Дух который греет изнутри (джен)

Глава 5. Цена памяти

Часть 1. Утро мира

Я проснулся от того, что кто-то дышал мне прямо в морду.

Открыл глаза — и увидел перед собой круглое детское лицо с огромными глазами. Мальчишка, тот самый, что в первый день орал от страха при виде меня, теперь сидел на корточках в двух шагах и смотрел с таким любопытством, будто я был диковинным зверем в клетке. Впрочем, если посмотреть с его стороны, то так, наверное, и было.

— Ты спишь? — спросил он шёпотом.

— Уже нет, — ответил я.

Мальчик вздрогнул, но не убежал. Только глаза стали ещё круглее.

— Ты правда говоришь. Мама говорила — говорит, а я не верил.

— Верь, — сказал я. — Кто ты?

— Айко, — представился мальчик. — А Ты волк?

— Не совсем.

— А кто?

Я задумался. Как объяснить пятилетнему ребёнку, что такое шар, принявший форму волка после смерти другого волка на камне? Решил не заморачиваться.

— Друг, — ответил я. — Я друг.

Айко улыбнулся беззубым ртом.

— Друг — это хорошо. У меня мало друзей. Только собаки, но они кусаются.

— Я не кусаюсь, — сказал я. — Если не надо.

Он протянул руку и дотронулся до моего носа. Ладошка была тёплой, чуть влажной. Я лизнул её — мальчик засмеялся.

— Щекотно!

— Айко! — раздался крик откуда-то из глубины дома. — Ты где, негодник?

Мальчик подскочил и умчался, бросив на прощание: «Я ещё приду!»

Я остался лежать, глядя в потолок. В доме пахло утром — дымом, едой, тёплыми шкурами, людьми. Где-то за перегородкой возились женщины, звякала посуда, скрипела дверь. Жизнь шла своим чередом.

Я думал о том, что сказал мне вчера вечером Рагни. Он сказал, что старейшина собирает совет. Что южане могут напасть снова. Что будет война.

Война. Для меня это слово было пустым звуком. Я не знал, что это такое — люди, убивающие друг друга. Я видел смерти зверей, видел, как умирает лось, как умирает волк, как умираю я сам. Но люди — другие. Они говорят, они думают, они боятся. И они убивают друг друга. Зачем?

Наверное, это одна из тех вещей, которые я пойму, только когда увижу своими глазами.

Я поднялся, отряхнулся и вышел на улицу.

Часть 2. Деревенское утро

Деревня жила. Солнце уже поднялось, и снег искрился так ярко, что глазам было больно. Люди сновали туда-сюда — женщины таскали воду из проруби, мужчины чинили снасти и оружие, дети носились между домами, играя в догонялки. Собаки гремели цепями, облаивая каждого прохожего.

Меня встречали по-разному. Кто-то отводил глаза, кто-то крестился непонятным жестом, кто-то, наоборот, смотрел с любопытством. Дети, завидев меня, замирали на месте, а потом, осмелев, подбегали поближе, чтобы разглядеть говорящего волка.

Я шёл к дому старейшины. Мне сказали, что совет будет там, и меня позвали — как духа-защитника, как свидетеля, как того, кто видел стрелу.

В доме было натоплено, пахло травами и потом. За длинным столом сидели мужчины — старейшина во главе, Эйнар с луком за спиной, ещё несколько охотников, двое незнакомых мне людей в чужой одежде. Рагни сидел с краю, подвинулся, освобождая мне место у входа.

— Дух пришёл, — сказал старейшина. — Садись, слушай.

Я лёг у порога, положив голову на лапы. Люди за столом переглянулись, но промолчали.

— Говори, — обратился старейшина к незнакомцам.

Один из них, молодой парень с перевязанной рукой, заговорил. Голос у него был хриплый, усталый.

— Мы из племени Илта, с юга, от Большого Озера. Три дня назад на нас напали. Люди в серых шкурах, с луками. Сожгли три дома, угнали женщин, убили четверых. Мы отбивались, но их было много.

— Серые шкуры? — переспросил Эйнар. — Южане?

