Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«Иногда желание исчезнуть — единственное, что делает тебя настоящим»

В библиотеке стояла тишина — не та, что возникает перед завыванием ветра, и не та, что бывает глубокой ночью, когда спит весь мир. Это была особенная тишина: древняя, неторопливая, обволакивающая. Даже в часы посещений библиотека звучала не громче дыхания и шелеста страниц, но сейчас её залы будто выдохнули и замерли окончательно.

Миа, облачённая в траурное платье, сидела за массивным столом, освещённым одной единственной свечой. Воск стекал по канделябру, как будто спешил прочь, и пламя изредка вздрагивало — словно в библиотеке всё же кто-то был, кто не хотел показываться.

С тех пор как ей доверили ключи, Миа считалась тут главной — хотя в таком месте никто по-настоящему ничем не владел. Полки знали больше, чем она. Ступени скрипели только для своих. Даже книги, казалось, шептались друг с другом, когда она проходила мимо. С юных лет Миа была гостьей в этой библиотеке. Гостьей она и осталась. Но уже без радушного хозяина.

Девочке помогали тётя Вивзиан и дядя Червид, но даже они, с их добротой и вечной готовностью подставить плечо в ущерб собственной работе, не могли вернуть в её голос прежнюю лёгкость. Шутки Арцци, всегда такие искромётные, что даже старые настенные часы могли бы расхохотаться, не трогали её. На её лице лишь появлялись усталые, почти неуловимые улыбки, как тени, проскользнувшие между долгими мгновениями тишины. Айла и Лэй, с их беззаботными разговорами и вечной суетой, могли бы говорить с ней весь день, но даже их звонкие голоса терялись, как капли дождя в нескончаемом океане её апатии.

Письма Данома больше не вызывали в её сердце того прежнего отклика, как раньше. Независимо от того, как он старался подбодрить свою подругу, они не будили в ней ничего, кроме пустоты. Она читала их, но слова оставались холодными и чуждыми, пергамент и чернила — просто пустыми знаками на странице. Самоучитель по чарам лежал в её сумке, забытый, как всё, что когда-то было ей важно, и не мог пробудить в ней ни малейшего желания действовать.

Иногда, когда мир вокруг становился слишком шумным или тихим, её взгляд случайно падал на шкатулку. И лишь она могла даровать ей мимолётное чувство покоя — хрупкое, эфемерное, как лёгкое дуновение ветра, исчезающее так же быстро, как и пришло.

Мир под её ногами треснул. Всё хорошее медленно исчезло, как вода, утекающая в расщелину. Там, на дне, где набатом звучали горечь и отчаяние, были лишь она и дядя Бритт.

Каждый раз, возвращаясь домой, Миа надеялась, нет, молилась, чтобы её дядя отсутствовал, или был настолько пьян, что был не в силах что-либо делать. Его постоянно всё выводило из себя — ужин, если Миа не успела его приготовить, камин, если в нём пылало яркое пламя, и даже запах книг, который просто невозможно было выветрить из гостиной, обставленной книжными полками.

Миа постоянно запирала дверь на ключ. Придвигала к ней старый комод. С тревогой засыпала, прислушиваясь к скрипам половиц, надеясь, что в этот раз его шаги пойдут мимо. Она видела кошмары, в которых его глаза сверкают над ней в темноте — не светом, а чем-то другим, пустым и ломким. Как его безобразная улыбка обращалась в бездонную пропасть, и медленно, словно наслаждаясь, поглощала её. Порой, Миа не возвращалась домой вовсе. Так было спокойнее. А библиотека принимала её, не задавая вопросов.

Прошло уже два месяца с того дня, как дедушки не стало. Для других он умер, но Миа знала — он остался. Прямо здесь. Внутри её кристалла.

Он был алый, гладкий, с лёгким сиянием, будто в нём мерцала забытая звезда. Зовущий Кристалл. Сейчас таких практически не отыскать. Говорят, что он может вытянуть анхсум у всего что когда-либо дышало, чувствовало или мечтало. Если такой кристалл пробудится и позовёт тебя — пиши пропало. Прикосновение к нему — последнее, что можно ощутить в своей жизни. Потому их хранили запечатанными, разбитыми на осколки, неспособными причинить вред.

Но этот был особенный. Он хранил не угрозу — он хранил тепло. В нём дедушка, такой, каким он был в её памяти: пахнущий пергаментом и выпечкой, читающий ей сказания о древних королевствах, утешающий её, когда ей грустно или больно.

Именно он, на девятый день рождения, вручил ей этот кристалл. Просто так, без объяснений. Может, знал. Может, чувствовал. Сказать было трудно. Но Миа продолжала его хранить, никогда не снимая с серебряной цепочки на шее.

Теперь, когда свеча догорала, Миа держала его в ладони. Протирала платочком. Глядела сквозь призрачные отблески и предавалась своим воспоминаниям:

— Помнишь, как я спряталась в повозке торговцев? — прошептала Миа, словно надеялась, что алый кристалл улавливает не только свет, но и слова. — Я тогда решила, что стану странницей, героиней, как в книгах. Мне было так весело… А ты испугался. Хорошо, что дядя Червид заметил мои торчащие сапожки — и вытащил, прежде чем повозка покатилась за городские врата. Я была на него зла тогда. Маленькая, глупая. Всё казалось запретом, всё — препятствием веселью.

Она улыбнулась — тонко, неровно. Как если бы воспоминание попыталось согреть, но не успело.

— Я так долго думала, что он просто старый ворчун… А теперь он один из тех немногих, кто удерживает меня от того, чтобы исчезнуть совсем.

Она прижала кристалл к губам, легко, как будто боялась разбудить кого-то спящего.

— И пусть, может быть, ты ошибся, оставив меня с Бриттом… всё это — лишь пустая пыль по сравнению с тем, что ты дал мне. — Голос её стал тише. — Ты научил меня держаться, когда всё рушится. Показал, как искать ответы в книгах, как быть смелой, когда страшно, и что даже из самых тёмных историй можно выйти живой.

Кристалл мягко блеснул в свете свечи, будто ответил.

— Ты дал мне детство… пусть короткое, но настоящее. Такое, о каком другие могли бы только мечтать.

Она вновь протёрла его уголком платочка и осторожно спрятала под воротничок, туда, где хранила всё важное.

— Я люблю тебя, — прошептала она. И в этой любви не было ничего детского. Только сила, которая помогала ей держаться — вопреки.

Пламя свечи дрогнуло — не так, как от ветра, а словно от чьего-то присутствия. Будто некто стоял напротив свечи, обдавая его неощутимым, холодным дыханием. Миа подняла глаза.

Пустой зал встретил её всё той же величественной тишиной. Полки — как спящие колоссы, замершие в ожидании. Книги — на своих местах. Но что-то изменилось. Едва уловимо. Словно библиотека, всегда наполненная старым спокойствием, и сделала этот незримый вздох.

Миа осторожно поднялась из-за стола, вытянув свечу перед собой. Огонёк пульсировал, будто колебался — идти ли дальше. Шаг за шагом девочка начала продвигаться всё дальше в темноту, прислушиваясь: к скрипу паркета, к собственному дыханию, к тому, чего не было слышно, но что чувствовалось кожей.

Дверь была заперта. Окна закрыты. И всё же свеча продолжала дрожать, как бы говоря: «Я что-то чувствую».

Миа прикрыла рот ладонью — не чтобы скрыть испуг или выдать своё присутствие, нет она хотела убедиться, что пламя потревожило не её собственное дыхание. Вот она обошла зал, оглядываясь, будто в отражениях стеклянных витрин могло притаиться что-то неназванное. Вот осмотрела лестницу ведущую в архив. Ничего. Только книги, тени, и пустота между стеллажами.

Девочка вернулась к столу, опустилась в кресло, и сделала медленный, глубокий вдох. Слишком много ночей — одна за другой — она не находила покоя. Всё с тех самых пор, как она начала читать эту странную книгу. Ту самую, что дедушка подарил ей перед смертью.

