Сын следопыта (гет)

И кто из них прав — мне всё равно,Ведь они оба мне нужны.Я засыпать привык давно Под ругань из-за стены.

* * *

— Папа! — Скорпиус громко кричал прямо в ухо Драко, отчего вибрация звуковых волн доходила, казалось, до самого мозга. — Папа! Ты должен пойти!

Драко нахмурился и отодвинулся чуть дальше от сына, стараясь сохранить способность слышать хотя бы одним ухом. Тем, которое не пострадало от явного недовольства мальчишки. Обычно Скорпиус был достаточно вежлив и не капризничал по пустякам, но отказ Драко идти с ним на празднование Дня всех влюблённых довёл ребёнка до истерики.

Малфой-младший, прекрасно осознавая слабости отца, повернул к нему свою белокурую голову и, опустив длинные светлые реснички, пустил слезу — одну, чистую, блестящую, идеально прекрасную в своей обезоруживающей воинственности.

Драко поднял белый флаг. Как всегда — беззвучно перед собственным ребёнком, его слезами и страхами, его тоской, — он сдался, не сожалея ни мгновенья.

— Малыш, — спокойно начал он, стараясь унять скачущее в груди сердце, — почему тебе так важно, чтобы я присутствовал на празднике?

Они сидели в гостиной их маленького уютного домика — всё такой же, как всегда, разномастно прекрасной в своей простоте: зелёный ковёр и розовое облачко мягкого пледа, погрызенные щенком игрушки и запах зелёного чая. Малыш, который постоянно напоминал, что он, на минуточку, уже не малыш вовсе, а обладатель гордого звания пятилетки, — потирал глаза кулачками от усталости после проведённого с отцом дня.

— Там все будут, папа, — ответил он просто. — Значит, и я должен пойти.

Драко улыбнулся.

— Конечно, ты пойдёшь, но это мамин день, а значит, именно она захочет отвести тебя туда.

— Но у Паркера и Лизы будут и мама, и папа! А я что? — Скорпиус посмотрел на него своими огромными карими глазами — ещё один запрещённый приём. — Я хуже остальных?

Удар ниже пояса.

Но в этом и заключается роль родителя, верно? Терпеть собственную боль, заживляя раны ребёнка.

— Скорп, послушай меня, — он положил ладони на колени мальчика, придавая веса словам, и постарался говорить медленно и чётко, проговаривая каждое слово. — В том, что родители Лизы и Паркера вместе, а мы с Гермионой расстались, нет твоей вины. Ни капельки, понимаешь?

Скорпиус кивнул.

— И мы любим тебя больше всего на свете.

— Но вы не любите друг друга? — детский голосок прожигал дыру в его груди. — Ты не любишь маму?

«Говорите с ребёнком фактами, избегайте лжи, подавайте правду понятными и простыми фразами» — всё, что он читал и знал об этом моменте, не подготовило Драко к нему. Не было ничего «простого» в правде. Только не в их случае.

— Так что? Не любишь? — Скорпиус требовал ответа.

— Малыш, не все пары расходятся из-за отсутствия любви.

— То есть любишь? — Скорп оказался абсолютно безжалостным в своём стремлении понять.

— Люблю.

— Но ты не влюблён в неё?

— С чего ты это взял? — Драко улыбнулся, с интересом отмечая способность сына выстраивать поразительные логические цепочки. Он рос так быстро.

— Ты не хочешь идти на День всех влюблённых вместе с ней, а значит, не влюблён. Дело в этом?

— Нет, не в этом.

— Тогда получается, что ты можешь пойти? Чисто тео… теорет… тически.

Малфой старательно сдерживал смешок, оставаясь сосредоточенным на самой идее, но то, как забавно Скорпиус всё ещё коверкал некоторые слова — как правило, выцепленные где-то из речи взрослых, — было самым милым в его жизни.

— Чисто теоретически — нет никакого запрета на посещение праздника, даже если ты не влюблён. Я просто не хочу мешать вашему с мамой веселью.

— А если мама согласится, ты тоже согласишься?

Да, упорства этому ребёнку не занимать. Хорошая черта, доставшаяся сыну, скорее всего, от матери. Вот только быть родителем в таком случае было настоящей задачей со звёздочкой. И Драко не был уверен, что делал всё правильно.

Но отступать было некуда.

— Хорошо, Скорп. Если мама не будет против, я схожу с вами на ярмарку и карусели. А сейчас пора мыться и ложиться в постель.

— Ура!

Скорпиус вскинул кулак к потолку в победном жесте и подскочил с дивана. Обогнув Драко, он помчался к лестнице, радостно пританцовывая. Но уже на первой ступеньке резко остановился, что-то обдумывая.

— Пап, — малыш обернулся, его брови, нахмурившись, сошлись на переносице. — А ты расскажешь мне сказку?

— Почему ты спрашиваешь?

— Мама больше не рассказывает мне её. Ту сказку про Следопыта, который искал пропавшую очень умную и очень красивую ведьму.

Драко уже истекал внутри кровью — невидимые раны не затягивались и не исчезали даже со временем. Но эта фраза навсегда надломила что-то внутри. Что-то, что, скукожившись и шипя, всё ещё жило в нём до этого мгновенья.

Но вот сейчас — умерло.

Голос дрогнул. И Драко никак не мог изменить правдивого факта того, что сын увидел промелькнувшую на его лице боль. Боль, которую он не смог скрыть.

— Конечно, Скорп. Я расскажу тебе сказку.

* * *

Когда сказка была рассказана — трижды и всякий раз с новыми подробностями — а Скорп посапывал, раскинув руки звёздочкой, Драко выскользнул из детской и тихо прикрыл за собой дверь.

Уходить — вот самая сложная часть проведённого дня с сыном. Прощаться. Пропускать минуты и часы взросления своего ребёнка. Не видеть. Не знать.

И с этим смириться было труднее всего.

Драко спустился по лестнице в гостиную и рухнул на диван. Книги, которые раньше были разложены буквально повсюду, теперь переместились на полки и стеллажи — подальше от детских любопытных рук и режущихся зубов Кляксы — пушистой, пятнистой таксы, любительницы разрушений.

И лишь одна лежала на журнальном столике, открытая на середине.

Драко потянулся, разминая затёкшие мышцы после сидения в неудобной позе рядом со Скорпиусом, и взял её в руки, чтобы скоротать ожидание.

Перевернув лицевой стороной к себе, Драко увидел название:

«Как воспитывать ребёнка родителю-одиночке».

Он пролистал страницы, на которых повсюду на полях были разбросаны комментарии Гермионы, просмотрел оглавление. И всё было лишь о том, как справляться с ролью родителя, когда ты — единственный взрослый в жизни ребёнка.

И это задевало.

После их расставания Драко съехал из маленького дома Гермионы с тайной комнатой в подвале, которая теперь была завалена игрушками, средствами передвижения всех видов — велосипед, ролики, самокат, скейтборд, детская метла, — Скорпиус был фанатом скорости. Но несмотря на то, что жил он теперь в квартире неподалёку, забота о ребёнке была разделена между ними поровну.

Драко не забирал его к себе, чтобы не рушить привычную среду, но сам приходил к мальчику через день. Он искренне верил, что является хорошим партнёром для Грейнджер даже в такой ситуации — когда сам он был разбит и практически уничтожен, — но, видимо, она считала иначе.

На улице за дверью послышались шаги, и Драко поспешил открыть, впуская Гермиону со спящей, явно вымотанной Кляксой на руках.

— Привет, — сказала Грейнджер, проходя в дом и кладя щенка на лежанку возле дивана. — Скорпиус в порядке?

Драко взял с вешалки пальто и шарф.

— Да, недавно уснул.

— Спасибо. — Гермиона вновь поднялась и посмотрела Драко в глаза. — Есть что-то, что мне нужно знать?

Их кодовая фраза для передачи ребёнка из рук в руки.

— Он хочет, чтобы я тоже присутствовал на праздновании Дня всех влюблённых.

— Но это мой день. — Гермиона сняла куртку и повесила на крючок, положила сумку на привычное место и бросила ключи на полку возле входа — всё те же, с брелоками в виде книги и остроконечной шляпы. — Разве нет, Драко?

И наконец остановилась напротив — близко, слишком близко, так что в ноздри Драко тут же проник аромат сливы и мёда. Он зажмурился, стараясь не утонуть в воспоминаниях, как часто это бывало в последнее время.

Определённо, упорство Скорпиусу досталось от неё.

— Да, я так и сказал Скорпу, но он спрашивал, люблю ли я тебя и влюблён ли, и почему другие родители идут вместе, а мы — нет. И чем он хуже. — Драко не знал, зачем говорил всё это, но рана зудела, кровоточила, и он надеялся, что Гермиона сможет её залатать. Хотя бы на время.

— И что ты ответил?

— Что не всегда люди расходятся из-за отсутствия любви.

Она нахмурилась.

— А про праздник?

— Что пойду, если ты не будешь против.

— Это нечестно, Драко, — выдохнула она. — Теперь, если я откажу, то буду плохой матерью. Но это мой день и моё время.

— Я знаю, но если хочешь, возьми один из моих дней, а я просто ненадолго присоединюсь к вам на празднике. Обещаю, что не буду мешать. Такой вариант тебе подходит?

Он не знал, что ещё предложить. Гермиона и компромиссы — это всегда была сложная тема. Она хотела либо всё, либо ничего и раздражалась, когда что-то шло не так, как она задумала.

