Эхо гранатовой ночи (гет)

Он не кричал.

Джинни ожидала крика — она знала Гарри, знала его вспыльчивость, когда задета честь. Но он просто сел в кресло напротив, положил телефон экраном вверх и замолчал. На экране было то самое фото, под омелой.

И это молчание было страшнее любого крика.

— Объясни мне, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Потому что я не понимаю, что это такое и почему я узнаю об этом от репортёров.

Джинни выдохнула. Она репетировала этот разговор весь день, прокручивала в голове десятки раз, пока готовила ужин, пока сидела в тишине пустого дома.

— Это правда, — сказала она ровно. — Мы целовались. Под омелой.

Гарри дёрнулся, будто его ударили.

— Мы много выпили, — продолжила Джинни. — Дурацкая атмосфера, ностальгия по школе, помнишь, как мы все вместе играли? Оливер говорил о Коноре, я о Джеймсе. И как-то само вышло.

— Само вышло? — Гарри усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Джинни, ты моя жена. У нас трое детей. И у тебя «само выходит» с другим мужчиной?

— Это длилось секунд десять. — Джинни подалась вперёд, глядя ему в глаза. — Мы отошли друг от друга и разошлись. Я ушла спать. В свой номер. Одна. А утром проснулась и увидела это фото на каждом сайте.

Гарри молчал. Смотрел на огонь, потом снова на неё.

— Почему именно он? — спросил он наконец. — Почему Вуд?

Джинни почувствовала, как внутри поднимается раздражение — защитная реакция.

— А кто должен был быть? — спросила она с вызовом. — Ты хотел бы, чтобы я целовалась с незнакомцем? Это был глупый порыв, Гарри. Не выбирала же я его специально. Он просто оказался рядом.

Гарри провёл рукой по лицу. Под глазами залегли глубокие тени. Выходные, которые должны были быть спокойными, превратились в сплошной кошмар. Он не присел с самого утра — разбираясь со скандалом, с репортёрами, с Министерством.

— Я знаю, что меня вечно нет, — сказал он тихо. — Знаю, что ты тащишь всё одна. И если я стал для тебя чужим...

— Ты не чужой.

Джинни встала, пересела к нему, взяла его руки. Они были холодными.

— Ты — всё, что у меня есть, — сказала, глядя в его зелёные глаза. — Это была ошибка, глупость, но она ничего не значит. Я люблю тебя. Только тебя.

Гарри смотрел на неё долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на камин, на языки пламени, лижущие поленья.

— Я верю тебе, — сказал он наконец. — Но если я ещё раз увижу подобное... или узнаю, что было что-то ещё...

— Не увидишь, — перебила Джинни. — Потому что ничего не было.

Он притянул её к себе, обнял, уткнулся лицом в волосы. Джинни закрыла глаза и чувствовала, как внутри смешиваются облегчение, стыд и холодный страх. Она только что солгала ему в лицо. И он поверил или сделал вид.

Ночью Джинни лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

Гарри спал рядом, обняв её, дыхание было ровным и глубоким. А она не могла сомкнуть глаз. В голове крутились картинки — его руки, его губы, его шёпот. И рядом — дыхание мужа.

Она осторожно высвободилась из объятий — его рука соскользнула с её талии, и на коже остался холодный след, будто она потеряла что-то важное. Повернулась на другой бок, подтянула колени к груди, закрыла глаза. Но перед глазами всё ещё стоял он — не муж.

«Я в постели с одним, а вспоминаю другого, — подумала она. — Что со мной не так?»

Она снова повернулась, уткнулась в подушку, зажмурилась. Но сон не приходил. Только мысли — липкие, тяжёлые, бесконечные.

В понедельник утром Гарри уходил рано.

— Держись, — сказал он, целуя её на прощание. — Если будут журналисты — не открывай, вызывай авроров. Я серьёзно.

— Хорошо.

— Я позвоню.

Дверь захлопнулась. Джинни осталась одна.

Она налила кофе, села на кухне и включила телефон.