— Нет, — покачал головой раненый. — Южане так не одеваются. Это кто-то другой. Может, с востока, из-за хребта. Они пришли ночью, стреляли из темноты, а потом ушли. Мы нашли следы — уходят на север.

— К нам, — мрачно сказал старейшина. — Значит, те, кто стрелял вчера, — они же.

— Похоже, — кивнул второй незнакомец, старик с седой бородой. — Мы пришли предупредить. Если они пойдут на вас, держитесь. Они не берут пленных, только убивают.

За столом повисла тишина. Я смотрел на людей и видел, как меняются их лица. Страх, злость, решимость. Они готовились к худшему.

— Сколько их? — спросил Рагни.

— Десятка два, может, больше. Мы не считали, темно было.

— Двадцать против нашей деревни? — усмехнулся Эйнар. — У нас мужиков тридцать, да бабы с ножами, да дети камни кидать могут. Отобьёмся.

— Не надейся, — покачал головой старик. — Они хитрые. Стреляют из темноты, не лезут в открытую. Заморят голодом, выжгут поля, угонят скот. Мы не успели ничего сделать — они появились и исчезли.

Я слушал и думал. Люди боялись неизвестного врага. Для меня враг был просто людьми — такими же, как эти, только с другими намерениями. Я не чувствовал к ним ненависти, но и жалости тоже. Просто факт: они придут, и будет много смертей.

Но теперь я знал, что смерти чужих людей ничего мне не дадут. Чтобы получить форму, нужно знать человека при жизни. Нужно общаться с ним, помнить его живым. А враги... они для меня пустота.

— Я помогу, — сказал я вслух.

Все обернулись ко мне.

— Ты? — старейшина прищурился. — Чем?

— Я могу умирать и воскресать, — напомнил я. — Могу ходить в разведку. Могу принимать другие формы. Могу... делать кое-что ещё.

Я не стал рассказывать про стрелы. Пока не время.

Старейшина смотрел на меня долго, потом кивнул.

— Хорошо. Будешь с Рагни. Он за тебя отвечает. Если что — слушайся его.

— Слушаюсь, — ответил я.

Совет продолжался. Обсуждали, где ставить дозоры, куда прятать женщин и детей, как защищать запасы. Я слушал вполуха, думая о своём. О смерти. О формах. О том, что скоро, возможно, мне придётся выбирать — кого спасать, а кого нет.

И о том, что тех, кого я не успею спасти, я смогу сохранить в себе. Их лица, их тела, их голоса. Но не их души.

Часть 3. Прогулка с Эйнаром

После совета я вышел на улицу. Деревня гудела, как потревоженный улей. Люди таскали брёвна, укрепляя заборы, женщины перетаскивали припасы в подполы, дети помогали кто чем мог. Даже собаки чувствовали тревогу — они не лаяли, только тихо скулили, глядя на хозяев.

— Дух! — окликнул меня знакомый голос.

Я обернулся. Из-за угла вышел Эйнар, старый охотник, с луком в руках и колчаном за спиной. Он подошёл ближе, присел на корточки рядом.

— Дело есть, — сказал он. — Пойдёшь со мной в лес?

— Зачем?

— Хочу следы тех серых посмотреть. Ты носом чуешь лучше меня. Может, найдём что.

Я согласился. Мы вышли за околицу и углубились в лес. Эйнар шёл быстро, несмотря на возраст, — ноги ступали легко, почти не оставляя следов. Я плёлся следом, принюхиваясь.

— Ты давно тут? — спросил Эйнар, не оборачиваясь.

— В деревне? Несколько дней.

— Я не про деревню. Ты вообще. Сколько живёшь?

Я задумался. Как измерять время, если ты был камнем тысячи лет? Если каждая смерть сбивала счёт?

— Не знаю, — ответил я честно. — Много. Очень много.

— И всё помнишь?

— Всё. С тех пор, как стал камнем.

Эйнар хмыкнул, покачал головой.

— Тяжело, наверное. Столько помнить. Люди не могут — мы забываем плохое, чтобы жить дальше. А ты?