— А вдруг я хотела провести этот день с кем-то? Всё-таки праздник влюблённых.

— А ты хотела? — он не затаил дыхание и не метался в собственной черепной коробке из угла в угол от страха услышать ответ, который разобьёт ему сердце. Драко просто ждал, зная, какой властью на самом деле обладает Грейнджер.

Властью над всем. Над ним.

— Нет.

— Вот и славно.

Малфой накинул пальто и шарф и вышел прямиком в темноту зимней ночи. Ему хотелось кричать. Орать до разрыва глотки, до кровавых слюней. Вырвать из жизни тот день, когда Поттер без спроса ввалился в его кабинет и попросил найти Грейнджер.

А потом аккуратно пришить его обратно — но только иначе. Правильно. Нужными гранями к нужным, и чтобы ни единой ниточки не торчало.

Может быть, тогда этот дом всё ещё был бы его домом.

А эта семья всё ещё была бы его семьёй.

* * *

Его ждала пустая квартира. Полумрак и покой, который для него стал синонимом одиночества. Пока рос Скорпиус, Драко не знал ни единого спокойного дня — колики, зубки, разбитые колени и «Папа, почини».

Крики, просьбы, требования, топот ножек, игры — много игр — и попытки накормить, почти всегда заканчивающиеся овощным пюре, размазанным по стенам.

Скорпиус стал неожиданным, но самым приятным подарком судьбы. Они с Гермионой только начали привыкать к тому, что теперь принадлежали друг другу, когда оказалось, что она беременна. И они оба с головой ушли в новую для себя роль — в родительство. Изучая информацию, дополняя друг друга, в уважении и любви они создали партнёрство, в котором было комфортно и тепло.

А потом они же его и разрушили.

И вот он здесь — в полупустой и тёмной квартире с одной спальней и плесенью в углу ванной комнаты — вспоминает о том, как всё начиналось.

Сказкой.

Про Следопыта, который прошёл тысячи дорог, выискивая чайные листочки, оставленные специально для него, и всё же нашёл свою красивую и очень умную ведьму.

Вопрос в том, где потерялось «долго и счастливо»?

Малфой прошёл к кухонному уголку, спрятанному за тонкой деревянной перегородкой, и взмахом палочки подогрел воду в чайнике. В шкафу пряталась собственная коллекция чаёв, и если Гермиона предпочитала зелёный, то Драко больше нравилось пить крепкий чёрный, после которого спать он мог разве что через несколько часов.

Именно поэтому рука потянулась к травяному — ромашка, мята и сушёная цедра должны были — нет, просто обязаны — успокоить его нервную систему, но, скорее всего, чай станет лишь подорожником, приложенным к открытому перелому. Эдаким символом помощи, от которого в действительности не было никакого толка.

И он не мог не задумываться, не стал ли сам этим подорожником для Гермионы в их родительстве?

Могли ли они обходиться без него? Или… хотели ли?

Чай медленно заваривался, отдавая воде цвет и вкус, а Драко наблюдал, как оттенок меняется в сторону серовато-коричневого. В голове непрошено возникали картинки — день, когда он узнал, что скоро станет отцом. Их маленький мир, в котором не было ничего и никого, — безопасность, окружавшая каждый их вдох. Любовь.

Перенос идеальности на реальность с помощью кальки — практически невозможно найти отличия. Конечно, иногда они ругались. Уставшие от детских криков, неопытные, где-то даже наивные — но они проходили этот путь, стараясь не ранить друг друга. Стараясь беречь.

Трещины пошли позже. Уродливым узором, растекаясь по жизни, они проникали в саму суть вещей, испещряя её мелкими рытвинами и ямками, делая всё вокруг хрупким и недолговечным. После похищения Гермиона и Драко вели закрытое, уединённое существование, игнорируя всё происходящее вне их кокона. Но однажды, когда Скорпиусу только-только исполнилось четыре года, Гермиона решила, что душевные шрамы больше не беспокоят её, и постепенно начала выходить в свет, общаться с людьми, восстанавливать потерянные связи.

И Драко был рад за неё. Сначала.

Но Гермиона отсутствовала всё чаще: теперь она дружила с Пэнси и Дафной — жёнами Тео и Блейза, с которыми то и дело где-то пропадала; часто общалась с Луной и Невиллом, искала работу в новой для себя сфере — детском образовании — и вообще вела активную, наполненную разными событиями жизнь.

Вот только стоило ей выйти за дверь, как сердце Драко начинало отбивать нервный ритм тревоги в груди, а дыхание сбивалось. Он физически ощущал, как паника прорастает внутри, и ничего не мог с этим поделать.

Ему казалось, что она однажды выйдет из дома и пропадёт навсегда — как его мать. И множество мыслей, переворачивая сознание, бились за экранное время, но самая главная, прожорливо уминающая его нервные клетки, неоновой вывеской сияла в самом центре: ещё раз ты её не найдёшь. Сказок не бывает.

Драко старался подавить это в себе, вырвать с корнями и сжечь в адском пламени, как её прошлое когда-то, но… не получалось.

Он был любящим мужем и отцом маленького белокурого мальчика, и в этой роли мог если не всё, то многое. Но Драко Малфой больше не был Следопытом. А значит, даже оставь она тысячу подсказок и сотни тропинок, посыпанных чайными листьями, — он не сможет её отыскать.

И постепенно его страхи пробирались внутрь кокона, вызывая споры и скандалы. Он всё чаще просил её остаться дома, она всё чаще намеренно не возвращалась допоздна, чтобы избежать новой ссоры. Гермиона ощущала это давлением, попыткой ограничить её свободу, а Драко не сумел найти нужных слов, чтобы объяснить, какие демоны мерещатся ему в каждом её отсутствии.

И однажды всё рухнуло. Они ругались — Гермиона отстаивала своё право на полноценную жизнь, а Драко в очередной раз пытался вернуть их реальность в ту идеалистическую эру, когда их двоих было достаточно. Очередная ночь, когда на сон оставались лишь обрывки времени.

В коридоре послышался топот детских ножек.

А вскоре показался и Скорпиус — с красными от слёз глазами.

— Мама, почему папа кричит? — спросил он тогда, и Драко запомнит это на всю жизнь. — Мне страшно.

Огонь, появившийся во взгляде Грейнджер, и сжёг в итоге их «вместе». Уже в тот миг Драко понимал, что всё изменится. Так и случилось. Через несколько недель томительного ожидания и хождения вокруг да около — она-таки выбрала быть собой. Храброй львицей.

— Драко, ребёнок не может расти в такой обстановке. Давай разведёмся.

Конечно, она завернула это в оболочку предложения, но Драко знал, что всё уже решено. Гермиона не терпела компромиссов, и в тот день эта её черта оставляла Малфоя где-то за бортом её бытия.

Он тряхнул головой, стараясь вернуться в здесь и сейчас.

Руки потянулись к чашке в стремлении найти хотя бы каплю тепла.

Но чай уже остыл.

Сто тысяч вольтНад больной головойИ в глазах пеленаИ волна, и волна, и волна

* * *

В день, когда календарь показывал число четырнадцать — обведённое красным сердцем детской рукой — Драко проснулся с похмельем. Их пятничные встречи с Ноттом и Забини, на которых раньше обсуждались биржевые котировки и инвестиции, Тео прозвал «вечерами малфоевского нытья».

Они не жаловались и не насмехались. Оба считали свои браки счастливыми: Тео женился на Дафне сразу после школы, Блейз — после десяти лет вольной жизни и случайных связей на разных континентах — остепенился рядом с Пэнси Паркинсон. Крах семьи Малфоев, казавшейся незыблемой, стал для них тревожным сигналом. Драко не сомневался: теперь они заваливают жён вниманием, боясь повторить его судьбу. А сам он, застряв в бесконечном трауре, чувствовал себя дряхлой развалиной в молодом и здоровом теле.

В эту пятницу атмосфера с самого начала была напряжённой — каждый звук, вылетавший из их ртов, распадался на миллиарды кусочков и звенел невыносимой фальшью, оставаясь долгим эхом в ушах.

В конце концов Драко не выдержал:

— Что случилось? Вы оба ведёте себя странно.

Тео и Блейз переглянулись, будто решая, кто из них возьмёт на себя бремя вестника. И в этой своеобразной гляделке Нотт сдался первым и со вздохом обречённости проговорил:

— Гермиона хочет переехать в Амстердам…

Видя, что Драко никак не реагирует, Тео в своей привычной манере любителя сглаживать углы начал тараторить:

— Понимаешь, ей там предложили работу — в отделе детского образования — и она… ну ты же знаешь, что она хотела построить карьеру, да и Скорпиус уже довольно большой, и вот она, похоже, решила, что упускать такую возможность глупо, и в общем… она рассказала Дафне и Пэнси и пока не готова делиться с тобой, видимо, переживает, что ты будешь против и не разрешишь забирать Скорпа, а без него она, конечно же…

Драко слышал, как слова заполняют комнату, кружат между книжными полками гостиной поместья Ноттов и оседают частицами пыли и прошлого на дубовые плинтусы, но суть ускользала. Всё это не имело смысла.

— Амстердам? — всё, что он мог выдавить из себя.

Время застыло и скукожилось, покрываясь морщинами сожалений, пока Драко пытался уложить мысли стопочкой в нужном порядке.