Новость не утихла. Она просто мутировала.

В Совотвите всё ещё висел #ПоттерВуд, но теперь обсуждали не столько само фото, сколько реакцию. Кто-то «из источников, близких к отелю» слил, что Оливер уехал из «Снежного граната» рано утром в субботу. Кто-то написал, что Кэти Вуд отменила сегодняшнюю тренировку. В комментариях разделились на два лагеря: #КомандаГарри и #СвободуДжинни, и тролли развлекались вовсю.

Она листала ленту, и внутри разрасталась липкая тошнота.

Пришло сообщение от редактора из «Пророка».

Марта: Джинни, нужен официальный комментарий. Мы на твоей стороне, но дай нам что-то, чтобы перебить эту волну.

Джинни переслала сообщение Гермионе.

Гермиона: Напиши коротко. «Это была рождественская традиция, не более. Мы с Гарри счастливы, просим уважать нашу частную жизнь». И всё. Не вступай в дискуссии.

Джинни так и сделала. Через час заявление опубликовали. Часть комментаторов успокоилась. Часть продолжила копать.

Днём она отправилась в Нору за детьми.

Джинни вышла из камина в гостиной Норы. В доме пахло пирогами, мятой и детством — так пахло всегда, сколько она себя помнила.

— Мама?

— На кухне, дорогая.

Молли сидела за столом с вязанием — спицы мелькали в руках с привычной скоростью. Она подняла глаза на дочь, и Джинни поняла: мама знает всё. Или почти всё.

— Дети наверху, — сказала Молли. — Лили уснула час назад, Альбус читает. Не торопись, посиди со мной.

Джинни села напротив. Вязание мерно пощёлкивало, создавая иллюзию спокойствия.

— Ты сегодня ужинала? — спросила Молли, не отрываясь от спиц.

— Не помню.

— Я так и думала. — Молли отложила вязание, встала, поставила перед дочерью тарелку с пирогом и чашку чая. — Ешь. Поговорим потом.

Джинни послушно отломила кусочек. Пирог таял во рту, но вкуса она не чувствовала.

Молли снова села напротив. Смотрела на дочь — не осуждающе, не выпытывающе. Просто смотрела.

— Ты похудела, — сказала она наконец. — Всего за два дня.

— Стресс, мама.

— Знаю. — Молли помолчала. — Я тоже через это проходила. Когда твой отец... когда мы только начинали, и Артур пропадал на работе, а я сидела с детьми... иногда казалось, что я схожу с ума. Хотелось, чтобы кто-то посмотрел на меня не как на мать, а просто как на женщину.

Джинни замерла с чашкой в руке.

— Мама...

— Я ничего не спрашиваю, — мягко сказала Молли. — Я просто говорю. Иногда жизнь заводит нас туда, где мы не планировали оказаться. И важно помнить: что бы ни случилось, ты всегда можешь вернуться. Домой. К себе. К тем, кто тебя любит.

Она протянула руку и накрыла ладонь дочери своей — тёплой, чуть шершавой от бесконечной домашней работы.

— Я люблю тебя, Джинни. Что бы ты ни сделала. Ты моя дочь. И ты справишься.

У Джинни защипало в глазах. Она сжала пальцы матери и не могла вымолвить ни слова.

— Допивай чай, — Молли отпустила её руку и снова взялась за вязание. — Я пойду потороплю детей. Им завтра в школу.

Она встала, уже в дверях обернулась:

— И Джинни... береги себя. Иногда мы так заняты тем, чтобы уберечь других, что забываем про себя. А ты нужна им. Всем троим. И Гарри.

Она вышла. Джинни осталась одна, с остывающим чаем и словами, которые эхом отдавались в голове.

Мама знала. Не факты, не детали. Но знала. И не осуждала.

От этого почему-то стало ещё больнее.

Дома Лили щебетала без умолку, показывала рисунки, рассказывала про бабушкины пироги. Альбус сидел тихо и смотрел на мать слишком внимательно.