Она сама не знала, почему стала бояться её. Бумага была грубая, вязь символов — незнакомая. Каждая строка словно ускользала, стоило задержать взгляд. Алфавит не принадлежал ни одному из известных языков. Более того, символы не совпадали ни с одним из существующих видов шифров. Даже знаки препинания, даже цифры — всё казалось частью единой головоломки.

Три недели. Или четыре? Она уже теряла счёт. Всё свободное время — за разгадыванием шифра. Но чем дольше она смотрела, тем глубже погружалась в странное ощущение… будто книга вглядывается в неё в ответ.

И с каждым днём мысль, что за ней кто-то наблюдает, становилась не просто тревогой — почти уверенностью.

Раздался стук. Не громкий, но с настойчивостью, словно тот, кто стучал, знал: библиотека не пустует.

Миа вздрогнула. Свеча в её руке качнулась, бросив на стены длинные извивающиеся тени. Она снова вышла из-за стола — не спеша, с тем тихим ужасом, с каким дети спускаются по лестнице в темноте, боясь, что ступени могут исчезнуть.

У двери она замерла.

За ней слышались голоса. Два. Один — резкий, как щелчок плетёной трости о каменный пол. Второй — мягкий, с ускользающим оттенком тревоги. Они спорили — почти шёпотом. Слова тонули в древесине, просачивались, как пар, но смысла Миа уловить не могла.

Стук повторился. Уже медленнее. Почти вежливо.

Миа осторожно дотронулась до ключа, вделанного в замочную скважину, и медленно повернула его. Щёлк.

Разговор мгновенно стих, будто его вырезали ножом.

Она приоткрыла дверь — и обнаружила на пороге тётю Вивзиан и… Господина Бургомистра. Его алые как угли глаза сверкнули из-под мятого как старый пергамент цилиндра, и уставились на девочку. Склонившись в вымученно-почтительном поклоне, Бургомистр — без единого слова — прошёл внутрь, как будто здесь была не библиотека, а питейное заведение. Вивзиан шагнула за ним следом.

Бургомистр выбрал стол у окна, сел и принялся беспардонно стягивать с себя кожаные перчатки, заляпанных в чём-то зловонном. Он больше не смотрел ни на Вивзиан, ни на Мию — только на книги, словно искал среди них кого-то или что-то.

— Что-то произошло? — осторожно спросила Миа, заметив, как тень промелькнула на лице Вивзиан.

— Этот… — начала было Вивзиан, но сдержалась, будто язык хотел сказать больше, чем позволяли уста. — …Господин Бургомистр желает задать тебе пару вопросов.

— Вопросов? — Миа повернулась к гостю, взгляд её был прям, но в голосе мелькнуло сомнение. — Чем могу быть полезна, господин?

— Дорогуша, — произнёс он, как будто проглатывал мёд вперемешку с занозами, — поведай мне, что именно исследовал твой дед в последние месяцы. До… той самой ночи.

Он поправил сползший на лоб цилиндр, и пристально взглянул в лицо Мии, словно в отражение колодца, в котором давно не плещется вода.

— Да ничего особенного… — Миа пожала плечами. — Старинные фолианты, биографии, заметки. Древности всякие.

— А тебе случайно, — Бургомистр чуть склонился вперёд, и свет свечей странно загорелся в его багровых глазах, — не встречалась ли среди них одна… иная? Словно обвитая чужим языком, написанная не для понимания, а для сокрытия?

Мурашки прокатились по плечам Мии, как будто кто-то провёл по спине пером. Её мысли закружились, колеблясь между страхом и доверием. Книга была, да. И она — у неё. Но могла ли она говорить об этом? Должна ли?

— Н-нет, — выдохнула она.

— Ты уверена? — Бургомистр встал, и его силуэт заслонил пламя. Тень, упавшая от него, шевельнулась на полу, как будто жила собственной жизнью.

— Без сомнений, — почти неслышно прошептала Миа, устремив взгляд в пол.

— Вот и всё! — вспыхнула Вивзиан. — Если вам пришло донесение из Бледного Дворца, это ещё не даёт вам права допрашивать бедную девочку посреди ночи! Хоть притворитесь, что заботитесь!

— Ну раз так… — прошипел Бургомистр голосом, что был похож на то, как по стеклу скребёт ломкая ветка. — Тогда не будем терять времени.

Он метнулся к ближайшему шкафу и, небрежно выдёргивая книги, начал швырять их на стол. Каждая упавшая книга издавала звук обиды, как будто была живым свидетелем, которого обошли вниманием.

— Имейте совесть! — Вивзиан сорвалась с места. — Миа поддерживает здесь порядок! А вы только добавляете хаоса!

Но, прежде чем она успела сделать шаг к Бургомистру, Миа вцепилась в подол её платья:

— Книга… у меня, — прошептала она.

Вивзиан мгновенно оцепенела. Её глаза метнулись к Бургомистру, но тот продолжал крушить полки, всё также не замечая их.

— Здесь? — еле слышно спросила она.

— Нет. В спальне. Дома. Но зачем она ему?

— Он утверждает, что она… связана с чем-то запретным. С чем-то, из-за чего прошлое отравило настоящее. И что, если вновь воспользоваться её знаниями — мир ждёт новая катастрофа.

— Он ошибается, — Миа покачала головой. — Дедушка не стал бы…

— Я тоже так думаю. Но раз Государь выслал приказ Бургомистру, значит, наверху чего-то испугались. И, быть может… не без причины.

— Она зашифрована. Дедушка оставил её мне. Но я так и не смогла понять о чём она.

— Значит, её нужно спрятать. И побыстрее. Пока не стало хуже.

— Совершенно верно, — голос раздался позади, как ледяная капля на шее.

Бургомистр стоял вплотную, с руками за спиной. Он смотрел на них с улыбкой, в которой не было тепла.

— И если кто-то решит прятать то, что мне следует найти… — он начал затягивать узел своего галстука, будто примеряя петлю не себе, а кому-то невидимому.

Вивзиан не сдержалась — звонкая пощёчина эхом прокатилась по залу.

— Прочь! — выкрикнула она. — Хватит устраивать тут балаган! Если хотите проверять — делайте это днём! И учтите: ещё одна подобная выходка — и я лично отправлю вас в подземелья Бледного Дворца!

Бургомистр лишь украдкой коснулся щеки, как будто получил не пощёчину, а знак внимания.

— А с возрастом вы всё храбрее, Госпожа Брантгерд…— усмехнулся он. — Я вернусь сюда утром. И если хоть одна книжонка пропадёт...

Он снова перевёл взгляд на Мию. Девочка вновь ощутила тот самый страх, который испытывала перед дядей. Ей казалось, что Бургомистр вот-вот поймёт, что она ему солгала и сделает ей больно, но...

— Спасибо, дитя... — смакуя каждое слово, произнёс Бургомистр — ...за сотрудничество.

Он поклонился — излишне низко, с насмешкой, — и исчез за дверью, оставив после себя запах горелого воска.

— И разумеется, книги он не убрал, — вздохнула Вивзиан. — Придётся остаться и всё поправить.

— Что, если они найдут её? Что, если я не справлюсь? — зашептала Миа, обхватив себя руками. — Зачем я солгала?.. Надо было сказать правду… нужно было…

— Тише, — Вивзиан обняла её за плечи. — Иногда правда не лечит, а ломает. Твой дед знал это. Он доверил тебе больше, чем просто страницы.

Она подошла к окну, приоткрыла ставни и посмотрела на дорогу. Бургомистр был уже далеко, но следы его присутствия ещё витали в воздухе.

— Мы уже проходили подобное, — тихо сказала она. — Лет восемь назад. Тогда мы с Кёлем и Червидом вынесли полбиблиотеки в тоннели. Тогда Бургомистр поставил на уши всё Кострище. Благо, улеглось.

— Значит, сейчас нужно поступить также?

— Именно. Я расскажу обо всём Червиду, и попытаюсь убедить его не закрывать врата на ночь. Тебе будет нужно лишь приоткрыть воротину, и опустить книгу на ближайшую ступеньку. Утром, когда Червид отправится проверять тоннель, он заберёт её оттуда и спрячет в каком-нибудь укромном месте. Подальше от загребущих ручонок Бургомистра.