— Ты как? — Блейз вглядывался в друга. — Мы не были уверены, что говорить тебе — хорошая идея. В конце концов, Грейнджер сама должна была сообщить такие новости.

Новости. Вот и всё, чем это было. Теперь книга, на которую он наткнулся в её доме, странное нежелание проводить время вместе и прочие недоглядки и перевздохи, которых было достаточно за последние недели, наконец обрели смысл.

— Плесни ещё виски, Забини, и не задавай тупых вопросов, — Драко не знал, что делать с полученной информацией, но точно знал, как перестать об этом думать.

Плата за временное равнодушие пришла в виде отвратительного вкуса во рту и невыносимой головной боли. Красное сердечко, кричащее о данных ранее обещаниях, только сильнее распаляло жгучее желание накрыться с головой одеялом и провалиться в сон — лучше сразу до следующей жизни, в которой он всё сделает правильно. Если только поймёт — как.

Он потянулся к прикроватной тумбочке и выдвинул ящик. Внутри ждал «набор джентльмена»: антипохмельное, маггловский обезбол и вода. Спасибо Малфою из прошлого за заботу. Усевшись в постели и отбросив с лица засаленные пряди волос, он проглотил и то, и другое.

Что бы ни происходило, как бы тяжело ни было, Скорпиус получит лучшую версию отца — сегодня и в любой другой день.

* * *

Наивно было на это рассчитывать.

Драко держался, пока выбирал со Скорпиусом лучшую лошадку на карусели. Держался, стоя рядом с Гермионой и махая сыну каждый раз, когда тот проносился мимо. Держался, пока добрый старичок с глубокими морщинками у глаз наматывал на палочку облако фиолетовой сахарной ваты. И даже когда Скорпиус, объевшись сладким, выпрашивал арахис в карамели, обещая съесть его «как-нибудь потом».

Всё это время Малфой улыбался, искренне дорожа каждой минутой. Даже влюблённые парочки, снующие повсюду и выставляющие чувства напоказ, не вызывали в нём привычного укола потери.

Разлом случился у киоска с горячим шоколадом. Гермиона с вежливой благодарностью забирала бумажный стакан. Её глаза светились теми самыми лучиками, которые Малфой так любил. В медовых радужках отражались алые шары-сердца, а сама она щурилась, отыскивая взглядом новое развлечение. У её ног нетерпеливо крутился Скорпиус, то и дело пытаясь сдёрнуть сползающую на глаза шапку.

— Мам! — От обилия людей и сладостей Скорпиус был сам не свой. — Колесо! Пошли на колесо! Будем смотреть на человечков и угадывать, кто из них дядя Блейз, а кто — тётя Пэнси!

Малыш вцепился в полы пальто Гермионы и потащил её в толпу. Она пошла за ним, смеясь и не оглядываясь на Драко. В этой идиллии он — лишний, забытый — выдал самый незрелый вопрос из возможных:

— Значит, ты решила забрать моего сына и уехать в другую страну?

Тон, которым это было сказано, пополнил список вещей, за которые Драко себя ненавидел. Голос высокомерного, капризного мальчишки из прошлого. Гермиона обернулась, и лучики в её глазах погасли, спрятавшись за тенью тревоги.

Между ними проходили люди, держась за руки и смеясь, а они оба зависли в параллельной реальности, из которой выкачали всю радость, оставляя лишь недомолвки и страх.

— Откуда…?

— Мне нужен ответ, Грейнджер.

— Ты не можешь стоять вот так и требовать каких-то ответов, Драко. Не то место и не то время, — в голосе поселилась обречённая усталость.

— Мне нужен ответ, — высвобождая всех внутренних демонов, настаивал он.

— Мам, пап, ну пошлите на колесо, — канючил Скорпиус, всё ещё пытаясь утащить Гермиону в нужную сторону за край пальто.

— Да, я думаю об этом, — она подняла нос выше, готовясь обороняться. — И когда ты ведёшь себя так, это не кажется плохим решением.

Слова задевали, вновь вскрывая старые, незажившие раны.

— Что ты хочешь сказать, Грейнджер? Что я плохой муж? Это мы уже выяснили — ты развелась со мной. Но плохой отец? По твоим словам выходит, что Скорпу будет лучше без меня.

Он этого не хотел, но голос становился всё громче, эмоции вырывались, и Драко уже не видел ни людей вокруг, ни опущенный взгляд сына, ни отчаяние, забравшееся чёрточкой между бровей бывшей жены.

— Прекрати, Драко, пожалуйста.

— Нет, скажи, я что, плохой отец?

— Мааам, — крик Скорпа на мгновение погасил искорки ссоры. — Там тётя Пэнси и Лиза. Можно я пойду? Пожалуйста?

Они оба понимали, что застряли посреди чего-то грязного и уродливого, где ребёнку было не место, поэтому, когда Пэнси помахала им, перекладывая спящую дочь с одного плеча на другое, Гермиона кивнула:

— Ты можешь идти, но веди себя хорошо, не кричи громко и не буди Лизу.

— Ура! — воскликнул Скорпиус.

— Я серьёзно, — добавил Драко. — Если, как в прошлый раз, разбудишь Лизу, потому что тебе скучно и не с кем играть, тётя Пэнси разозлится. А страдать в итоге дяде Блейзу. Пожалей старика.

— Хорошо, — уже на бегу ответил Скорп, маневрируя между людьми и продавцами шариков.

Когда они остались вдвоём, Гермиона повернулась к нему и приблизилась, отказываясь устраивать сцену.

— Мне жаль, Драко, что ты узнал всё так. Я понимаю, что ранила тебя. Пожалуйста, давай поговорим спокойно.

Рациональная часть твердила: соглашайся на всё, будь вежлив, выторгуй время со Скорпиусом или уговори её остаться. Но другая часть — озлобленная, обиженная — рвалась наружу, и Драко не мог её унять.

— Тебе жаль? — Он тоже сделал шаг вперёд, оказываясь достаточно близко, чтобы можно было пересчитать длинные, изогнутые ресницы на её печальных глазах. — Я узнал, что ты хочешь забрать моего ребёнка — моего единственного сына — в страну тюльпанов и засоленной селёдки, от друзей! От друзей, Грейнджер. Сколько времени ты уже думаешь об этом?

Детские воодушевлённые крики и музыка доносились до них радостным трепетом и, натыкаясь на стену незамыленной, ничем не приукрашенной боли, рассыпались на осколки. Гермиона не смотрела на него. Отвернув голову, она пустила взгляд бродить по чужим эмоциям, но Драко понимал: на самом деле мысленно она находилась где-то далеко отсюда.

— Ты пытаешься удержать меня, Драко.

Голос её был пропитан таким количеством горчащего отчаяния, что руки его моментально похолодели, а страх иглой прошивал чёрными нитями само сердце.

— Я не понимаю…

— Рядом с тобой я… — Гермиона медлила, проваливаясь внутрь себя, туда, куда он не мог последовать за ней. — Я боюсь, что однажды ты тоже захочешь запереть меня где-то в тепле и уюте, скрывая под слоями заботы.

— Но…

Гермиона уже не слышала. Глаза остекленели под оболочкой солёных, непролитых слёз.

— Ты запрёшь меня, Драко, и будешь приносить завтраки, обеды и ужины на подносе, будешь гладить по голове и повторять, что рядом с тобой я в безопасности, а там — в большом, страшном мире — со мной может случиться что угодно.

— Я никогда не запирал тебя, Гермиона. О чём ты говоришь?

Холод поднимался от ладоней к плечам, ледяной цепью сковывая грудную клетку. В животе рождалась мелкая, тошнотворная дрожь, челюсти сводило судорогой. Драко казалось, что он больше никогда не согреется. Что тепло — наравне с неискренним «долго и счастливо» — лишь сказка, которую шепчут детям перед тем, как потушить свет.

— Я не могу оставаться здесь и ждать, когда ты станешь новым Александром. Когда ты похитишь меня и увезёшь на край мира, даря мне ту самую безопасность.

Лёгкие перестали наполняться кислородом, Драко давился её словами, не желая переваривать, отказываясь принимать.

— Я не хочу, чтобы ты стал таким, Драко, и поэтому мне нужно уехать.

Он слушал её, но не слышал. Его Гермиона никогда не сравнила бы Драко с человеком, который похитил её много лет назад, спрятал в старом поместье и удерживал силой. С человеком, которого он убил ради неё. Чтобы она могла больше никогда и ничего не бояться. Но женщина перед ним больше не была «его» Гермионой.

И что же выходило?

Теперь Малфой был тем, кого она боялась?

— Почему ты думаешь об этом?

Солёная капля всё же собралась в уголке её глаза и сорвалась вниз, оставляя дорожку на румяной от прохлады щеке. Гермиона быстро заморгала, пытаясь отогнать влагу. Горячий шоколад в её руках остывал — она так и не сделала ни глотка.

— Каждый раз, когда я выходила из дома, ты страдал, Драко. Думаешь, я не видела? Ты придумывал любые предлоги, лишь бы я осталась. Ты чёртов собственник!

Её голос звенел в ушах, выжигая всё остальное. Смотреть на влажный след её тоски на коже было невыносимо. В её словах была правда, но эта правда была вывернута наизнанку. Только сейчас до него дошло, каким он казался ей всё это время.