— Я не забываю, — сказал я. — Но привык.

Мы вышли на место вчерашнего нападения. Следы на снегу почти замёл ветер, но кое-где виднелись отпечатки ног — обутых в мех, с широкими пятками. Я принюхался. Запах был слабый, но чужой — не такой, как у людей Яномэ. Другие травы, другая еда, другой пот.

— Чуешь? — спросил Эйнар.

— Да. Они с востока. Там, где растёт незнакомая мне трава, пахнет полынью и ещё чем-то.

— Полынь? — Эйнар нахмурился. — Полынь у нас тоже есть. Но запах другой, говоришь?

— Другой. Горький, резкий.

Старик кивнул, запоминая.

— Ладно. Пошли дальше.

Мы прошли ещё немного, и вдруг я замер. В нос ударил знакомый запах — тот самый, что я чувствовал в пустыне, когда был волком. Запах смерти, но не свежей, а давней, замёрзшей.

— Там, — сказал я, показывая носом вперёд.

Эйнар достал нож, осторожно пошёл. За кустами, в небольшом овраге, лежало тело. Человек в серой шкуре, с луком в руках. Мёртвый.

Мы подошли ближе. Тело уже замёрзло, но видно было, что смерть наступила недавно — может, прошлой ночью. Рана от стрелы в груди, кровь застыла коркой на шкуре.

— Свой же убил, — определил Эйнар, осмотрев стрелу. — Оперение серое, как у тех. Видно, не поделили что-то.

Я смотрел на мёртвого. Лицо застыло в гримасе боли, глаза открыты, в них — последний ужас. Молодой, лет двадцати, не больше. Чей-то сын, чей-то брат, может, отец.

И вдруг я понял. Я могу смотреть на него хоть вечность — но никогда не смогу стать им. Потому что я не знал его при жизни. Не говорил с ним, не видел его улыбки, не слышал его голоса. Для меня он — просто тело. Пустая оболочка, лишённая того, что делает человека человеком.

— Эйнар, — сказал я тихо. — Можно мне остаться с ним ненадолго?

Старик удивлённо поднял бровь.

— Зачем?

— Понять кое-что.

Он пожал плечами, отошёл в сторону, сел на поваленное дерево, достал трубку, закурил.

Я остался один с мёртвым. Смотрел на него, пытаясь представить, каким он был при жизни. Злым? Испуганным? Обычным? Может, у него была семья, дети, которые теперь никогда не увидят отца. Может, он сам не хотел этой войны.

Но я никогда не узнаю. И никогда не стану им.

— Жаль, — прошептал я. — Ты мог бы стать мной. Если бы мы встретились раньше. Если бы ты не стрелял в темноту.

Я развернулся и пошёл к Эйнару.

— Всё? — спросил он.

— Да. Можем возвращаться.

По дороге обратно я молчал, переваривая новое понимание. Теперь я точно знал границы своей силы. Чужие смерти ничего не дают. Только те, кого я знал, к кому привязался, кто стал частью моего мира.

И это делало мою способность не благословением, а проклятием. Чтобы получить форму человека, я должен сначала полюбить его — или хотя бы узнать. А потом потерять.

Часть 4. Разговор с матерью Рагни

В деревне уже смеркалось. Я вернулся к дому, где жил, и застал там мать Рагни. Она сидела у порога на чурбаке, чистила какие-то корешки, складывая их в мешок. Увидев меня, улыбнулась.

— А, дух. Иди сюда, садись. Или ложись. Как тебе удобнее.

Я лёг рядом, положив голову на лапы. Она продолжала чистить коренья, не глядя на меня.

— Тяжёлый день? — спросила она.

— Да. Нашли мёртвого. Того, кто нападал.

— И что с ним сделали?

— Оставили. Эйнар сказал, свои же убили.

Она вздохнула.

— Война — страшное дело. Люди становятся хуже зверей. Зверь убивает, чтобы есть. А человек — чтобы властвовать, чтобы мстить, чтобы просто так.

— Я не понимаю, — сказал я. — Зачем убивать, если не надо есть?