— А если всё пойдёт не так?

— Тогда пусть Бургомистр докажет, что ты или твой дед готовили какой-то заговор. Да и вообще, если Государь и впрямь считает эту книгу опасной… пусть сам приходит за ней.

Она легко коснулась лба Мии губами и улыбнулась:

— И чтобы не случилось, знай — ты не одна. И никогда не будешь одна. Мы всегда будем рядом с тобой, чего бы нам это не стоило.

* * *

В Кострище вера была делом тихим, почти интимным — как забытая молитва, прошептанная сквозь зубы в полусне, когда не знаешь, услышат ли тебя вообще. Большинство горожан давно уже отвернулись от богов — не из злобы, а из усталости. Они полагались на собственные руки, натруженные и мозолистые, и на тугие кошельки, скрипящие при каждом открытии. И всё же — даже в этом скептическом, закопчённом уголке мира, где туман ложился на улицы, будто пепел, — ещё теплились искры веры.

На окраине города, перед медленно умирающим сквером, стояли два алтаря. Один — трилунианский, с покровами из серебряного шелка, посвящённый трём лунам, трём богиням, сменяющим друг друга в небе. Другой — вросший в землю, как древний камень, посвящённый Ун-Хадаху, богу света, что известно спит, хранимый небесными стражницами.

Но главным, без сомнения, был Храм Веретена Мироздания. Не величественный — но важный. Его стены, казалось, помнили время до пожара, когда сама ещё Кострище чего-то стоило. А стекло в его окнах было странным — не отражающим лик. Смотришь — и видишь не себя, а то, что, возможно, скрываешь.

Веретеанцы верили в Демиурга — не бога, не духа, но нечто иное, чуждое и далёкое, как эхо умирающей звезды. Он был настолько древним, что даже Время называло его по имени. По преданию, он творил Мироздание, вычерчивая линии судьбы своим веретеном, но был предан Тьмой — сущностью без облика, без голоса, лишь с намерением. Убит — прежде, чем смог закончить. И тогда, на последнем вздохе, он бросил своё Веретено на землю, в надежде, что кто-нибудь найдёт его и запомнит.

Его не нашли. Или нашли — да не узнали.

И потому в храме стоял лишь слепок — бронзовый, быть может, медный, с тусклым блеском вещи, что слишком долго жила без хозяина. Он покоился на широком пьедестале, словно это и был его трон.

Над ним — гравюра самого Демиурга. Существа с телом, сложенным из хрустальных осколков, с четырьмя крыльями, изогнутыми как время, и звездой вместо головы — пульсирующей, алой, недоступной. Кольца на нём сияли кровью, а под ним тянулась сеть — алый узор на фоне чёрной пустоты. Это была Тьма. Её часть гравюры всегда оставалась в тени. Будто сам свет не решался коснуться её. Или — не имел права.

В храме пахло благовониями — терпкими, медовыми, чужими. Дым висел в воздухе, клубился, словно что-то живое, ползло меж витражами, окрашенное в цвета, которых никто не называл.

Храм был пуст. Пуст, как мольба, оставшаяся без ответа.

Кроме неё.

Миа стояла, маленькая, тонкая, как запятая в молитве. Ни звука, только шорох огня внутри благовонных чаш. Руки её были подняты, голова — склонена, и тень от неё лежала точно посередине зала, будто специально выровненная. Перед ней — ещё один пьедестал. На нём — чаша. Вода в ней была тёмной, как стекло, и казалась глубже, чем могла быть на самом деле.

Она шептала. Слова древние, будто пришедшие в её уста откуда-то снизу, из-под камня, где давно никто не ходил. Воздух стал чуть холоднее. Миа опустила руки в воду — и вздрогнула. Горячо. Почти больно. Но терпимо. Как чувство вины, к которому привык.

Вода сомкнулась вокруг её пальцев. И, словно отголосок чего-то далёкого, по коже пробежала дрожь. Она умылась. Вода стекала по щекам, как след от чьего-то прикосновения.

И на миг, совсем на миг, ей показалось, что звезда на гравюре мигнула.

А тень — пошевелилась.

Миа прищурилась. Сквозь мягкую завесу дыма — пряного, полупрозрачного, как сон, — мелькнул крохотный огонёк. Он плыл, не касаясь земли, покачиваясь в воздухе, будто вспоминал танец, выученный много веков назад. Свет плясал, рассыпаясь бликами по плитам, и в зале раздалось тихое шарканье, как если бы кто-то невидимый шёл босиком по шелковому полу.

Миа вздохнула и отвернулась. Не чудо. Просто жрец.

Немолодой, но всё ещё упрямо живой — словно одна из тех книг, которые все считают утерянными, но всё же находят в пыльной библиотеке — жрец Храма Веретена Мироздания двигался вперёд, неся в руках лампаду. Использование эа в храме было строго запрещено — ещё со времён Эпохи Раннего Рассвета, и нарушение данного правила приравнивалось к святотатству. Поэтому — только лампада. Только по старинке.

Его мантия, цвета глубокой морской воды, спадала с плеч мягкими складками, будто сама ткань помнила, как быть рекой. Она колыхалась, когда он шёл, без звука, без ветра — словно подчиняясь иным законам.

На правой руке, от запястья до локтя, туго обвивался узкий пергамент, исписанный дрожащими от древности рунами. Буквы не чернели — они светились изнутри, как тлеющие звёзды, пойманные в бумагу.

У пояса на серебряной цепи покачивалась книга — маленькая, но невероятно тяжёлая. На её обложке, выжженный в коже, сверкал символ Веретена Мироздания — сужающаяся к низу игла и нить, заключённые в круг. Книга не открывалась сама собой. На ней был крошечный замочек, открываемый особым ключом, который обычно, носили на шее.

Жрец шёл медленно, словно каждый шаг давался ему с трудом. И когда до девочки оставалось два шага, он также медленно остановился, выдохнул с таким звуком, будто выдыхал целую ночь, и опустил лампаду.

Миа сделала вид, что не замечает его. Вознесла руки — и вновь зашептала молитву.

— И снова мы здесь, дитя, — сказал жрец. Его голос был, как запорошенное окно: сквозь него можно было услышать только грусть. — В этот поздний, забытый час.

Миа не ответила. Жрец улыбнулся.

— Я не вправе прогонять тебя, — продолжил он, поставив лампаду на край пьедестала. — Но служба подходит к концу. А тебе... тебе пора домой. Сон — не враг, он советчик. А ты выглядишь так, словно споришь с ним каждую ночь.

— У меня больше нет дома, отче, — бросила Миа, почти шепотом, но с острым краем в голосе.

— Почему же?

— Потому что дом без него — не дом. Я слишком скучаю. Слишком...

Жрец кивнул. Вознеся руки к куполу, он сказал:

— Ты приходишь сюда, потому что хочешь услышать его, верно?

— Да.

— Понимаю. Свет Предзакатной Звезды — не только красивый образ. Это след. Отголосок. Он касается тех, кто не забывает своих предков, кто несёт в себе их голос. Твой дедушка стал частью этого света. Он слушает. Он рядом. Но...

Голос стал тише, тягучее, словно нёс тяжесть, к которой давно привык.

— Но он не может ответить тебе. Он ушёл туда, где нет слов. Где нет рта, нет дыхания, нет времени. Он нашёл покой. И он бы не хотел, чтобы ты в этом мире оставалась узницей печали.

— Но почему? — голос Мии дрогнул, руки опустились. — Почему Демиург не может позволить мне... ну хоть на минутку? Одно слово. Одно!

Жрец тоже опустил руки. Он медленно опустился на одно колено, как рыцарь, но не перед королевой — перед болью.

— Потому что это не его право, дитя. Не его прихоть. Это закон. Строгий, как ледяной ветер, и такой же древний. Те, кто ушёл — становятся нашими тенями. Нашими хранителями. Они слышат — но не говорят. Они хранят — но не являются. Это не жестокость. Это милость, которую мы не всегда понимаем.

Он обнял её за плечи. Осторожно, будто она была из стекла, а он — само время.