— Гермиона…

Не в силах сдержаться, он поднял руку и коснулся её лица, ласково стирая улики их рухнувшего брака. На мгновение — всего на вдох — она прижалась к его ладони и прикрыла глаза, будто отчаянно тоскуя по этой близости.

— Я никогда не был собственником.

Она усмехнулась.

— Ну… ладно, я собственник. Но всё совсем не так.

— А как же? — Гермиона смотрела на него не отрываясь, силясь понять, и ему стало казаться, что ещё не слишком поздно.

Он лихорадочно соображал, как уместить в пару фраз всё, что рвалось наружу. Как убедить её, что он никогда не хотел становиться ожившим призраком из её кошмаров. Но тишину нарушил подошедший Блейз.

— Привет! — Друг переводил взгляд с Гермионы на Драко. — Что вы тут стоите? Где Скорпиус?

Гермиона отошла от Драко, разрывая возможность всё исправить и починить.

— Скорп с Пэнси, наверное, уговаривает её подняться на колесо обозрения.

— Нет, не со мной, — подруга показалась за спиной Забини, держа дочь за руку. — Когда он шёл от вас ко мне, Лиза как раз проснулась, я отвлеклась, а когда вновь подняла голову — его уже не было.

— ЧТО? — крик Драко пронёсся по толпе, выворачивая любопытные головы.

— Я подумала, что он вернулся к вам, — Пэнси оглядывалась, выискивая взглядом красную курточку. — Мне показалось… я видела его возле Гермионы…

Время расщепилось, превращаясь в рудимент истории. Стаканчик выскользнул из ладони Гермионы, полетел вниз, разрывая воздух липкими брызгами, и глухо ударился об асфальт.

Громкий, пронизывающий крик Лизы разорвал пространство.

Пэнси судорожно подхватила её на руки, прижимая к себе, бормоча что-то бессвязное. А время продолжало отказываться идти дальше. Зависшее посреди трагедии, оно растягивалось и расширялось, позволяя панике занять каждый свободный уголок души. Не оставляя ни одного места, где можно было бы спрятаться.

— Так, спокойно, — Гермиона собралась быстрее всех. — Пэнси, забери Лизу, ни к чему ей переживать этот стресс. Блейз — найди лавочку объявлений и попроси распространить информацию. Драко… — она повернулась, чтобы командным голосом отдать очередное распоряжение, но он уже не слышал.

Всё то время, пока он отчаянно боялся потерять жену — прокручивал в голове, как она, повторяя судьбу его матери, уходит из дома и больше не возвращается, — Малфой ни разу не подумал, что может потерять сына.

А теперь все страхи гигантской волной опустились на него, закрывая в воронку и унося так далеко от берега, что он больше и не знал, куда грести. Вода — ледяная и солёная — заливалась в нос, рот и уши, толкала его и пинала, поднимала, словно тряпичную куклу, и с силой кидала о камни.

Что если всё то, чего он боялся, никогда и не должно было случиться с Гермионой?

Что если это всегда был он — Скорпиус?

Драко больше не был Следопытом.

Он никогда не сможет его отыскать.

И мы так легко оборвали нить, Ведь легче промолчать, чем проговорить.Легче всё замять и молча уйти,Так и не узнав, что нам по пути.

* * *

— Драко!

Взгляд постепенно фокусировался на фигуре, склонившейся перед его лицом. Пошевелив рукой, он нащупал шершавую холодную неровность; в голове стоял плотный туман, скрывающий путь к пониманию ситуации.

— Драко, — голос Гермионы, потерянный и испуганный. — Что с тобой?

Её волнистые локоны спадали на его плечи и грудь, пока карие глаза исследовали каждый дюйм его тела.

— Не поранился?

Только сейчас Драко понял, что лежит на асфальте, пока холод заползает под полы пальто и проникает сквозь крупную вязку свитера.

— Что случилось? — голос был неестественно хриплым.

— Если коротко: Скорпиус пропал, а ты, узнав об этом, упал в обморок.

Человеческая толкотня, надоедливая попса о любви и вечности, запах блинчиков с нутеллой и жареных орехов — всё это возвращало его в действительность. День всех влюблённых, ярмарка, радостное возбуждение сына, нелепая ссора, которую он начал, потому что не мог молчать, и пропажа. Главное, на чём нужно было сосредоточиться.

Но мысли разбегались.

И Драко ничего не мог с этим поделать.

— Гермиона, я не смогу.

Она отодвинулась, усаживаясь рядом.

— Чего не можешь? — в голосе прорывалась паника, но она сдерживалась, сжимая кулаки.

— Не смогу найти его. Я больше не Следопыт, Грейнджер.

Её руки оказались на его плечах так быстро, что он не успел сориентироваться. Гермиона сильно тряхнула его, зубы клацнули. Её пальцы впились в дорогую ткань пальто, и Драко увидел, как дрожали её губы, прежде чем она превратила страх в ярость.

— Какая чушь! — Она продолжала трясти его. — Посмотри на меня, Драко! Я спала спокойно все эти годы, зная одно — если Скорпиус когда-то потеряется, ты найдёшь его. Так что поднимай свою задницу с земли и приступай к работе.

— Но…

— Никаких «но», Малфой. — Буря утихала, она больше не держала его, но строгость во взгляде не терпела возражений.

Малфой попытался подняться; стоило ему сесть, как картинка поплыла, вызывая тошноту. Сама мысль о том, чтобы вновь стать тем человеком из прошлого, била его под дых с размаху, заставляя сгибаться и с бульканьем бордово-красной крови где-то внутри кашлять, кашлять и кашлять.

Слащавая музыка сменилась встревоженным голосом диктора: «Вниманию посетителей, потерялся мальчик…»

Что-то про красную курточку и белокурые кудрявые волосы, про возраст и нелепую шапку с помпоном. Но он всё ещё сидел, удерживая голову в ладонях, делая длинные вдохи, унимая панику.

— Я могу хотя бы попросить тебя вернуться домой? Гермиона… я не могу искать Скорпа и переживать, что с тобой тоже может что-то…

Не дав ему договорить, она вытянула руку ладонью вперёд, заставляя его заткнуться:

— Этого не будет, не проси.

Для Малфоя этот момент был воплощением всех ужасов одновременно, но он всё же попытался собраться с силами и дать команду своему скованному страхами телу выпрямиться и устоять на ногах. Один шаг, и его накренило в сторону — он удержался. Ещё один — спина распрямилась. На третьем, превозмогая боль и неуверенность, Драко Малфой стал тем, кем не был уже много лет.

Следопытом.

— С чего нам стоит начать? — Гермиона смотрела на него как на единственный шанс. Как на спасение. И Драко боялся её подвести.

Разум всё ещё включался в решение задачи медленно, неохотно, путаясь и виляя между идеями и домыслами. Профессиональная часть, так долго и бесполезно спрятанная на полке с хламом, твердила не спешить, сосредоточиться и, отбросив эмоции, принять верное решение. Но профи он был когда-то в прошлом, а вот в настоящем, будучи отцом, Драко терялся.

Время шло, а решение не приходило.

— Драко, скорее, — слёзно умоляла Гермиона, переступая с ноги на ногу.

Его взгляд упал на верхушку колеса обозрения, и тут он понял: вот оно. Скорп несколько раз просился на этот аттракцион, всё твердил, что оттуда, свысока, смотреть на людей очень и очень весело.

Что, если он проскользнул мимо кассира и забрался внутрь кабинки?

— Колесо обозрения, давай начнём оттуда!

Гермиона, не говоря ни слова, рванула в сторону аттракциона. Драко последовал за ней, расталкивая праздную толпу, которая теперь казалась не набором людей, а вязким, удушающим препятствием. Он бежал, а секунды растягивались, облепляя его липким ожиданием, шепча на ухо: «Время уходит».

— Он хотел туда… Он всё время твердил про этих «человечков», которых будет видно сверху, — Гермиона бормотала это себе под нос снова и снова, попадая в такт между сбившимися вдохами.

Очередь у входа в аттракцион была бесконечной. Драко не стал ждать: перепрыгивая через ограждение и игнорируя возмущённые крики и попытки контролёра его остановить, он прорвался к самому входу. Гермиона, не отставая ни на шаг, остановилась рядом и замерла в ожидании.

Кабинки, лениво поблёскивая на слабом февральском солнце, не спешили опускаться; казалось, что колесо просто замерло, насмехаясь над ними.

— Ну же… давайте… быстрее, — молила Гермиона шёпотом.

Взгляд Драко замер на самой низкой точке, где из кабинок выходили радостные посетители ярмарки: влюблённая парочка, играющая в слова; семья с двумя дочками-близняшками; престарелая пара, хихикающая о чём-то своём, недоступном для всех остальных.

Одна кабинка, вторая, третья…

Ничего. Пусто.

Надежда, которую он только что построил, начала осыпаться отсыревшей штукатуркой, оставляя уродливые серые следы на душе. В груди стало тесно. Скорпиуса не было.

— Его нет, Драко! — Крик Гермионы, стоящей рядом, был похож на хруст ломающегося позвоночника. — Его здесь нет!

Она развернулась к нему, и в её глазах, обычно таких тёплых и медовых, сейчас полыхало чистое, незамутнённое безумие. Она ударила его кулаком в грудь — слабо, бессильно, но этот жест был омутом памяти, в который влили воспоминания из третьего курса — оду его трусости.