— Не понимаешь — и хорошо, — она отложила коренья, посмотрела на меня. — Не дай тебе боги понять. А если поймёшь — значит, стал человеком. А человеком быть тяжело.

Я молчал, переваривая её слова.

— Ты знаешь, — сказал я после паузы. — Я могу принимать формы тех, кого хорошо знал при жизни. С кем общался, кого запомнил живым. Но тот мёртвый в лесу... я не могу стать им. Потому что не знал его.

Ингрид задумалась. Потом кивнула.

— Это правильно, — сказала она. — Сила не должна даваться легко. Чтобы взять форму человека, нужно знать его душу. Иначе ты просто наденешь пустую шкуру. А что в ней толку?

— Но я могу стать зверем, даже не зная его, — возразил я. — Волк умер на мне — и я стал волком.

— Зверь — другое, — покачала головой Ингрид. — У зверя нет души, как у нас. Есть только тело, инстинкты, память крови. Ты берёшь форму — и всё. А человек... человек — это сложно. Это мысли, это чувства, это боль. Ты должен разделить эту боль, чтобы стать им.

Её слова отозвались во мне странным эхом. Я вспомнил волка, чью форму носил. Я не знал его при жизни, но чувствовал его боль в момент смерти. Может, это и есть та самая «память крови»?

— Ты мудрая, Ингрид, — сказал я.

Она усмехнулась.

— Старая, ты хотел сказать. Старость и мудрость часто ходят рядом, хоть и не всегда.

Мы сидели в тишине. Где-то лаяли собаки, кричали дети, пахло дымом и едой. Обычный вечер в деревне. Но внутри меня зрело что-то новое. Понимание своей силы. И ответственности, которая с ней приходит.

— Мать Рагни, — сказал я. — Как тебя зовут? Ты говорила, но я хочу запомнить.

— Ингрид, — повторила она. — Запомнил?

— Ингрид, — произнёс я, вкладывая в это имя всё своё внимание. — Теперь не забуду.

Она улыбнулась.

— А тебя как звать? Дух — это не имя.

— У меня нет имени, — ответил я. — Я просто шар. Потом камень. Потом волк.

— Так не годится, — покачала головой Ингрид. — У всего живого должно быть имя. Даже у духов. Хочешь, придумаю?

— Хочу.

Она задумалась, глядя на небо, где уже зажигались первые звёзды.

— Ты пришёл из снегов, из пустоты. Ты был камнем, а стал зверем. Ты умираешь и воскресаешь. Ты — как огонь подо льдом. Скрытый жар. — она помолчала. — Как тебе имя Сколи? На нашем языке это значит «Тот, кто греет изнутри».

Я повторил про себя. Сколи. Коротко, ёмко, тепло.

— Хорошо, — сказал я. — Я буду Сколи.

Она улыбнулась и погладила меня по голове.

— Ну вот, дух Сколи. Теперь ты свой окончательно.

Часть 5. Ночь перед бурей

Ночью я не спал. Лежал у входа, слушал дыхание спящих людей и думал.

Завтра, может быть, война. Завтра эти люди, к которым я начинаю привыкать, могут умереть. И я смогу принять их формы — если буду знать их достаточно хорошо. Если успею запомнить.

Я перебирал в памяти лица. Рагни — мой первый друг, тот, кто не испугался, кто поверил. Ингрид — мудрая женщина, подарившая мне имя. Эйнар — старый охотник, с которым мы ходили в лес. Айко — малыш с беззубой улыбкой, который первым протянул ко мне руку. Брат Рагни, молодой охотник, чьего имени я ещё не знал, но видел несколько раз. Женщины, что кормили меня похлёбкой. Мужчины, что кивали при встрече.

Все они были частью моего мира. Всех я запоминал. Всех — на всякий случай.

Но внутри меня ворочалось что-то тяжёлое. Неужели я хочу их смерти? Нет. Конечно, нет. Но если они умрут, я смогу сохранить их. Их тела, их лица, их голоса. Они будут жить во мне.