— Не проси невозможного. Не держи своё сердце в клетке из надежды, что не может сбыться. Живи. Помни. Люби — не ожидая ответа. Вот в этом и есть сила, которую Демиург дал нам. Не эа. Не чудеса. А волю идти вперёд, когда всё кажется потерянным.

— А Трилунье, отче... — тихо спросила Миа, будто вопрос сам вырвался из глубины её груди. — Трилунье поможет?

Слова зависли в воздухе, как снежинка в помещении без ветра.

Жрец медленно нахмурился. Это был не гнев, нет — скорее, старая боль, спутавшаяся с усталостью. В храме Демиурга имена других богов произносили не часто. Почти никогда.

Он выдержал паузу — долгую, как старое заклинание, и всё же заговорил:

— Говорят… — он произнёс это слово с осторожностью, словно проверял, не ранит ли оно, — …что в каждый третий Хайдар Морокс, одна из Лунных Сестёр, откликается на зов тех, кто чтит своих угасших предков. Шепчет во снах, посылает знаки...

Он взглянул на Мию испытующе, как будто впервые видел её не просто девочкой, а тем, кто ищет в темноте чужой свет.

— Но веришь ли ты, что она ответит тебе?

— Почему нет, отче? — Миа упрямо вздёрнула подбородок. — Если Демиург не может...

Жрец тихо вздохнул, будто закрывал старую книгу, страницы которой знал наизусть.

— Потому что я сомневаюсь, что Трилунье — спасение. — Голос его стал мягким, но тяжёлым, как пуховое одеяло, набитое камнями. — И дело не в том, во что ты веришь, дитя. Это твоё право. Но есть ли смысл искать руку помощи у тех, кто отвернулся тогда, когда мы нуждались в них сильнее всего?

Он на миг замолчал, и взгляд его стал очень далёким, будто он видел не храм, а другую реальность — затопленную, потерянную.

— Демиург угас до того, как ты появилась на свет. До всех нас. Он пал, сражаясь с Тьмой, чтобы мы могли жить. А Трилунье? Трилунье было всегда. И всё же… — он развёл руками, показывая каменные стены, витражи без солнечного блика, — …вот мы. Прячемся под землёй. Живём в каменных мешках. Без тепла Первозданного Света. Без запаха хвойного леса. Без нежного бриза и бескрайних небес. Где же было Трилунье, когда наш мир обращался в прах?

Миа опустила глаза.

Жрец медленно поднялся на ноги, косточки хрустнули, как старая дверь, которую слишком часто закрывали от ветра. Взял лампаду, и её пламя дрогнуло, словно услышав всё это.

— Не мучь себя, дитя, — тихо сказал он, устремив взгляд вперёд. — Что утеряно — не вернёшь. Нам остаётся лишь идти. Надеяться. И когда настанет конец — встретить его в мире.

Он шагнул прочь, и пламя лампады, как старый сторож, последовало следом.

Миа оглянулась.

* * *

В Кострище поднялась настоящая буря — но не из дождя или ветра, а из голосов, воплей и распалённой ярости. На пьедестале посреди Главной площади, там, где в мирные часы устраивали разносился смех детей и возгласы торговцев, теперь стоял он — вытянутый, как рассохшееся дерево, Бургомистр, сверкая своими не смыкаемыми глазами. В его тощих пальцах трепетала обугленная книга, и, размахивая ею, как флагом, он выкрикивал омерзительные слова, от которых сжималось сердце.

Толпа слушала, захлёбываясь страхом и злобой. Они вбирали каждую букву, что слетала с его гнилых уст, и, словно по команде, двинулись к единственному дому на краю площади — к дому, где жила девочка, оказавшаяся не такой, как все. К дому, который внезапно стал границей между «нами» и «нею». И когда стены того дома застонали от проклятий, высказанных в унисон, Миа стояла за занавеской, чувствуя, как слова прожигают её, будто сквозь стекло проходит жара от костра.

Но костёр был не только в её мыслях. Когда Червида и Вивзиан выволокли на улицу, им не дали ни времени, ни голоса. Их связали так крепко, будто те могли обернуться ветром и упорхнуть из крепких рук разъярённой толпы. Обвинения летели, как камни, причиняя им невообразимую боль. Но, несмотря на побои, несмотря на синяки и раны, они держались. Не отрицая истины, но защищая её смысл. И когда терпение толпы лопнуло, их подвели к столбу, сложили хворост и, не спросив ни у кого позволения — подожгли.

Миа смотрела уже с балкона. Ей хотелось кричать, но она не могла. Тело её было чужим, немым, словно деревянным, и только слёзы текли — медленно, тяжело, будто текли не из глаз, а со всего её лица. Вивзиан и Червид, охваченные пламенем, смотрели на неё. И даже в дыму, в жаре и предсмертной муке, они улыбались. «Ты никогда не будешь одна...» — стучало в голове у Мии. Снова. И снова. И снова.

И тут пламя взвилось выше. И с ним — крик. Её крик.

Толпа замерла, повернув к ней головы. Но это были уже не лица. Это были пустые маски тьмы, с зияющими ртами, наполненными безумным хохотом. Их глаза вспыхнули, а из черноты под ними проступали лишь безумные, ярко-сияющие ухмылки. Кромешники. Не жители, не соседи. Не те, кого она знала.

Мгновение — и они ринулись к двери.

Удары гремели, зловещим набатом. Дерево ходило ходуном, воздух дрожал. Шум разрывал сознание, загоняя в него иглы. Миа вжалась в себя, зажала уши, но шум прорезал её изнутри. И когда её тело больше не подчинялось, когда ноги сами повели её вперёд, она наконец осознала: всё кончено.

Она шагнула к балюстраде, и там, за краем, чернота уже поднималась, накрывая дома, улицы, сады. Бесконечно тёмная живая масса, дышащая ненавистью. Без начала. Без конца.

Девочка убрала руки от ушей. И шагнула. Вперёд. В пустоту.

* * *

Миа вскрикнула — коротко, хрипло, будто сама ночь стиснула её горло. Сердце, казалось, колотилось прямо в ушах, так яростно, что она испугалась, как бы оно не выпрыгнуло наружу, оставив за собой дыру. Комнату заливал тусклый, ржаво-красный свет — слабый фонарь на столе мерцал, словно боялся осветить слишком много. Она была у себя. В своей комнате. Это был всего лишь кошмар.

Сбросив с себя одеяло, она села, держась за грудь, пытаясь отдышаться, уговорить себя, что всё позади. Но стоило дыханию чуть выровняться, как снова — «БУМ!» — раздался тот самый грохот. Низкий, глухой, как будто кто-то стучал по двери кулаками из железа. Миа вздрогнула, её взгляд метался по комнате, сонные тени плясали по стенам, и всё это казалось продолжением кошмара. Но нет — это был реальный грохот. И шёл он от двери.

Девочка спрыгнула с кровати. Босые ноги коснулись пола, холодного и предательски настоящего. Рывком она распахнула дверь и, конечно же, там стоял Бритт. Как и всегда в стельку пьяный — настолько, что даже когда дверь открылась, кулак его продолжал искать сопротивление, будто хотел вломиться прямо в пустоту. В другой руке болталась грязная бутылка, из которой струился мерзкий, кислый запах — смесь гнили, дешёвого пойла и безнадёжности.

— Чего тебе надо?! — выкрикнула она, голос дрожал от остаточного ужаса сна и внезапной ярости.

— Чё надо… — передразнил он, ухмыльнувшись, словно обругал её какой-то особенно изысканной бранью. — Жрать охота. Шевелись… И чтоб без камина, поняла? Иначе спать будешь на улице… — он хрюкнул, как будто пошутил.

— Купи себе еду сам! Я тебе не служанка! И вообще, если тётя Вивзи...

— Захлопнись, шалкфэ! — голос Бритта сорвался на крик. — Если ты хоть только пикнешь этой светлой снаг`хе обо мне — выпотрошу тебя на месте, поняла?! — он с грохотом разбил бутылку о дверной косяк, и теперь держал перед ней горлышко, по краям которого блестели острые осколки, как стеклянные зубы. По ним стекала тёмная, почти чёрная жидкость, липкая, будто и сама наполовину состояла из ненависти.