— Это всё ты! Ты со своими страхами, со своим «я хочу знать ответ сейчас»! Ты не мог подождать? Мог не вываливать на меня всё это дерьмо прямо там, посреди праздника? Скорпиус ушёл, потому что не мог на это смотреть!

Драко стоял неподвижно, принимая её ярость как праведную, на сто процентов заслуженную. Он смотрел, как колесо продолжает свой бег, и понимал: первая тропинка оказалась ложной.

— Что ты молчишь? — она добивала его и не собиралась останавливаться. — Нечего сказать?

Было очевидно, что из этого лабиринта выбраться живым не получится: что бы он ни выбрал, это не станет верным ответом, а скорее заведёт его ещё дальше вглубь — туда, куда никогда не добирается солнце. Он этого не хотел.

«Думай, думай, думай», — вместо этого твердил он про себя, но ничего не приходило. Ни одной здравой мысли, ни одного прозрения.

— Малфои! — голос Блейза прорвался откуда-то издалека. — Малфои!

Драко уже и не помнил, когда кто-то называл их так. Словно они всё ещё были семьёй. Словно они всё ещё были…

Блейз вынырнул из толпы, тяжело дыша. Его лицо, обычно безупречно спокойное, было искажено волнением.

— Там женщина… — Он схватил Драко за локоть, пытаясь перевести дух. — Возле пруда. Говорит, видела мальчика в красном. Он шёл в сторону фонтанов.

Гермиона не стала ждать подробностей. Она сорвалась с места так резко, что Блейзу пришлось отступить. Драко бросился следом, чувствуя, как внутри снова раздувается хрупкий, болезненный шар надежды. Пруд находился в самой отдалённой части парка, там, где праздничные огни ярмарки едва дотягивались до тёмной, затянутой тонкой коркой льда воды.

Они бежали по гравийным дорожкам, и хруст под ногами казался Драко звуком разрушающихся надежд.

— Там! — Гермиона указала вперёд.

У самой кромки воды, спиной к ним, стоял маленький силуэт. Красная курточка ярким пятном выделялась на фоне вдруг посеревшего неба и тёмных деревьев. Мальчик стоял неподвижно, глядя на застывшую гладь пруда.

— Скорпиус! — голос Гермионы сорвался на высокой ноте, в нём смешались облегчение и рыдание.

Она подбежала к нему первой, протягивая руки, готовая схватить, прижать, спрятать. Мальчик медленно обернулся.

Где-то насмешливо кричали птицы, перебивая друг друга, пока сердце Малфоя, совершая кульбит, планировало эвакуацию из грудной клетки. Чужое лицо. Чужие испуганные глаза. Ребёнок, чуть старше Скорпиуса, в такой же ярко-красной куртке, испуганно отшатнулся от незнакомой женщины, которая едва не сбила его с ног.

— Прости, малыш, — выдохнула Гермиона, и её руки бессильно упали вдоль тела.

Мальчик с криком «Маааам!» промчался мимо них прямо в руки удивлённой незнакомки, стоящей неподалёку.

Мир вокруг Драко окончательно потерял цвета. Он остановился в нескольких шагах, чувствуя, как поднявшийся ветер пробирается под свитер, замораживая последние остатки тепла. День сменялся вечером, прокатывая по небу затерявшийся в тучах солнечный шар. Гермиона рухнула на скамью, стоявшую у пруда. Она не плакала — у неё просто закончились силы.

Драко присел рядом, убирая руки в карманы, чтобы в порыве скрутившихся в толстый узел чувств не потянуться к ней ближе.

— Это именно то, чего я боялся, — его голос прозвучал шелестом сухой промёрзлой листвы. — Каждый проклятый день, Гермиона.

Она повернула к нему голову.

— О чём ты?

— Я ждал этого момента всё то время, пока мы были вместе. Я просыпался с мыслью о том, что однажды ты просто не вернёшься. Я караулил тебя как безумный, придумывал сотни причин, чтобы ты осталась дома, чтобы ты была в безопасности. — Он горько усмехнулся, глядя на тёмную воду. — Я так боялся потерять тебя, что превратил твою жизнь в золотую клетку, надеясь, что этого окажется достаточно. А в итоге… В итоге я проглядел его. Своего собственного сына.

Он закрыл лицо ладонями, прячась от стыда. Вываливать это на неё сейчас было плохой идеей, но слова выдавливались против воли, повисая между ними тяжёлой дымкой напряжения.

— Драко, посмотри на меня.

Он не пошевелился.

— Малфой, посмотри на меня! — Она резко дёрнула его за руку, заставляя открыться. — Да, ты облажался. Да, мы оба облажались. Но сейчас Скорпиус где-то там, один. И ему не нужен отец, который оплакивает свои старые травмы. Ему нужен тот, кто найдёт его, что бы ни было на другой стороне весов.

Она придвинулась ближе, вглядываясь в его серые, полные боли глаза.

— И ты тот, кто никогда не смотрел на последствия и не боялся возложенной ноши. Если нужно будет сжечь этот мир, чтобы найти его — сожги, Малфой. Ради него.

Драко смотрел на неё, чувствуя, как слова Гермионы прошивают его насквозь. Паника никуда не делась, она всё ещё клокотала где-то внутри, но сквозь неё начали проклёвываться ростки стальной решимости.

— Назад, — коротко бросил он, поднимаясь на ноги.

— Что?

— Нам нужно вернуться туда, где он исчез. В самую гущу. Мы пошли по ложным следам, потому что поддались эмоциям. Пора включить логику.

В молчании они отправились к палатке с горячим шоколадом. Драко осмотрелся. Скорпиус пошёл к Пэнси, но потом пропал, а значит, что-то в радиусе этого места заставило его передумать возвращаться к родителям, и Малфой мог лишь молиться — маггловским и волшебным богам — что малыш не столкнулся с отвратительной грязью оборотной стороны монеты этого несовершенного мира.

Казалось, что толпа стала ещё плотнее, а музыка — громче. Торопливые переступания Гермионы с ноги на ногу не помогали. Блейз тоже был рядом и ждал указаний. Драко понимал, что ему нужны тишина и пространство. Воздух.

— Забини, — он посмотрел на друга, — попроси очистить ярмарку на десять минут. Пусть передадут по громовещанию о техническом перерыве или чём-то подобном.

Он подошёл ближе, чтобы его слова мог услышать только Блейз:

— Ты умеешь убеждать. Если будет нужно — сделай.

— Ты серьёзно?

— Более чем. Давай!

На уговоры и объяснения не было времени — чуйка била в болезненную точку где-то в сознании, призывая использовать любые методы. Сейчас это было не так важно. Спустя пару минут, наполненных суетой и недовольным гулом, вокруг них образовался вакуум. Диктор по просьбе Блейза объявил о технической паузе, и ярмарка за мгновение превратилась в пепелище счастья.

Опустевшие палатки, взмывающее в небо красное сердце, случайно вырвавшееся из рук, и тишина…

Драко достал палочку и закрыл глаза, извлекая из недр памяти заклинание улучшения обоняния. Выводя руны в воздухе, он ощущал боль в носу и привкус крови на языке. А после в мысли ворвались сотни ароматов. Запах шоколадной пасты и попкорна, хот-догов и варёной кукурузы. Он отсекал всё это слой за слоем, пока не остался один — тонкий, едва уловимый аромат сливы и мёда, тянувшийся от Гермионы, и совсем непримечательный и слабый запах зелёного яблока.

Шампунь Скорпа, которым сегодня утром Гермиона мыла его волосы.

Малфой открыл глаза и прошёл примерно полпути от места, где они ссорились, до того, где стояла Пэнси с Лизой на руках. Он опустился на корточки, касаясь ладонью того места, где, скорее всего, стоял сын. Запах яблока растворился в других и не мог больше ничем помочь, но этого могло быть достаточно.

— Драко? — Гермиона замерла рядом, боясь даже дышать слишком громко.

Он не ответил. Его взгляд сканировал поверхность. Пусто. Грязь. Разлитый шоколад. Позабытая кем-то кукла. Всё не то.

Сдаваться не входило в его планы. Скорпиус был здесь, а значит, что-то должно было остаться. Он ещё раз огляделся, стараясь ухватить как можно больше деталей: карусели, лавочки с безделушками, столики…

Стоп.

Под одним из столов что-то было.

— Смотри, это…

— Шапка Скорпа!

— Не трогай, — Драко оказался там за мгновение. — Ничего не трогай, прошу.

Но Гермиона оказалась там раньше и уже прижимала находку к лицу. Слеза, повисшая на её реснице, сорвалась и упала на шерстяную ткань. Драко опустился рядом и аккуратно забрал шапку из её холодных пальцев. По пятнам и потёртостям он понял, что с большой долей вероятности её отнесло под стол чужими пинками.

— Что думаешь? — ничем не прикрытое волнение пропитало её голос. — Что это значит? Его увели силой?

— Не знаю, Грейнджер.

— В смысле ты не знаешь?

Подняв шапку, он принюхался: запах зелёного яблока и орешков в карамели.

— Скорее всего, он положил шапку в карман, но та выпала.

— Почему ты так решил? — Нахмуренные брови в попытках понять выделяли её среди других людей. Стремление понять — вот что делало Гермиону Грейнджер желанной.

— Пахнет орешками в карамели, которые он пересыпал себе в карман, когда мы запретили есть их сразу.

Драко протянул руку и поднял маленький, покрытый липкой янтарной коркой предмет.

