесь ещё на мгновение, то сам превратится в ничто, в забытье, в утопию. Растворится, как капля воды в океане.

— Нет! Нет, нет, нет! — Драко не слышал себя, но чувствовал, как горло раздирает спазм.

Он начал колотить кулаками воздух. Сначала это были точные, сильные удары, но вскоре они превратились в беспорядочную, безумную молотьбу. Он бил пустоту, надеясь нащупать хотя бы одну трещину, хотя бы один острый край, который заставил бы его вновь чувствовать. Он хотел боли. Он жаждал, чтобы костяшки разбились в кровь и грудная клетка горела от нехватки кислорода, но кулаки беспомощно проваливались в вязкую, податливую гущу.

Он метался в этой вакуумной ловушке, задыхаясь от бессилия. Драко падал на колени, снова вскакивал, терзал ногтями собственные ладони, пытаясь разорвать кожу, но тело оставалось неуязвимо мёртвым.

— Верни меня! — его беззвучный вопль пульсировал в висках. — Я не хочу спокойствия, не хочу забытья! Я хочу их рядом!

Он выл и скулил привязанной к дереву псиной, которая наблюдала за уходящим вдаль человеком. Драл волосы на голове и кусал губы в кровь. Всё это безумие, свалившееся на него, выжигало остатки веры в возвращение обратно.

Когда отчаяние достигло своего предела, «ничего» неожиданно лопнуло, словно последняя ниточка перетянутого от тяжести каната. Раздался треск, мир покачнулся, ноги подогнулись, и он упал. В лёгкие ворвался настоящий, едкий воздух с привкусом больницы. И с этим вдохом вернулась вся боль мира, которую он так долго пытался изгнать. Она ударила по нервам раскалённым железом, вырывая его из серого плена обратно в реальность, где его, возможно, уже не ждали.

Ощущая под спиной шуршание жёсткого больничного белья, он выдохнул. Наслаждаясь щекотанием воздуха, мягко обволакивающим голые участки кожи, Драко не спешил открывать глаза. Как можно осторожнее он пошевелил правой рукой, чувствуя повязки на месте пореза и тянущую тупую боль.

Рядом что-то шевельнулось, и тогда Драко всё же разлепил веки, сразу же ныряя в тёплый свет от небольшой прикроватной лампы — за окном, распоряжаясь правом жизненного порядка, расположилась зимняя ночь.

Возле него спала Гермиона. На неудобном стуле, скрючившись и положив голову на край постели, она вытянула руку так, чтобы быть ближе к нему. Её ладонь лежала тыльной стороной вверх, пальцы были широко расставлены. Этот жест — такой знакомый ему из прошлого — напоминал о всех тех часах, когда он, терпеливо ожидая её ответа, точно так же клал возле неё свою ладонь.

Тогда он не знал, захочет ли Гермиона однажды занять там своё место — переплести их пальцы и пойти по жизни заодно, что бы ни замышлялось. Но всё равно каждый раз, оказываясь рядом, он высвобождал кусочек надежды и оставался достаточно близко, чтобы она могла сделать свой шаг.

Драко до сих пор помнил тот день, когда она — словно так и должно было быть всегда — вложила свою ладонь в его. Помнил, как внутри зажигались мириады звёзд, а по телу расползались мурашки. Как он боялся даже дышать, чтобы не спугнуть её веру в них. Это было больше, чем любое другое прикосновение в его жизни, больше, чем поцелуй, лучше, чем секс — это было всем. Квинтэссенцией доверия, завёрнутой в тепло её руки. Но Драко всё просрал.

И сейчас — что означал её жест? Хотела ли она вновь попробовать то «долго и счастливо», о котором они условились, но так и не выполнили обещание?

Драко осмотрелся. В углу на зелёном плюшевом кресле спал Скорпиус. Малыш, смешно посапывая, всё ещё был в куртке и почему-то в шапке — видимо, очищенной заклинанием. Шапка сползла на глаза, из-под края торчал крошечный курносый носик с первыми солнечными веснушками; светлые, с золотистым отливом кудряшки, которые он упорно отказывался состригать, торчали во все стороны.

Отцовское сердце сжалось от этой картины. Драко не хотел, чтобы его ребёнок, измученный тревогами дня, оказался в больничной палате, спящим в неудобной позе. Скорее всего, Скорп запомнит этот день как приключение — дети склонны недооценивать серьёзность ситуации, да и Драко не сомневался, что Гермиона сделала всё, чтобы случившееся не оставило глубоких шрамов на душе ребёнка. Но сожаления о том, что Малфой не смог его защитить, уже прорастали ядовитым плющом сквозь внутренности.

— С ним всё в порядке.

Драко до сих пор удивлялся тому, как легко, даже шёпотом, Гермиона могла прогнать его демонов.

— Не переживай.

Сонный, тихий голос наполнял палату чем-то, чего он уже не чувствовал давно — ощущением дома. Она, разомлевшая от тепла, сладкое посапывание Скорпа — смесь, казалось бы, для него невозможная, но, на деле, привычно тихая и ласковая.

— Как ты? — Она подняла голову, вглядываясь в его глаза. — Колдомедик уверял, что всё в порядке, и единственное, что тебе нужно, — крововосполняющее зелье и отдых.

Пошевелив пальцами на руках и ногах, покрутив головой из стороны в сторону, Драко кивнул: — Всё хорошо, Грейнджер, не переживай.

Её рука всё ещё лежала близко. Одно крохотное движение, и он мог бы… Он мог бы.

— Я побывал в очень странном месте.

— Ммм? — В её глазах загорелся интерес, и Драко так по-дурацки, по-мальчишески погружался в эти шоколадные радужки.

— Там не было ничего.

Она нахмурилась, ожидая продолжения.

— Абсолютно ничего. Ни тебя, ни Скорпа. Только вязкая серость одиночества. Я думал, что умер, но даже ад не настолько жесток, чтобы подсунуть мне такую вечность.

Драко перебирал пальцами по ткани — один шажок, второй. Его рука словно жила собственной жизнью, и даже если бы разум хотел — а он не хотел, — Драко ничего не мог бы поделать с тем фактом, что его кожа соприкоснулась с её. Гермиона не дёрнулась и не отстранилась.

Он узнавал эту женщину бесчисленными часами дней и ночей, но так и не постиг всех тайн Гермионы Грейнджер.

Его ладонь оказалась на её, а пальцы нашли своё место между её пальцами. Переплетая то ли тела, то ли души, они вновь оказались заодно, что бы ни замышлялось. Тяжёлый выдох облегчения сорвался с его губ, а знающая ухмылка расцвела на её лице. Будто бы она точно понимала, что будет с ними дальше. Как всегда, просчитала на десять шагов вперёд, оставляя ему подсказки.

«Найди меня».

И сколько бы раз они ни терялись, он должен был точно знать: путь к ней навечно посыпан чайными листьями, ему нужно только дойти.

Они по-прежнему смотрели друг другу в глаза — её шоколадные напротив его ледяных. Гермиона сжимала его руку крепко, не давая пространству ни шанса проникнуть между ладонями.

— Вообще-то, я Малфой, — гордо заявила она.

А Драко улыбался. Улыбался. Улыбался.