Миа отпрянула. Сердце снова зашлось в бешеном беге. И в то же время — замерло.

— П-прости, Бритт… Я всё сделаю, — выдохнула она.

— Вот так-то… — процедил он, довольно качнувшись. — Всё равно вы, дети, ни на что больше не годны…

Он повернулся и поплёлся прочь, волоча за собой рваное дыхание и оставляя после себя вонь, от которой хотелось умыться солью.

Миа тихо прикрыла за собой дверь. Она сделала шаг… и рухнула. Не просто опустилась на пол — упала, будто подломились ноги, будто всё, что держало её на плаву до этого момента, вдруг испарилось.

Она рыдала. Беззвучно и безудержно. Так, как будто сама тишина сжимала ей грудь. Как будто каждый вдох был позаимствован у какого-то забытого бога, который давно отвернулся.

День за днём, ночь за ночью — ей становилось всё хуже. Мысли путались. Сердце глохло. Сознание раскалывалось на кусочки, и каждый из них нашёптывал одно и то же: «Сдайся. Подчинись. Шагни в Бездну». Ту самую Бездну, что шептала ей во снах последние два месяца, что звала, обещая покой и забвение. Лёгкость. Тишину. Забвение.

Но каждый раз, как эти мысли набирали силу, за ними сразу тянулся страх. Страх был якорем. Пугающим, тяжёлым… но единственным, что удерживало её на этой земле. И за это Миа — как ни странно — была ему благодарна.

Она с трудом поднялась с пола, вытерла слёзы. Подошла к гардеробу и достала траурное платье, ставшее почти второй кожей. Натянула его через голову, затянула серебристый пояс. И снова стала кем-то, кого легче терпеть. Кем-то, кого можно не замечать.

Взяв музыкальную шкатулку с прикроватного столика, девочка, затаив дыхание, вышла из комнаты.

Бритт затаился. Его дверь в конце коридора зияла мраком, даже днём излучая нечто липкое и зловещее. Миа никогда не заходила туда. Даже представить было страшно, что может прятаться внутри. Иногда — особенно ночью — оттуда доносились звуки: стоны? визги? Или, может быть, эхо чего-то… сломанного. Порой казалось, будто сам Бритт издаёт эти звуки специально, чтобы разрушить тишину. Чтобы стереть грань между ужасом снаружи и ужасом внутри.

Дом перестал быть домом. Он стал клеткой, трещащей по швам, пропитанной страхом и заплесневелыми криками. Только библиотека оставалась прибежищем — и то ненадолго. Ведь кошмар, затаившийся в теле её дяди, всегда настигал её. Он был повсюду. В тарелке, которую она ставила перед ним. В бутылке, за которой ходила. В вонючем белье, которое приходилось стирать, зажав нос и отключив разум.

Иногда он хвалил её. И тогда ей хотелось убежать, умереть. Та похвала была мерзкой, как слизь, как ядовитая мантия, обволакивающая всё тело. Мию выворачивало, но она сдерживалась. А потом убегала — в архив, в полумрак, где плакала тихо, чтобы не разбудить книги. Чтобы не вспугнуть собственные мысли. Чтобы хоть на миг поверить, что она ещё не исчезла полностью.

Она мечтала сбежать даже сейчас. Просто взять и исчезнуть в тени книжных полок, где пахло старой бумагой, а страницы шептали забытые заклинания и сказки. Там, среди слов, ей было легче дышать. Но Миа знала: не может. Ни по своей воле, ни по правилам, которые кто-то когда-то написал за неё. Ей оставалось ещё шесть лет. Шесть долгих, вязких лет под этой крышей — и каждую секунду из них приходилось проживать, будто по лезвию.

Она спустилась вниз, стараясь не слушать тихий, отчаянный писк Нафкинов, гнездившихся у камина. Они скучали по теплу. Как и она. Миа включила настольную лампу, и тусклый свет осветил кухню — не комнату, а руины.

Повсюду громоздилась грязная посуда: тарелки с засохшими остатками еды, сковороды с жирной коркой, кастрюли, полные мутной воды и забвения. Всё это смотрело на неё, как свидетели её слабости. Каждый день она обещала себе, что наведёт порядок, начнёт с малого, соберётся… И каждый день врала. Потому что не могла.

Позвать Вивзиан? Это было бы безумием. Стоило той появиться на пороге — и началась бы буря. Бритт не выносил света, а Вивзиан сияла слишком ярко. Даже если всё закончится лишь обменом колкостей, после её ухода Бритт расплатится с Мией. Как всегда. Метко. Без пощады. Так, что девочка ещё неделю будет считать синяки, лёжа, не в силах дышать от боли.

И всё же она стояла здесь. Посреди хаоса. Молчаливая, упрямая, до невозможности живая.

Сверху раздалось приглушённое оханье, и Миа подняла взгляд. Под самым потолком, цепляясь за балку лапками, покачивался Доми. Он глядел на кухню так, будто увидел нечто кощунственное. Даже он — привыкший к странностям и беспорядку — выглядел потрясённым.

Наконец, Доми спрыгнул на стол, поправил перекосившийся колпачок, и чинно поклонился. Тот самый поклон, который когда-то предназначался только деду Мии. Деду, чью силу и мудрость он уважал всем сердцем. Теперь же, скрепя душой и немного по старой привычке, он кланялся Мии. Пусть официально хозяином считался Бритт — для Доми это ничего не значило. Он знал, кто здесь настоящий наследник.

Миа, сдерживая дрожь в подбородке, тоже поклонилась — тихо, едва заметно. Ритуал уважения между ними был единственным, что ещё напоминало ей о времени, когда дом был домом.

Вытащив из горы грязной посуды кастрюлю, которая могла бы сойти за чистую, она поставила её под кран. Доми тут же юркнул к умывальнику, вооружился щёткой, скребком и с деловым видом принялся за дело. Раньше он бы непременно потребовал кусочек мармелада или чашечку чая — плату за свою работу. Теперь он молчал. Он видел, как угасает дом. Как угасает Миа. И пытался помогать, как мог.

Но его стараний едва хватало. Бритт часто гонял его, бросал в него тапки или запирал в кладовке, где Доми дрожал от холода и унижения. Он не мог быть рядом всегда. Не мог защищать её так, как хотелось бы. Но пока была хоть малейшая возможность — он был здесь. Со щёткой в лапках. Со своим поклоном. Со своей тихой верностью.

Надев передник, который пах и выглядел так, будто его только что достали из бочки с тухлым жиром, девочка завела музыкальную шкатулку и поставила её в центр стола. Вскоре кухня наполнилась приятной мелодией, и Миа почувствовала себя лучше.

Когда кастрюля была вычищена, Миа налила в неё воду и поставила на плиту, даже не взглянув, зажглось ли пламя. Руки двигались сами, как будто кто-то другой управлял ими — тень, живущая в её теле. Она доставала крупу, ржавый нож, перебиравший зелень, вынимала из кладовки банку с вяленым мясом, считала пригоршни насыпью в ладони. Но ничего из этого она не видела. Не чувствовала. Всё было как в мутном сне, где ты идёшь — и не знаешь зачем, не знаешь куда, только идёшь, потому что иначе просто упадёшь.

Запах гнили от стола с остатками вчерашнего ужина даже не вызывал отвращения. Он просто был — как часть пейзажа, как стены, как потолок.

Мешая деревянной ложкой воду в кастрюле, она внезапно остановилась. Рука замерла, ложка осталась в воде, едва колыхнув мутную гладь.

Книга.

Миа моргнула. Мысль вынырнула, как пузырь воздуха из глубины, и сразу расправилась внутри. Книга, которую нужно было отнести за ворота. Она лежала у неё в комнате, под матрасом. Миа обещала Вивзиан. Ещё вчера вечером. Или позавчера? Мысли путались.

«Тебе будет нужно лишь приоткрыть воротину, и опустить книгу на ближайшую ступеньку». — сказала тогда тётя. — «Подальше от загребущих ручонок Бургомистра».

Миа уже забыла причину, по которой нужно было выносить книгу за ворота. Но с того момента воспоминание о книге медленно курсировало у неё в голове, до того самого момента, когда её что-то дёрнуло за невидимую ниточку.