— Вот, смотри… — он показал ей находку. — Тут и орешек.

— Что? — Гермиона склонилась к нему. — Орешки? Думаешь… Драко, там ещё!

Она указала на орешек в нескольких дюймах от места, где они находились.

— Хм… А вот это уже интересно.

Драко поднялся и вместе с Гермионой подошёл к следующему орешку. Взял его в руки, принюхался. Действие заклинания уже сходило на нет, но всё же в карамельном шлейфе он чувствовал нотку яблока и был почти уверен, что этот орешек тоже из кармана Скорпа.

— Там ещё…

Драко сделал несколько шагов в сторону тёмной аллеи, ведущей прочь от каруселей. Там, на краю парапета, лежал третий орешек. Дальше, на спинке скамейки — четвёртый.

— Думаешь… он оставил их для нас?

Дорога уводила их всё дальше от огней ярмарки.

— Он столько раз слушал сказку, в которой очень умная и очень красивая ведьма оставила для Следопыта след из чаинок, что это вполне возможно.

— Его кто-то забрал?

— Сомневаюсь. Орешки разложены старательно, а не кинуты впопыхах.

Они двигались по следу почти бегом. Шестой орешек лежал на развилке, седьмой — у корней старого дуба. С каждым шагом шум праздника становился всё глуше, пока не превратился в едва различимое эхо.

Восьмой орешек оказался на бетонной ступеньке, ведущей к небольшой открытой площади в глубине парка. Здесь не было ни гирлянд, ни киосков. Только голые деревья и пара сломанных фонарей, которые мигали на последнем издыхании, выхватывая из темноты куски реальности.

Они выбежали на середину площади.

Пустота.

Ветер швырнул проигрыш прямо Драко в лицо. Под ногами, в центре круга из прошлогодней листвы, лежал последний, девятый орешек.

И всё.

След оборвался. Вокруг не было ни кустов, где можно было спрятаться, ни дверей, в которые можно было войти. Только ровный бетон и наползающий из глубины парка туман.

— Скорпиус? — позвала Гермиона, и её голос утонул в тишине.

— Скорпиус! — прокричала она вновь.

— Скорпиус?! Сынок!

Гермиона держалась за голову и срывала голос. Но ответом ей было ровное, бесчеловечное ничего.

Драко огляделся, чувствуя, как ледяной холод концентрируется в груди. Скорпиус не мог просто испариться посреди открытого пространства. Орешки закончились именно здесь.

— След обрывается, — Драко посмотрел на свои пустые ладони. — Его здесь нет, Гермиона.

Гермиона стояла в центре бетонного круга, и её фигура, сотрясающаяся от рыданий, казалась совершенной в своей хрупкости. Драко сделал шаг к ней, ведомый инстинктом защитить, закрыть собой от мира, в котором мать могла лишиться своего ребёнка.

Гермиона не обернулась, но чуть склонила голову набок, словно предлагая привычно подойти сзади и, наклонившись, положить подбородок на её плечо, мягко обнимая. Так, как они делали бесчисленное множество раз. Всегда, когда ей требовалась поддержка, Гермиона совершала этот едва заметный жест, и Драко спешил укрыть её в своих руках. Он поднял ладонь, его пальцы замерли в паре дюймов от её лопаток, чувствуя исходящее от неё тепло… Но он так и не коснулся её.

Страх подвести её снова оказался сильнее нужды вновь стать тем, кого она захотела бы. Он просто встал рядом, позволяя их теням слиться на сером бетоне, пока сами они оставались разделены пропастью.

I'll be the fire So I can light up An empty room Just for you

* * *

— Я сделаю это.

Ему не нужно было объяснять. Тишина разливалась между ними холодом отчуждения, пока Гермиона стирала с лица следы горечи.

— Нет.

— У нас больше нет вариантов.

Они всё ещё стояли достаточно близко, так что можно было чуть подвинуть руку, чтобы коснуться её нежной кожи. И в этой близости её отчаяние передавалось ему беспрепятственно, поглощая его собственное, разрастаясь до размеров Вселенной.

— Ты не будешь подвергать себя такому риску, — она повернулась к нему и подняла свои красные от слёз и усталости глаза. — Этот ритуал… Ты можешь пострадать, ты можешь даже умереть.

Гермиона была права. Ещё во времена, когда Скорпиус был крохотной косточкой авокадо у неё в животе, Драко рассказал про один тёмный и старинный ритуал поиска своей крови. Так родители могли найти пропавших детей, братья — сестёр, бабушки — внуков. Но, как и любой тёмный ритуал, он требовал высокую плату, в данном случае — кровь за кровь.

Чтобы кровь Малфоя-старшего могла привести его к Малфою-младшему, её должно было пролиться много. И никто не мог точно знать, сколько именно потребует ритуал. Кто-то полагал, что зависит это от крепости связи, кто-то — от сил самого волшебника. Но что было ясно — поиски могут закончиться смертью.

Тогда Гермиона махнула рукой и попросила больше никогда не рассказывать ей эти жуткие истории. Она смеялась, пряча ледяные пальцы рук на его животе под футболкой, и говорила, что вышла замуж за Следопыта, чтобы никогда не переживать о чём-то подобном.

Так они и оказались в «никогда».

Она — с глазами, из которых исчез весь свет. Он — с душой, дырявой насквозь.

— Ты сказала, что я должен сжечь весь мир, чтобы найти его… — слова давались с трудом; Драко не был ни героем, ни жертвенником.

— Пусть всё горит, Малфой. Но не ты.

Гермиона внимательно смотрела на него, пока он точно так же не мог отвести взгляда от неё. Парадокс. Где бы она ни находилась, как бы далеко от него ни была — его предательские глаза всегда искали её.

— Гермиона, вариантов не осталось, а время уходит.

— Не ты, — её голос сорвался. — Пожалуйста, только не ты.

— Я должен сделать это ради Скорпиуса. — Он не мог смотреть, как её сердце разбивается; ком сдерживаемых эмоций сдавливал дыхательные пути. — Всё будет хорошо, Грейнджер.

— А если не будет?

— Тогда ты просто продолжишь светить, Грейнджер. Как делала всегда. Осветишь ему дорогу домой, даже если меня не будет рядом, чтобы прикрывать тебя от ветра, — порыв ветра унёс его слова. — Твоего света хватит на вас двоих. Просто не дай ему погаснуть из-за моей тени.

— Перестань говорить эту романтическую чушь! — Её кудри метались из стороны в сторону, а руки сжались в кулаки. — Я не хочу без тебя, Малфой! Скорпиус тоже не хочет! Так что не строй из себя мученика и даже не смей умирать! Если ты думаешь, что мне не хватит сил и желания отправиться за тобой на тот свет или в саму преисподнюю, то ты плохо меня знаешь. Я вытащу своего мужа обратно, даю слово, а потом тебе не поздоровится!

Злость закипала в ней острыми гранями, взрываясь в воздухе, а он смотрел на неё не отрываясь, находя внутри череду смешанных чувств. Её неаккуратно брошенные слова — «её муж» — были заманчивыми и болезненными; всё это смешивалось в груди, превращаясь в пятно надежды.

— Мы в разводе. Просто напоминаю.

Её шоколадные глаза врезались в его ледяные, и мир погас. Времени больше не было.

— Сделай это.

Она не просила. Требовала. И Драко знал, чего ей стоили эти слова. Он осмотрелся, отмечая, что они всё ещё одни в удалённом уголке парка, и достал палочку. Заклинание, выученное специально на такой случай, жгло нёбо, рассыпаясь пеплом во рту.

Прислонив кончик древка к запястью, Драко шептал слова, чувствуя, как кожа с треском расходится и по пальцам струится густая алая кровь. Жгучая боль пронзила мысли насквозь, язык заплетался, слова не шли.

— Драко, — Гермиона суетилась рядом, — капли уходят вдаль!

Он продолжал снова и снова складывать звуки в слова, пока кровь, ведомая заклинанием, прокладывала дорогу к их сыну.

— Мне нужно бежать, — она уже делала первый шаг, удаляясь, как призрачная мечта. — Я вернусь за тобой, Малфой.

Стараясь ни на секунду не отвлекаться, он кивнул. Болезненный жар от глубокой раны поднимался к плечу, парализуя.

Гермиона остановилась на краю бетонного круга. Обернувшись всего на мгновение, она крикнула: — Дождись меня!

Малфой не мог посмотреть на неё, не мог, возможно, в последний раз в своей не такой уж долгой жизни проследить за ней взглядом. Она уходила. И, возможно, это и являлось его истинным кошмаром — в итоге так и не узнать, нашла ли она их сына и вернулась ли к нему.

Площадь медленно, но неумолимо заполнялась бесцветным одиночеством. Драко оставался. Теперь всё его существование сводилось к одной точке — к пульсации в запястье, которая постепенно затихала, отдаваясь в теле глухими ударами.

Время больше не измерялось минутами. Оно измерялось слогами заклинания, которые он продолжал и продолжал складывать, боясь сбиться с ритма.

Становилось темнее. Сумерки густели, превращаясь в засохшую на краю страницы чернильную массу, мигающие до этого фонари сдались окончательно, погружая мир под его ногами в чёрно-серые оттенки. Холод постепенно занимал всё пространство, сковывал мышцы, заставляя пальцы на палочке неметь. Его губы синели, становясь чужими и непослушными, но он всё шептал, всё выталкивал из себя звуки.