Ингрид сказала: «Чтобы взять форму человека, нужно знать его душу». А что, если я узнаю их души слишком хорошо? Что, если полюблю их? Тогда потеря будет невыносимой.

Но, может, в этом и есть смысл? Может, я для того и пришёл в этот мир — чтобы хранить память о тех, кто уходит?

Где-то завыла собака. Ей ответил волк из леса — далеко, на границе слышимости. Я навострил уши. Волки чуют опасность. Может, и они знают, что грядёт.

Я поднялся, вышел на улицу. Ночь была морозной, звёздной. Деревня спала, только дозорные маячили у забора с копьями наперевес. Увидев меня, кивнули — свои.

Я пошёл к околице. Ветер нёс запахи — дым, снег, лес. И где-то далеко — чужой, враждебный запах. Много людей. Они приближались.

Я вернулся в деревню, разбудил Рагни.

— Они идут, — сказал я. — Чувствую. Много. Завтра на рассвете.

Рагни вскочил, натянул штаны, выбежал будить старейшину. Через полчаса деревня гудела — мужчины вооружались, женщины прятали детей в подполы, старики точили ножи.

Я стоял в стороне и смотрел. Внутри меня разгорался жар. Не от смертей — от предчувствия. Скоро я узнаю, что такое война. Скоро я увижу, как люди убивают людей.

И, может быть, сам буду убивать.

И тех, кого не спасу, я сохраню в себе.

— Сколи, — позвал меня Рагни. — Иди сюда. Будешь со мной.

Я подошёл. Он протянул мне кусок вяленого мяса.

— Поешь. Перед боем надо есть.

— Я не голоден.

— Всё равно ешь. Для порядка.

Я взял мясо, проглотил. Рагни кивнул.

— Ты как? Не боишься?

— Я не умею бояться, — ответил я. — А ты?

— Боюсь, — признался он. — Каждый раз боюсь. Но это не мешает. Страх — он как огонь: если не дать ему разгореться, можно согреться. А если дать — сожжёт.

Я запомнил эти слова. Они показались мне мудрыми.

Мы сидели у костра, глядя на звёзды. Вокруг готовились к бою, но здесь, у огня, было тихо. Рагни молчал, и я молчал. Просто были рядом.

Часть 6. Рассвет

Они пришли, как я и сказал — на рассвете.

Солнце только начало золотить верхушки деревьев, когда из леса вылетели первые стрелы. Они вонзились в забор, в стены домов, одна попала в собаку — та взвизгнула и затихла.

— Ложись! — заорал Эйнар.

Дальше всё смешалось. Крики, лязг, запах крови. Я рванул в лес, туда, где прятались стрелки. Моё волчье тело было быстрым, я мчался между деревьями, уворачиваясь от веток, и вдруг вылетел прямо на троих в серых шкурах.

Они обернулись. В их глазах — удивление, страх, злость. Один вскинул лук, но я уже был рядом. Прыжок, удар лапой, зубы в горло. Тёплая кровь хлынула в пасть, и человек захрипел, забился и затих.

Смерть. Его смерть. Но я не знал его при жизни. Для меня он просто враг.

Второй бросился на меня с ножом. Я увернулся, вцепился в руку, хруст костей, крик, ещё один удар — и он падает.

Третий побежал. Я не стал догонять. Рванул обратно в деревню, где уже кипел бой.

Люди дрались отчаянно. Женщины с ножами, старики с топорами, даже дети кидали камни из окон. Нападавших было меньше, чем казалось, — может, пятнадцать, не больше. Но они были жестоки и умелы.

Я увидел Рагни. Он бился с двумя сразу — копьё против топора и ножа. Кровь текла у него по лицу, но он держался. Я бросился на помощь, вцепился в ногу одному из нападавших, повалил его. Рагни добил второго.

— Спасибо! — крикнул он, вытирая лицо.

— Держись! — ответил я и рванул дальше.

Бой длился, казалось, вечность. Я убивал снова и снова. Враги падали под моими зубами, но я не запоминал их лица. Зачем? Они ничего не значили для меня.

А потом я увидел, как упал Эйнар.