Миа оставила ложку в кастрюле. Даже не выключила огонь. Просто развернулась и пошла вверх по лестнице, босыми ногами ступая по старым доскам. Лестница скрипела, как будто пыталась остановить её, но она шла, не оборачиваясь. Тени цеплялись за край платья, но Миа их не чувствовала.

Книга ждала. А всё остальное… могло подождать.

Вернувшись в комнату, Миа бесшумно опустилась на колени у кровати. Её руки дрожали, когда она приподняла матрас, будто под ним таилась не вещь, а сама Тьма, дремлющая в ожидании. Пальцы нащупали знакомую, обугленную обложку зашифрованной книги. Хранить её дольше было нельзя.

Утро ещё не наступило, но она не могла ждать. Что-то в ней кричало, что время истекает, и медлить — значит предать не только себя, но и тех, кто уже отдал слишком много. Не раздумывая, Миа надела пелерину — мягкую, пахнущую лавандой и библиотечной пылью, ту самую, что ей подарила тётя Вивзиан. Затем — высокие кожаные сапоги, изношенные, но ещё, верно, служащие. Книгу она аккуратно уложила в сумку, перекинула её через плечо и, затаив дыхание, выскользнула из комнаты.

Дом затаился во сне, стены дышали тяжело, как если бы сам дом переживал что-то... дурное. Прокрасться незамеченной было задачей не из лёгких. Даже в темноте этот дом умел предавать.

Внизу Миа замерла у входной двери и медленно приоткрыла её. Перед ней раскинулась туманная площадь, будто покрытая зыбким молочным покрывалом. Фонари молчали. Окна домов были слепыми. Казалось, город затаил дыхание. Но Миа знала — даже в такие часы улицы могли скрывать своих скитальцев. Тех, кто уже наполовину шагнул за черту. Кто слышал Зов.

Когда Доми заметил, что Миа собирается покинуть дом, его сердце на мгновение замерло. Он тихо шагнул к двери, едва заметив, как девочка направляется к выходу. Миа обернулась, заметив его взгляд, и жестом остановила его. Он увидел, как её глаза мягко сказали: «Не волнуйся, я вернусь». Она словно шептала ему это без слов.

Тогда, Доми осторожно протянул ей музыкальную шкатулку. Девочка, сдерживая улыбку, покачала головой, но домовик настойчиво прижал шкатулку к её руке, едва приподнявшись на носочках и прошептав, как будто ему хотелось поделиться какой-то тайной:

— Возьмите. Возьмите. Станет легче.

Миа замерла, окинула его взглядом и, наконец, кивнула. Взяв шкатулку, она бережно положила её в свою сумку, словно что-то невидимое тянуло её к этому поступку. Доми сделал шаг назад, его тень коснулась пола, а глаза, в которых пряталась бездна какого-то неясного переживания, взглянули на неё с такой глубиной, что Миа на секунду почувствовала, как внутри что-то сжалось. В его взгляде было что-то, что она не могла понять, что-то, что было скрыто за невыразимой печалью, и, возможно, никогда не будет разгадано.

Доми смотрел на неё так, как будто знал нечто важное — нечто, что было скрыто от всех, в том числе и от неё самой.

Наконец, девочка сделала глубокий вдох и, распахнув дверь, вышла на улицу.

Осторожно, словно пробираясь по хрупкому льду, Миа сделала первый шаг наружу. Надев эа-проводник, она щёлкнула пальцами. В воздухе возник огонёк — алый, как кровь на снегу. Он поплыл перед ней, едва освещая путь, но и этого было достаточно. Достаточно, чтобы Тень заметила свет.

И она чувствовала это — взгляд. Незримый. Холодный. Не злой, но и не добрый. Вечный. Кто-то знал, что она идёт. Кто-то наблюдал. Не вмешиваясь. Не приближаясь. Просто... был. Это мог быть кто угодно: Бургомистр, что скрывается в тенях ради своего злорадства, или Бритт — вечно ищущий, кого бы сломать. И всё же... шаг за шагом, никто не преградил ей путь.

Миа шла, ощущая, как ночной воздух впивается в щёки, как туман обвивается вокруг лодыжек, как страх бьётся под рёбрами. С каждым шагом сердце подсказывало: «ты не одна». Но разве это утешение?

А может, она всё придумала? Может, это лишь её воображение, воспитанное на шёпотах из темноты, снова играет с ней злую шутку?

А может... и нет.

Миа остановилась у Врат, и мир вокруг будто на миг затих, насторожившись вместе с ней. Перед ней — всего пять ступеней, покрытых тонкой коркой инея. Пять ничтожных, коротких шагов, и всё будет кончено. Она положит книгу, развернётся и уйдёт, словно и не было ничего. Пустяковое дело. Но у Мии дрожали колени, как у преступника, которого вот-вот выведут на эшафот.

За этими вратами начинался иной мир — не мир улиц и фонарей, не мир, где даже страх можно было назвать домашним. Там начинался Ход. Тоннель. Бесконечный, как сама ночь. Извилистый, как мысли в голове безумца. В детстве Миа считала его чем-то вроде большой игры. Коридоры, где можно прятаться и фантазировать, где шаги гулко отдаются эхом и каждый поворот будто зовёт за собой. Тогда она бегала туда по глупости, не ведая, с чем играет.

Но годы прошли. И вместе с ними — невидимый, терпеливый ужас, что витал под землёй, начал раскрываться ей всё отчётливее. Это были не просто переходы между местами. Это были рты. Глотки. Они втягивали, как дыхание великана, и ждали, пока ты оступишься. В этих тоннелях исчезали без следа. Взрослые. Дети. Их голоса иногда возвращались — запоздало, искажённо, зовущие тех, кто ещё жив. Иногда — чужими голосами.

Миа чудом уцелела тогда, в прошлом. Чудом не свернула туда, где земля проваливается без предупреждения, где ветки тоннелей запутаны, как паутина, и в каждом изгибе может затаиться что-то, что научилось шептать, притворяться знакомым, звать тебя по имени.

Ни мрачные байки торговцев, ни раздражённые упрёки Червида, ни предостережения её деда — даже они тогда не смогли её остановить. Любопытство оказалось сильнее. До тех пор, пока однажды в тоннеле не исчезла группа мальчишек, ровесников. Они смеялись напоследок, как будто шли в приключение. И с тех пор — тишина.

Миа медленно подняла ногу, ступая на первую ступень. Каждое движение отзывалось в её теле, как гул в пустой пещере. Она знала: здесь не место страху. Но он уже давно жил в ней. Сгнездился. И всё, чего она могла желать, — чтобы это было в последний раз.

Миа на мгновение замерла, направив руку с кольцом на тусклый огонёк, и сделала едва заметное движение кистью. Огонёк вспыхнул, озаряя её лицо мягким красным светом. «Оставить книгу у подножия лестницы... только и всего, — думала она. — Я не хочу знать её секреты. Не хочу, чтобы из-за неё кто-то пострадал. Не хочу...» Миа тяжело выдохнула и шагнула вперёд. Как только её нога коснулась первой ступени, из тёмного тоннеля донёсся свистящий ветер, а ледяной порыв ощутимо обдул её лицо. Но девочка не дрогнула. Застегнув пелерину, она твердо начала спускаться.

Миа миновала остальные четыре ступени, и, по привычке, сделала ещё один шаг вперёд. Тоннель звал её, манил теми же заклинаниями, что раньше. Но теперь, гораздо крепче, чем когда-то, она умела сопротивляться ему. Тайны, скрытые во тьме, больше не соблазняли её, и она шла с решимостью.

Не оглядываясь, Миа опустилась на колени и открыл сумку. Но как только её пальцы коснулись корешка книги, раздалось жуткое хрипение — сначала как шорох, затем громкий вопль:

— Негодная девчонка! Что, такая же гордая, как и мой папаша?! — это был Бритт. Даже с трудом стоя на ногах, он не спускал с Мии свой немигающий взгляд. — Ничего, сейчас мы это исправим… — его голос звучал, как скрежет зубов, и угроза была отчётливо ясна.