Кровь продолжала течь, и с каждой новой каплей, убегающей вдаль, Драко чувствовал, как мир вокруг него неуловимо меняется. Очертания деревьев расплывались, далёкие звуки города и машин переставали доходить до его ушей, иней, вызванный тёмной магией, постепенно покрывал шершавую ткань его свитера.

Он всё стоял, хотя колени слабели, а разум то и дело соскальзывал в вязкое забытье. Страх, что он сломается раньше, чем Гермиона добежит до конца следа, нарастал, заполняя грудную клетку тревогой. Преодоление. С каждым выдохом оно требовало всё больше усилий. Он не просто произносил слова — Драко вырывал их из пустоты, в которую превращалось его сознание.

Дыхание замедлялось. Он больше не чувствовал холода, и это пугало сильнее всего. Это означало, что тело сдаётся. Но он не позволял себе упасть, вцепившись в ускользающую нить заклинания, надеясь, всецело и безнадёжно надеясь, что Гермиона уже совсем близко. Что Скорпиус уже слышит её шаги.

А кровь всё текла, забирая силы, пока он, пошатываясь, продолжал быть для них двоих маяком посреди наступающей ночи. Маяком для его семьи.

Всё закончилось неожиданно. Рана зашипела, затягиваясь, смрад подгоревшей кожи забирался в лёгкие. Драко перестал шептать заклинание, зная, что это конец всего. Либо кровь соединилась с кровью, и Гермиона нашла Скорпа, либо это стало невозможным по причинам, о которых он думать не хотел.

Двигая занемевшими, непослушными ногами, он шаг за шагом пробирался по уже потемневшему и впитавшемуся в бетон следу. Тело штормило, но впереди виднелись деревья, и Драко шёл и шёл вперёд.

Казалось, потребовалась целая вечность, чтобы преодолеть полосу света и оказаться в густо засаженной роще. Он облокотился на ствол и, тяжело дыша, оттолкнул себя, чтобы пройти ещё чуть-чуть.

Мимо одного дерева. И ещё одного.

Ступня, зацепившись за торчащий корень, осталась позади, когда его тяжёлое, ослабленное тело полетело на заледеневшую прошлогоднюю листву. Он не слышал грохота падения; грудь и живот саднило, на зубах хрустела грязь. Сделав глубокий вдох и постаравшись сфокусироваться, он встал на колени и медленно, подтаскивая себя по земле, пополз дальше.

Зрение путало и обманывало, кровавый след, смешанный с тенями, стал едва различим, но Драко не мог остановиться. Ему нужно было убедиться, что Гермиона не сбилась с пути и добралась до Скорпиуса вовремя, что он всё сделал правильно.

Руки царапались о ветки и мусор, пальто многотонным якорем утягивало его назад, но он продолжал двигаться.

Где-то впереди горели фонари; свет расфокусированной картинкой подрагивал в его глазах. Он больше не чувствовал ни холода, ни тепла, ни боли. Драко даже не помнил, зачем и куда он ползёт. Сознание, притуплённое кровопотерей, твердило неумолимо и бесконечно:

ПОЛЗИ.

И он полз и полз, передвигая нелепое тело.

— Папа! — детский голосок, разрывая барьеры равнодушия, протискивался в сознание. — Мама, посмотри, там папа!

Сердце, уже почти позабывшее, что нужно биться, вновь встрепенулось в груди. Этого хватило ровно на то, чтобы он чуть приподнял голову и увидел… их.

Гермиона со Скорпом на руках — живым и хихикающим — бежала к нему. За их спинами виднелось длинное деревянное здание и красные отблески зашедшего за горизонт зимнего солнца.

Они оба бежали к нему.

И этого оказалось достаточно.

Маяк потух, исполнив свою миссию. Мгновение — и стало темно.

In this dark time Could you take my hand? You hold my heart Hold it close until the end.

* * *

Драко мечтал жить без боли, мечтал жить без страха. Думал, что в месте, где этого не будет, останется только гладь бесконечного спокойствия.

Когда он очнулся, свет не бил сквозь прикрытые веки, не было слышно ни шума голых веток деревьев, бьющихся ветром друг о друга, ни голосов. Драко не чувствовал боли, но и облегчения не пришло. Рука не зудела, язык не присох к нёбу.

Если бы его спросили, что он чувствует — он бы не смог ответить.

Пошевелив пальцами, Драко всё же открыл глаза и утонул в серости. Вокруг вязкой субстанцией было разлито ничего. Безжизненное, бесцветное ничего. Он попробовал встать. Под ногами не было ни земли, ни пола — лишь какая-то упругая плотность, которая держала его вес, но не издавала ни звука. Ни шуршания подошв, ни эха. Драко сделал шаг, другой, ожидая, что вот-вот наткнётся на стену или дверь, но пространство лишь равнодушно раздвигалось перед ним.

Он пошёл быстрее, но отсутствие ориентиров превращало движение в иллюзию. Ему казалось, что он стоит на месте. Вес переносился с ноги на ногу всё быстрее, но дыхание не сбивалось.

Драко сорвался на бег.

Бежал долго, но боль не отражалась в мышцах. Ускорялся, пытаясь обмануть ловушку бесконечности, вырваться за её пределы, но серость была везде. Он сам был ею.

«Так вот оно что», — мелькнуло ледяным осознанием.

Он ведь именно об этом просил. Когда закрывал за собой дверь их общего дома, когда подписывал бумаги о разводе, когда запрещал себе смотреть на колдографии Скорпиуса по вечерам. Он мечтал жить без боли. Он думал, что страх — это яд, от которого нужно очиститься.

И вот он очистился.

Дни, которые он проводил в своей обшарпанной тихой квартире, ожидая редких встреч с сыном, теперь обрели форму. Они и были этой серостью. Каждая минута, прожитая «ради собственного спокойствия» без семьи, теперь стояла перед ним бесконечным пустым ничем.

В его идеальном мире без страха не оказалось самого главного — жизни. Потому что жизнь состояла из множества таких разных, зачастую рваных, неидеально подходящих друг другу частиц: из свадебного танца под дождём, первого падения сына и громких слёз, из блинчиков на завтрак и коллекции чая, из сказок и даже дурацких ссор. Убери один кусочек — и ничего не останется.

Драко остановился. Тишина давила на него. Хотелось разбить её на триллиарды блестящих осколков и выбраться.

— Грейнджер! — закричал он, но звук так и не покинул его губ. Словно бы упал внутрь, не встретив воздуха.

Малфой понял, что если останется здесь ещё на мгновение, то сам превратится в ничто, в забытье, в утопию. Растворится, как капля воды в океане.

— Нет! Нет, нет, нет! — Драко не слышал себя, но чувствовал, как горло раздирает спазм.

Он начал колотить кулаками воздух. Сначала это были точные, сильные удары, но вскоре они превратились в беспорядочную, безумную молотьбу. Он бил пустоту, надеясь нащупать хотя бы одну трещину, хотя бы один острый край, который заставил бы его вновь чувствовать. Он хотел боли. Он жаждал, чтобы костяшки разбились в кровь и грудная клетка горела от нехватки кислорода, но кулаки беспомощно проваливались в вязкую, податливую гущу.

Он метался в этой вакуумной ловушке, задыхаясь от бессилия. Драко падал на колени, снова вскакивал, терзал ногтями собственные ладони, пытаясь разорвать кожу, но тело оставалось неуязвимо мёртвым.

— Верни меня! — его беззвучный вопль пульсировал в висках. — Я не хочу спокойствия, не хочу забытья! Я хочу их рядом!

Он выл и скулил привязанной к дереву псиной, которая наблюдала за уходящим вдаль человеком. Драл волосы на голове и кусал губы в кровь. Всё это безумие, свалившееся на него, выжигало остатки веры в возвращение обратно.

Когда отчаяние достигло своего предела, «ничего» неожиданно лопнуло, словно последняя ниточка перетянутого от тяжести каната. Раздался треск, мир покачнулся, ноги подогнулись, и он упал. В лёгкие ворвался настоящий, едкий воздух с привкусом больницы. И с этим вдохом вернулась вся боль мира, которую он так долго пытался изгнать. Она ударила по нервам раскалённым железом, вырывая его из серого плена обратно в реальность, где его, возможно, уже не ждали.

Ощущая под спиной шуршание жёсткого больничного белья, он выдохнул. Наслаждаясь щекотанием воздуха, мягко обволакивающим голые участки кожи, Драко не спешил открывать глаза. Как можно осторожнее он пошевелил правой рукой, чувствуя повязки на месте пореза и тянущую тупую боль.

Рядом что-то шевельнулось, и тогда Драко всё же разлепил веки, сразу же ныряя в тёплый свет от небольшой прикроватной лампы — за окном, распоряжаясь правом жизненного порядка, расположилась зимняя ночь.

Возле него спала Гермиона. На неудобном стуле, скрючившись и положив голову на край постели, она вытянула руку так, чтобы быть ближе к нему. Её ладонь лежала тыльной стороной вверх, пальцы были широко расставлены. Этот жест — такой знакомый ему из прошлого — напоминал о всех тех часах, когда он, терпеливо ожидая её ответа, точно так же клал возле неё свою ладонь.

Тогда он не знал, захочет ли Гермиона однажды занять там своё место — переплести их пальцы и пойти по жизни заодно, что бы ни замышлялось. Но всё равно каждый раз, оказываясь рядом, он высвобождал кусочек надежды и оставался достаточно близко, чтобы она могла сделать свой шаг.