За ужином он спросил:

— Мам, а почему в интернете пишут, что ты целовалась с мистером Вудом? Это правда?

Джинни замерла с вилкой в руке.

Гарри пришёл на помощь мгновенно:

— Это была шутка, Альбус. Рождественская традиция. Не обращай внимания на то, что пишут в интернете.

Альбус кивнул, но взгляд остался недоверчивым. Он перевёл его на мать — долгий, изучающий. Джинни выдержала, улыбнулась, подложила ему салата.

— Ешь давай.

Он ничего не сказал больше. Но Джинни знала: этот разговор не последний.

Вечером того же дня, в доме Вудов, было тихо.

Оливер вернулся домой поздно вечером.

Он задержался в офисе «Паддлмир Юнайтед» — разбирал отчёты, которые мог разобрать за час, но растянул на пять. Лишь бы не идти домой. Лишь бы отсрочить этот разговор.

Но разговор всё равно ждал.

Кэти сидела в гостиной. Не на диване, где они обычно смотрели телевизор по вечерам, а в кресле у окна, поджав ноги и обхватив себя руками. Она не смотрела на него, когда он вошёл. Смотрела в темноту за стеклом.

— Ты вернулся, — сказала она негромко. Не вопрос. Констатация.

Оливер замер в дверях.

— Кэти, я...

— Не начинай с извинений, — перебила она. — Я их не вынесу.

Он прошёл в комнату, сел на диван напротив неё. Расстояние между ними было всего несколько метров, но казалось — пропасть.

— Ты видела новости, — сказал он.

— Весь магический мир видел новости, Оливер. — Она повернула голову и посмотрела на него. В глазах была только усталость и что-то, похожее на холодное любопытство. — Мне коллеги писали весь день. Знакомые. Даже те, с кем я лет десять не общалась. Все хотели знать, как я. Как мы. Каково это — когда твой муж целует другую женщину на глазах у всего отеля.

— Это был просто поцелуй, — сказал Оливер. — Под омелой. Традиция, выпили лишнего, дурацкая атмосфера...

— Остановись.

Голос Кэти резанул, как удар кнута. Оливер замолчал.

— Я знаю тебя двадцать пять лет, — сказала она тихо. — Я знаю, как ты врёшь тренерам, когда скрываешь травму. Как врёшь прессе, когда они лезут не в своё дело. Я знаю все твои интонации, все жесты. И сейчас ты врёшь.

Оливер молчал.

— Скажи мне одну вещь, — Кэти подалась вперёд, впиваясь в него взглядом. — Только одну. Это был только поцелуй? Или что-то ещё?

Пауза затянулась. Оливер смотрел на неё — на женщину, с которой прожил полжизни, которая родила ему сына, которая знала его лучше всех на свете. Он мог бы сказать правду. Мог бы рухнуть на колени, признаться во всём, умолять о прощении.

Но он не мог. Потому что признаться — значило разрушить всё. И себя в том числе.

— Только поцелуй — ответил он.

Кэти смотрела на него долго, очень долго. Потом медленно кивнула.

— Хорошо. Я услышала.

Она встала, прошла к двери. Уже на пороге остановилась, не оборачиваясь.

— Я сегодня буду спать в гостевой. Не потому что сержусь. Просто мне нужно... подумать.

— Кэти...

— Спокойной ночи, Оливер.

Она вышла. Дверь за ней закрылась бесшумно, но Оливеру показалось, что она хлопнула, как удар грома.

Он остался один в тишине. На журнальном столике, там, где сидела Кэти, лежал забытый ею шарф. Оливер взял его в руки, поднёс к лицу. Пахло ею — домом, безопасностью, всем, что он поставил под удар.

Он швырнул шарф обратно на стол, как будто ткань обжигала. Встал. Прошёлся по комнате. Потом ударил кулаком по стене — один раз, резко, от бессилия что-либо изменить.