Миа вздрогнула, не в силах сдержать страх. Но, собравшись с духом, она, заикаясь выкрикнула:

— Я-я сейчас всё с-сделаю! Прошу, дядя Бритт!

— О, теперь «дядя» Бритт?! Ты ещё и лицемерка! Но теперь ты никуда не денешься, девочка... Одним ребёнком больше, одним меньше — никому не будет дела! — хриплый смех Бритта отразился от каменных стен тоннеля. — Я знаю, это будет громко и грязно, но я не могу отказать себе в удовольствии проучить тебя, племяшка…

Он начал осторожно спускаться, вынимая из-за пазухи ржавый пистоль, почти съеденный коррозией. Миа почувствовала, как её сердце заколотилось быстрее.

— Т-ты не можешь так со мной поступить! Мы же... мы же семья! — взмолилась девочка, вскочив с пола и выставив сумку перед собой.

— Неужели? «Давай проверим?» —холодно прошептал Бритт, засыпая в дуло пистоля порох, а затем вставив туда крохотный шарик. — Передавай привет моему папаше…

И вот, что-то щёлкнуло в голове у Мии. Больше не осознавая себя, она схватила лямку своей сумки и, взмахнув ею, со всей силы ударила Бритта по ногам. Он вскрикнул от боли, но тут же сорвался с последних ступеней и рухнул на пол. Но для него это было лишь ударом, которое разожгло его ярость. Издав неистовый вопль, он, шатаясь встал и пошёл к ней. Миа, не имея шанса оббежать его, сорвалась с места и понеслась в темноту тоннеля, погасив свой огонёк.

Бритт ринулся за ней, словно зверь, в гневе и ярости, издавая такие вопли, что каждый звук был как пульсирующая угроза. Миа слышала, как он неуклюже следовал за ней, но не останавливалась. Внезапно раздался выстрел. Миа взвизгнула. Каменная кладка тоннельной арки разлетелась в дребезги, но она продолжала бежать. Бежать, не оглядываясь.

Тоннель начал изгибаться, новые развилки возникали одна за другой. Миа не думала, а просто стремглав бросалась в первые попавшиеся проходы, моля судьбу, чтобы ни один из них не привёл её прямо к Бритту. Вопли её дяди начали отдаляться, становясь эхом, и вскоре растворились в глубокой тишине.

Наконец остановившись, Миа привалилась к шершавой стене тоннеля, жадно хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, словно готово было вырваться наружу. Перед глазами всё ещё плясала жуткая ухмылка Бритта, как будто отпечаталась в сознании. Миа медленно опустилась на холодный каменный пол, вытерла пот со лба и, закрыв глаза, глубоко вдохнула. Один раз. Второй. Третий. Четвёртый. С каждым выдохом дыхание становилось чуть ровнее, чуть спокойнее. Но стоило ей подняться на ноги и обернуться, как всё успокоение мигом испарилось.

Она смотрела на туннель, по которому только что бежала. Без сомнений — именно отсюда она пришла. Но куда она свернула затем? Сколько было развилок? Как часто она выбирала левый поворот, а как часто — правый? Попытка воссоздать путь вызвала у неё почти физическую боль. Мысли в голове мешались, страх вновь сдавил горло, и дыхание стало сбивчивым, как у загнанного зверя. Дыхательные упражнения больше не помогали — разум захлестнула паника.

Миа поняла: она одна. Совершенно одна. В тоннелях, таких древних и хаотичных, что и десяток карт не спас бы её. Без плана. Без еды. Без воды. Без защиты, если не считать её крохотный проводник — тусклый огонёк которого, скорее, утешение, чем реальное средство против любой угрозы. Её губы задрожали, когда в голове вспыхнула ужасная, отчаянная мысль: «Что, если бы она осталась? Если бы Бритт схватил её — быть может, всё бы обошлось. Может, ей бы удалось разжалобить дядю… может, он бы простил...».

Но она уже сделала выбор. И теперь было поздно.

Слабый ветерок, словно чей-то шёпот, скользнул по её спине. По коже пробежали мурашки, волосы на затылке встали дыбом. Миа затаила дыхание, прислушалась.

Тишина. Густая, как мрак вокруг. Но…

Запах.

Он пришёл внезапно. Резкий, обжигающий ноздри. Запах гари. Сухой, едкий, обволакивающий.

Миа вздрогнула.

Он доносился из ближайшего тоннеля. Резкий, пронзительный, как будто там кто-то только что развёл огонь — сырой, удушающий дым, будто жгли не дрова, а что-то более тягучее, тяжёлое. В этом зловонном аромате, парадоксально, таилась надежда. Миа оживилась: где огонь — там, возможно, и спасение. Она поспешила на запах, пытаясь угадать, кто бы это мог быть. Путник? Торговец? Кто-то из знакомых, кто возвращался из дальней дороги? Кто угодно — лишь бы не Бритт.

Но на полпути её шаги замедлились.

Она вышла к широкой каменной лестнице, спускавшейся вниз в зал, откуда и доносился запах. Просторный, выложенный плиткой зал был пуст. Ни огня, ни купцов и знакомых, ни даже шороха — только густой, почти липкий воздух. Миа, не теряя надежды, быстро сбежала вниз и встала в самом центре, выкрикнув:

— Эй! Тут кто-нибудь есть? Помогите! Я заблудилась!

Ответа не было.

Тогда она прокричала громче, вкладывая в голос всё своё отчаяние:

— Пожалуйста! Мне очень страшно! Отзовитесь!

Тишина.

Её голос, отражённый от сводов, возвращался к ней жалкой, хрупкой тенью. Паника снова нарастала. Крик стал нервным, срывающимся — почти визгом. Миа уже не надеялась на помощь. Где-то внутри она поняла: никто не придёт. Она осталась одна, заброшенная в сердце Лабиринта, где крики — лишь напоминание о собственной беспомощности.

И тогда запах гари стал гуще. Резче. Почти невыносимым.

Миа оборвала свой вопль и в оцепенении обернулась. Зал всё так же был пуст, но воздух в нём стал другим. Тяжёлым. Насмешливо неподвижным. Она чувствовала это нутром: «она больше не одна».

Как и тогда, в городе, перед вратами, кто-то наблюдал за ней. Но теперь это ощущение стало сильнее, острее. Иное. Злоба, скрытая в дыму, струилась по стенам, сползала с потолка и ложилась холодной пеленой на плечи Мии.

Что-то было здесь. В темноте. И оно её уже видело.

Судорожно озираясь, Миа наконец увидела его. Он стоял внизу лестницы, как будто вырос из самой тени. Высокий, тонкий, в бесформенной мантии — чёрной до такой степени, что ткань растворялась в темноте, поглощала свет, вытягивала его. Ни лица, ни рук — ничего, кроме силуэта и нестерпимого запаха гари, словно в нём самом тлело что-то неугасимое.

Миа замерла. На первый взгляд — кромешник. Но его лицо… точнее, его отсутствие. Ни глаз, ни рта, ни привычного свечения в чертах. Только чернота — тьма в физическрй оболочке. Он просто смотрел на неё. Спокойно. Без враждебности. Без интереса. Без всего.

— Извините… — голос Мии дрожал, — вы не могли бы мне помочь?

Фигура склонила голову набок, словно раздумывая над чем-то, и медленно сделала шаг вперёд.

— Я… я заблудилась. Вы не знаете, как добраться до Кострища?

— Знаю, — голос его звучал, как будто издалека, приглушённо, безжизненно. — Нет путей, о которых я бы не знал.

Миа расправила плечи. Надежда вернулась.

— Это… чудесно! Пожалуйста, отведите меня туда!

— Конечно. Идём, дитя.

Миа шагнула ему навстречу. Фигура обернулась и заскользила вперёд, её движения были чересчур плавными, будто она не шла, а скользила над полом. Миа, немного помедлив, последовала за ним, не сводя глаз с его спины.

Шли они молча. Тишина будто окутывала их, делала шаги неощутимыми. Но Миа всё равно ощущала, что её сопровождающий то и дело косится на её сумку. Её это начинало раздражать. Один раз он даже протянул к ней руку, но тут же убрал её, будто опомнился.