Старый охотник стоял на заборе, стреляя из лука, и вдруг стрела вонзилась ему в грудь. Он покачнулся, выронил лук и рухнул вниз, в снег.

Я рванул к нему, отгоняя врагов. Эйнар лежал на спине, глядя в небо. Из груди торчало древко, кровь заливала шкуру.

— Сколи, — прошептал он, увидев меня. — Ты...

— Я здесь, — сказал я, склоняясь к нему. — Держись.

— Поздно, — выдохнул он. — Отходим мы, старики... Ты... запомни меня, ладно? Чтобы я... хоть так... остался...

— Запомню, — сказал я. — Эйнар. Старый охотник. Мудрый. Добрый.

Он улыбнулся — последний раз. Глаза его застыли, глядя в небо.

Я сидел над ним, пока вокруг гремел бой. Смотрел на его лицо, запоминал каждую морщину, каждый шрам, каждую седую волосинку в бороде. Я знал его. Я говорил с ним. Я ходил с ним в лес. Он был частью моего мира.

Теперь он стал частью меня.

Внутри щёлкнуло — знакомая дверца открылась. Форма Эйнара вошла в меня. Тёплая, тяжёлая, пахнущая дымом и старой кожей. Я принял её, спрятал глубоко, рядом с формой лося и волка.

А потом встал и пошёл в бой. Мстить.

Я увидел брата Рагни — он лежал у стены дома, с разрубленной головой. Молодой парень, которого я видел всего несколько раз, но запомнил его улыбку, его быстрые движения, его голос, когда он звал Рагни на охоту.

Я подбежал к нему. Он был ещё жив — глаза открыты, губы шевелились.

— Сколи... — прошептал он. — Скажи брату... я...

— Скажу, — ответил я. — Как тебя зовут?

— Бьорн, — выдохнул он. — Запомни...

— Запомню, Бьорн.

Он умер. И его форма вошла в меня. Ещё одна. Ещё одна боль.

Я нашёл убийцу Бьорна — здоровенного детину в серой шкуре, с топором в руках. Он рубился с двумя нашими, тесня их к стене. Я прыгнул ему на спину, вцепился в шею. Он взревел, попытался сбросить меня, но я держался, рвал зубами плоть, пока он не рухнул.

Наши добили его. Я стоял над телом, тяжело дыша. Кровь врага на моей морде не значила ничего. Кровь Эйнара и Бьорна — значила всё.

А потом всё кончилось.

Нападавшие отступили так же внезапно, как появились. Ушли в лес, оставив мёртвых и раненых.

Деревня затихла. А потом — заплакала.

Я стоял посреди этого кошмара, покрытый чужой кровью, и смотрел, как люди оплакивают павших. Рагни сидел над телом брата, не плача, только сжав кулаки так, что кости побелели. Ингрид стояла над Эйнаром, крестила его и шептала молитвы.

Я подошёл к Рагни. Сел рядом.

— Он сказал передать, — произнёс я тихо. — Что любит тебя. И гордится.

Рагни вздрогнул, повернулся ко мне. Глаза его были сухими, но в них стояла такая боль, что я почувствовал её даже своей волчьей шкурой.

— Ты видел его? — спросил он хрипло.

— Да. Я был рядом, когда он уходил. Он просил запомнить его. Я запомнил.

— И что теперь? — Рагни усмехнулся горько. — Ты станешь им? Будешь ходить в его теле, говорить его голосом?

— Могу, — ответил я. — Но не буду. Пока не буду. Может, никогда. Его форма — память. Не замена.

Рагни кивнул, отвернулся. Долго сидел молча. Потом сказал:

— Ты хороший, Сколи. Спасибо, что был с ним.

— Я буду с вами, — ответил я. — Всегда.

Внутри меня пульсировал жар. Две новые формы — Эйнар и Бьорн. Две смерти, которые стали частью меня. Цена памяти.

Я посмотрел на небо. Солнце поднималось над деревней, обещая новый день. День скорби. День похорон. День жизни.

— Прощайте, — прошептал я ветру. — Я сохраню вас.

И пошёл помогать живым.

Конец пятой главы.