А в гостевой, Кэти лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

Она не плакала. Она просто лежала, положив ладонь на низ живота — туда, где в последние дни поселилось странное, едва уловимое тепло. Она не делала тест. Задержки ещё не было. Но тело знало то, чего не знал разум.

«Только поцелуй», — сказал он.

Она ему не поверила.

Но если там, внутри, действительно новая жизнь, она не имеет права сейчас срываться в истерику. Не имеет права требовать правды, которую не выдержит ни она, ни этот крошечный комочек, если он вообще существует.

«Я подожду, — подумала она. — Я просто подожду. И посмотрю, что будет дальше».

За окном падал снег. Тишина давила на уши. А Кэти всё лежала и гладила себя по животу — впервые, почти бессознательно.

Ночь с понедельника на вторник. Джинни снова лежала с открытыми глазами.

Гарри спал рядом. За окном тихо падал снег. А она думала.

«Фото под омелой — это плохо. Но если они видели больше? Если кто-то снял, как мы входили в лифт? Как шли по коридору? Как я выходила утром?»

Она зажмурилась, прогоняя картинки. Но они возвращались.

Сердце колотилось где-то в горле. Джинни осторожно высвободилась из объятий мужа, отвернулась.

«Если есть ещё фото — это конец. Гарри не простит. Дети узнают. Все узнают».

Утро вторника началось с тишины.

Джинни взяла телефон, затаив дыхание. Но ничего не было. Ни новых статей, ни срочных новостей. Только старые обсуждения, догорающие в ленте.

Она выдохнула. Но легче не стало.

«Почему они молчат? Что они готовят?»

Страх не ушёл. Он просто затаился.

Вечером того же дня, на кухне у Гермионы и Рона, пахло жареной картошкой и уютом.

— Я не знаю, что думать, — Рон отправил в рот очередную вилку. — Гарри сказал, они поговорили, она всё объяснила. Поцелуй под омелой, дурацкая традиция, ничего серьёзного.

Гермиона помешивала чай, глядя куда-то в сторону.

— А ты веришь?

— В смысле? — Рон нахмурился. — Ты думаешь, Джинни врёт?

— Я думаю, что дыма без огня не бывает, — осторожно сказала Гермиона. — Эта Винсент — она не Рита Скитер, она умнее. Если она копает, значит, у неё есть что-то серьёзное.

— Гермиона! — Рон отложил вилку. — Это моя сестра. Она не...

— Я не говорю, что она изменяла, — перебила Гермиона. — Я говорю, что, возможно, было что-то ещё. Флирт, может быть. Какая-то химия, которую они оба почувствовали. А поцелуй под омелой стал просто... точкой невозврата.

Рон молчал. Смотрел в тарелку, потом снова на жену.

— Ты серьёзно?

— Я просто рассуждаю логически. — Гермиона вздохнула. — Послушай, я не хочу верить в плохое. Джинни — моя подруга, ты знаешь. Но я видела это фото. И видела их лица. Там было что-то большее, чем просто «дурацкая традиция».

Рон провёл рукой по волосам.

— Не хочу в это лезть, — сказал он глухо. — Если Гарри простил и забыл — значит, так надо. Они сами разберутся.

— А если не разберутся?

— Тогда мы будем рядом. Когда понадобимся.

Гермиона посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула.

— Ты хороший брат, Рон Уизли.

— А ты хорошая жена, которая слишком много думает.

— Кто-то же должен.

Они улыбнулись друг другу, но улыбки вышли напряжёнными. И каждый думал о своём: Рон — о том, что не хочет разочаровываться в сестре, Гермиона — о том, что дым без огня всё-таки бывает редко. Очень редко.

За окнами их дома тоже падал снег — тихий, равнодушный, заметающий следы. Он падал на Годрикову Впадину, где Джинни лежала без сна. Падал на дом Вудов, где Кэти гладила себя по животу. Падал на Лондон, где в редакции «Ведьмополитена» Эмма Винсент допивала четвёртую чашку кофе и перебирала фотографии на карте памяти.

Самые интересные она ещё не опубликовала.