— Вам что, так сильно нравится моя сумка? — наконец не выдержала она.

— Нет, — последовал безучастный ответ. — Она мне безразлична.

— Тогда почему вы всё время на неё смотрите?

— Меня интересует то, что внутри… милочка, — искажённое, мёртвое ласкательное слово холодком прошлось по спине Мии. В его устах оно звучало скорее, как оскорбление, чем как нежность.

— Там… книга. Просто книга. Я могу вам…

— Я знаю.

Миа нахмурилась.

— Как вы можете это знать? — Миа повысила голос. — Я ведь не показывала вам содержимое сумки.

— Потому что мне знакома эта книга, — спокойно проговорил он, останавливаясь. — Я видел её много раз… и однажды владел ей.

Миа замерла, выжидая. А потом рассмеялась, пусть и нервно.

— Ну, вы и выдумщик. Этой книгой владел только мой дедушка.

— Твой дедушка умер, — перебил он, ровно, как читают вслух факт из энциклопедии.

Сердце Мии сжалось. Она шагнула назад. В его голосе не было ни тени сочувствия. Только утверждение.

Откуда он это знает?

И тогда в памяти девочки всплыли картины: день смерти деда, странная тень, стоявшая у врат, у порога их дома… а потом — у окна, глядящая внутрь.

То была та же фигура.

— Вы… вы были там! Что вам было нужно?! — крикнула Миа, окончательно поняв, что всё это время он следил за ней.

— Моя книга, которую ты очень кстати с собой принесла.

— Я не верю вам! — воскликнула Миа, отступая. — Дедушка говорил, что все, кто когда-либо владел этой книгой, давно мертвы! И вообще, она зашифрована — вы её не прочитаете!

— То, что ты — безмозглая невежда, не даёт тебе права утверждать, будто никто, кроме тебя, не способен расшифровать её, — отозвался он с холодной яростью. — Эта книга принадлежит мне. И ты отдашь её. Прямо сейчас.

— Зачем она вам? — спросила Миа, прижимая книгу к груди.

— Это не важно. Она моя.

Он двинулся к ней. Медленно, как капля раскалённого масла. А Миа — назад, уверенная, что стоит ему дотронуться до книги, и случится что-то непоправимое.

— Нет, это важно! Эта книга опасна! Государь…

— Ничтожество, — перебил он, даже не удостоив упоминание титула уважением. — И он, и весь ваш прогнивший Лабиринт. Вы — черви, что ползают по трупу ушедшего мира, тщетно надеясь, будто он восстанет и вновь накормит вас. Но всё, что вы делаете, — тонете. Медленно, упрямо. И даже ты, милочка… Ты напитана этой гнилой надеждой, переданной из рук в руки, из поколения в поколение, будто ядом.

Он говорил ровно, с пугающей отрешённостью, но в каждом слове чувствовалось что-то… древнее. Безразличие к страданиям, к именам, к законам, к страху. Как будто сама тьма обрела голос.

— Я хочу вернуть свою книгу. Отдай её мне — и я отведу тебя домой.

— Н-нет… — выдохнула Миа, не в силах отвести взгляда от бездонной тени вместо лица.

— Отдай. Мне. Книгу, — повторил он.

И тоннель потемнел. Почти незаметно. Но Миа ощутила это каждой клеткой. Свет мерк, пространство сжималось, и широкий зал становился всё уже — стены сближались, пол казался зыбким. Казалось, сама реальность дрожит под давлением его воли.

Миа отступила, судорожно нащупала сумку и запихнула туда книгу.

— Что же. Похоже, твои друзья так ничему тебя не научили, — произнёс незнакомец, и во тьме под его капюшоном начало проявляться нечто ужасающее.

Сначала — белёсые очертания, будто обломок черепа, лишённого всей верхушки. Лишь нижняя и часть верхней челюсти, превращённые в искажённую, мёртвую улыбку. Зубы — будто осколки стекла, кривые, острые, как бритвы. Из зияющей пасти тянулся густой чёрный дым, пронизанный тонкими зелёными искрами, зловеще мерцающими, как боль на кончике иглы. Всё лицо было испещрено трещинами, а вместо глаз и лба зияла абсолютная, чернеющая пустота.

— Ч-чт… что ты такое?.. — прохрипела Миа, голос сорвался. Её колени подогнулись, и она опустилась на пол.

— Всего лишь легенда. Детская страшилка. Верно, Миандра? — ровно, безжизненно отозвался он. Из чёрной складки рукава медленно вытянулась кривая, потрескавшаяся рука цвета мела, слишком длинная и неестественно тонкая.

И в этот момент Миа поняла. Это был он. Древний Ужас, что не знал ни времени, ни пощады. Первородное зло, с которым не мог сравниться ни один кошмар. Мастер Лабиринта.

Внезапно, в памяти девочки всплыло одно страшное воспоминание, потускневшее с годами, но всё ещё живое, как зловещая тень. Пять лет назад, в тот самый вечер Ночи Кривого Пугала, она и её друзья забрались на башню с часами, чтобы рассказывать друг другу страшилки. Тогда, она кричала громче всех, что никакого Мастера Лабиринта не существует. Что он лишь глупая легенда, выдумка. Но вот он. Здесь. Прямо перед ней. В своей полной, омерзительной чудовищности, как из самых тёмных уголков кошмаров.

— Ты не настоящий! — завизжала Миа. — Ты не настоящий!

— Поверь, я куда более настоящий чем ты, милочка.

— Ты ничего от меня не получишь! — крикнула она и рванула прочь, не оборачиваясь.

— Тебе не уйти, — прозвучало ей в спину. — Я найду тебя в любом углу этого Лабиринта. Ни свет, ни тьма не укроют тебя. Ты уже мертва.

Он не бежал за ней. Он не торопился. Но тоннель начал меняться. Стены сдвигались, проходы схлопывались, как будто сам Лабиринт подчинялся его воле. Миа мчалась, петляя, уворачиваясь от исчезающих путей, вбегая в узкие щели за секунду до того, как те исчезали.

И всюду… он. Молчаливый, наблюдающий. Появляющийся в боковых коридорах. Смотрящий на неё. Он не преследовал — он ждал. Он знал, куда она побежит. И наслаждался.

В один миг, краем глаза, Миа заметила узкий спуск. Коридор вниз, почти невидимый. И, едва он начал исчезать, она юркнула туда, прыгая по лестнице, срываясь почти в падении. Лестница закончилась — и снова этот запах. Гарь. И тень.

Он уже ждал её. Из тьмы соседнего тоннеля возник Мастер Лабиринта.

Миа, охваченная отчаянием, бросилась на него с сумкой, но удар прошёл сквозь пустоту. Она закричала, отпрянула, побежала снова. Слёзы застилали ей глаза. Она уже не видела, куда бежит. Только тьма, стены, гарь и безысходность.

И тогда — она оступилась.

Падение. Удар. Боль.

Миа сжалась в комок, прижимая к себе сумку. Пол под ней внезапно затрясся, как если бы сама земля решила подняться и рассечь её на части. Камни начали отодвигаться, и в их промежутках открылся бездонный, чёрный зёв, поглощавший свет, будто бы сама тьма пыталась выползти наружу. И в этот момент, когда всё, что было знакомо и родно, исчезало в бескрайней пустоте, стало ясно — это конец. Впереди не было ничего, кроме сгущающейся тьмы и таинственной, холодной смерти.

Девочка закрыла глаза, пытаясь выдавить из себя хоть какое-то спокойствие. Но крик вырвался сам — долгий, пронзительный, наполненный всем ужасом, что накопился за её короткую жизнь. Её силуэт стремительно растаял в чёрной бездне, как дым, исчезающий в ветре. И лишь немое эхо, как последнее прощание, вернулось на мгновение, растворившись в пустоте.

Когда тишина снова наполнила пространство, камни аккуратно сомкнулись, словно не было ничего. Словно не было ни девочки, ни её крика, ни того, что она пережила. Всё стало, как прежде. Лишь крошечные пылинки медленно оседали в опустевшем тоннеле.