Драко до сих пор помнил тот день, когда она — словно так и должно было быть всегда — вложила свою ладонь в его. Помнил, как внутри зажигались мириады звёзд, а по телу расползались мурашки. Как он боялся даже дышать, чтобы не спугнуть её веру в них. Это было больше, чем любое другое прикосновение в его жизни, больше, чем поцелуй, лучше, чем секс — это было всем. Квинтэссенцией доверия, завёрнутой в тепло её руки. Но Драко всё просрал.

И сейчас — что означал её жест? Хотела ли она вновь попробовать то «долго и счастливо», о котором они условились, но так и не выполнили обещание?

Драко осмотрелся. В углу на зелёном плюшевом кресле спал Скорпиус. Малыш, смешно посапывая, всё ещё был в куртке и почему-то в шапке — видимо, очищенной заклинанием. Шапка сползла на глаза, из-под края торчал крошечный курносый носик с первыми солнечными веснушками; светлые, с золотистым отливом кудряшки, которые он упорно отказывался состригать, торчали во все стороны.

Отцовское сердце сжалось от этой картины. Драко не хотел, чтобы его ребёнок, измученный тревогами дня, оказался в больничной палате, спящим в неудобной позе. Скорее всего, Скорп запомнит этот день как приключение — дети склонны недооценивать серьёзность ситуации, да и Драко не сомневался, что Гермиона сделала всё, чтобы случившееся не оставило глубоких шрамов на душе ребёнка. Но сожаления о том, что Малфой не смог его защитить, уже прорастали ядовитым плющом сквозь внутренности.

— С ним всё в порядке.

Драко до сих пор удивлялся тому, как легко, даже шёпотом, Гермиона могла прогнать его демонов.

— Не переживай.

Сонный, тихий голос наполнял палату чем-то, чего он уже не чувствовал давно — ощущением дома. Она, разомлевшая от тепла, сладкое посапывание Скорпа — смесь, казалось бы, для него невозможная, но, на деле, привычно тихая и ласковая.

— Как ты? — Она подняла голову, вглядываясь в его глаза. — Колдомедик уверял, что всё в порядке, и единственное, что тебе нужно, — крововосполняющее зелье и отдых.

Пошевелив пальцами на руках и ногах, покрутив головой из стороны в сторону, Драко кивнул: — Всё хорошо, Грейнджер, не переживай.

Её рука всё ещё лежала близко. Одно крохотное движение, и он мог бы… Он мог бы.

— Я побывал в очень странном месте.

— Ммм? — В её глазах загорелся интерес, и Драко так по-дурацки, по-мальчишески погружался в эти шоколадные радужки.

— Там не было ничего.

Она нахмурилась, ожидая продолжения.

— Абсолютно ничего. Ни тебя, ни Скорпа. Только вязкая серость одиночества. Я думал, что умер, но даже ад не настолько жесток, чтобы подсунуть мне такую вечность.

Драко перебирал пальцами по ткани — один шажок, второй. Его рука словно жила собственной жизнью, и даже если бы разум хотел — а он не хотел, — Драко ничего не мог бы поделать с тем фактом, что его кожа соприкоснулась с её. Гермиона не дёрнулась и не отстранилась.

Он узнавал эту женщину бесчисленными часами дней и ночей, но так и не постиг всех тайн Гермионы Грейнджер.

Его ладонь оказалась на её, а пальцы нашли своё место между её пальцами. Переплетая то ли тела, то ли души, они вновь оказались заодно, что бы ни замышлялось. Тяжёлый выдох облегчения сорвался с его губ, а знающая ухмылка расцвела на её лице. Будто бы она точно понимала, что будет с ними дальше. Как всегда, просчитала на десять шагов вперёд, оставляя ему подсказки.

«Найди меня».

И сколько бы раз они ни терялись, он должен был точно знать: путь к ней навечно посыпан чайными листьями, ему нужно только дойти.

Они по-прежнему смотрели друг другу в глаза — её шоколадные напротив его ледяных. Гермиона сжимала его руку крепко, не давая пространству ни шанса проникнуть между ладонями.

— Вообще-то, я Малфой, — гордо заявила она.

А Драко улыбался. Улыбался. Улыбался.

Драко Малфой, стараясь не издавать лишних звуков, пробирался по коридору их дома в Лондоне. Теперь они бывали здесь довольно редко, но всё же он до сих пор ощущался тем местом, которое связало Драко и Гермиону тогда.

Их дом в центре Амстердама был совершенно другим — вытянутым к небу и узким, по одной комнате на каждом этаже, и за день по бесконечным ступеням можно было находить недельную норму шагов. Но зато из окон можно было смотреть на лодочки, плывущие по каналу, а за углом — купить свежие тюльпаны.

Скорпиусу нравилось создавать собственную коллекцию мостов в альбоме, добавляя туда те, по которым они уже успели пройти, а Гермиона просто обожала свою работу в Министерстве. Драко, снедаемый скукой, вспомнил о своей любви к зельеварению и подался в ученики к древнему магу с лавкой в центре магического района.

Они не планировали оставаться там навсегда, но в данный момент все трое нашли в столице Голландии то, что давно искали — жизнь.

В этот раз они оказались в Лондоне по особому случаю — День всех влюблённых. И вот, наевшись вдоволь сладостей, накатавшись на аттракционах, скупив столько шаров-сердечек, что ещё чуть-чуть — и Гермиона бы вместе с ними взмыла в небо, они, совершенно измученные, но абсолютно счастливые, вернулись домой.

Сегодня была очередь Гермионы укладывать Скорпа, но Драко любил подглядывать за этим процессом, и именно поэтому крался к двери детской спальни. Очевидно, сын вновь заставил Гермиону рассказывать сказку, от которой им обоим было уже плохо.

— И тогда Следопыт влюбился в красивую и очень умную ведьму, а она полюбила его в ответ. И жили они долго и счастливо!

Драко улыбнулся, представляя размер оскомины на языке Грейнджер, набитой этой сказкой и практически ежедневной просьбой Скорпиуса её рассказать.

— Враки! — Голос сына, звонкий, без капельки сонливости, пролетел по комнате. — Теперь моя очередь рассказывать, как всё было.

— Да? И что же ты хочешь добавить?

— Значит так, — со взрослой серьёзностью заявил Скорп. — Следопыт и умная ведьма полюбили друг друга, это правда. У них даже появился сыночек.

Послышалось чмоканье.

— Маам! Ну хватит целовать меня в волосы, я уже большой!

— Ладно-ладно, — со смехом ответила она. — Продолжай.

— Так вот! Их «долго и счастливо» продлилось всего… несколько годов.

— Лет, — поправила Гермиона.

— Ну хорошо, лет! А потом счастье закончилось, и Следопыт ушёл жить в другой дом.

Драко тяжело вздохнул. Он ненавидел себя за то, что пришлось пережить его сыну, но Гермиона любила повторять: «У каждого события есть год спустя, Малфой, дай время». Он не знал, что это должно означать, но верил ей.

— И что же случилось?

— Тогда сын Следопыта придумал план.

— Да? И какой же?

— Мам! Ну не перебивай, а?

Да, с этим ребёнком шутки были плохи. Гермиона больше ничего не говорила, а Скорп продолжил:

— Сын Следопыта решил спрятаться и заставить их искать его. Он разложил орешки в карамели так, чтобы они привели их к нему. Сын Следопыта знал, что Следопыт полюбил ведьму, пока искал её. И поэтому решил, что они смогут полюбить друг дружку опять, пока будут идти по следу.

Его голос становился тише. Сон после насыщенного дня всё-таки забирал его в свои объятия, но Скорпиус усиленно сопротивлялся.

— Правда, орешки закончились быстро…

— И почему же?

— Сын Следопыта съел половину по дороге. А потом стало холодно, а шапка потерялась. И он спрятался в конюшне в лесу, чтобы не замёрзнуть. Это было умно, как думаешь, мам?

Послышалось вошканье и новый чмок.

— Ну маааа, я же просил.

— Это было очень умно, малыш. Ты спрятался от холода и дождался нас, но больше так не делай. Это было опасно.

— Хорошо-хорошо, — перебил Скорп. — Ты не дослушала. Следопыт и ведьма нашли своего сына.

— А потом что? — любопытствовала Гермиона. Всё-таки это был первый раз, когда Скорпиус рассказывал свою сказку.

Сердце Драко замерло в ожидании ответа.

— А потом они жили долго и счастливо, — зевая, ответил малыш.

Малфой всё же не выдержал и вбежал в комнату, опускаясь на колени перед кроватью. Сжимая в объятиях своего сына — самого чудесного ребёнка на планете по версии Драко Малфоя и Гермионы Грейнджер, — он вдыхал аромат яблочного шампуня и тепла.

— Папочка! — Скорпиус обнимал его в ответ. — Ты пришёл пожелать мне спокойной ночи?

— Да, малыш, не мог оставить тебя без пожелания приятных снов.

Всё ещё удерживая в руках клюющего носом Скорпиуса, Драко повернул голову и столкнулся со взглядом шоколадных радужек, в которых плясали смешинки. Это был прекрасный день, и впереди их ждало ещё столько всего! Впереди их ждала жизнь.

— Я же говорила тебе, Малфой, у каждого события есть свой «год спустя».

И теперь он понял.