Вересковая пустошь (гет)

Три ночи подряд я прибегал к снотворному зелью. Миссис Крейг готовила его без лишних расспросов, но взгляд её с каждым разом становился всё тяжелее. Должно быть, миссис Уизли испытывала нечто подобное после встреч с Драко Малфоем — когда тебя видят насквозь, но молчат, предоставляя самому нести свой грех.

Зелье дарило мне глубокий, пустой сон — без сновидений, без памяти, без страха. Именно то, что нужно. Но стоило хоть раз забыть принять свои положенные пять капель — и ровно в полночь я слышал его.

Тот же тихий, размеренный стук.

Тук-тук-тук.

Она являлась каждую ночь. Я больше не смел смотреть в окно — единственного раза было довольно. Но по утрам, когда солнце заливало комнату, я находил подтверждения её визитов.

Всё те же отпечатки ладоней.

Они появлялись на стекле снаружи — тонкие, изящные, с длинными пальцами. Точь-в-точь как в первый раз. Иногда один. Иногда два. Иногда три — словно она не могла решить, с какой стороны до меня достучаться.

Я так и не осмелился прикоснуться к ним.

Это было бессмысленно — каждое утро появлялись новые. И в то же время мне казалось почти кощунством уничтожать эти следы. Словно стирать последние приветы от той, которая уже отошла в иной мир.

Сегодня поутру я насчитал пять. Пять отпечатков на моём окне.

Они располагались слева направо — аккуратной вереницей, будто она медленно шла вдоль дома, касаясь холодного стекла, заглядывая в мою спальню. И всё надеялась, что на сей раз я впущу её.

Я отвернулся и принялся одеваться при свете одинокого пламени — магические светильники в «Норе» зажигали лишь в общей гостиной, здесь, в комнатах для гостей, царил полумрак, к которому я уже успел привыкнуть.

Сегодня предстоял урок с Розой — и я не смел опоздать. Девочка ждала каждого занятия по заклинаниям с таким нетерпением, что это стало единственным светлым пятном в моих днях, омрачённых ночными страхами. В её серых глазах, так похожих на отцовские, я находил временное забвение от того, что творилось по ночам за моим окном.

* * *

Роза сидела за маленьким столиком в учебной комнате, когда я вошёл. Перед ней лежала волшебная палочка — её первая настоящая палочка, которую мистер Уизли заказал в Косом Переулке у Олливандера специально к началу занятий. Девочка смотрела на неё с таким благоговением, что я невольно вспомнил, как сам когда-то смотрел на свою. Ничто не может сравниться с тем мгновением, когда ты впервые берёшь в руки палочку. Ту самую, что предназначена для тебя.

— Мистер Торн! — воскликнула она, едва я переступил порог. — Я уже всё приготовила. И палочка моя… она сегодня излучает какое-то тепло, вы не представляете!

Я улыбнулся, глядя на её сияющее лицо.

— Похоже, она воодушевлена ничуть не меньше самой маленькой мисс.

Роза была ребёнком серьёзным и хорошо воспитанным, но так же живым, любопытным, открытым и полным восторга перед миром магии. И это казалось мне удивительным, учитывая, что девочка росла без материнской любви и ласки. И всё же она умудрялась сохранять этот свет. Быть может, то была заслуга миссис Крейг и мистера Уизли — а может, сама Гермиона успела посеять в дочери достаточно тепла, прежде чем уйти.

— Палочка всегда чувствует своего хозяина, — добавил я, усаживаясь напротив. — Сегодня мы будем изучать световые чары. Научимся простейшему заклинанию «Люмос». Чтобы мисс Роза всегда могла найти путь, даже если кругом — кромешная тьма.

Глаза её загорелись.

— Я знаю его, мистер Торн! Я читала про это заклинание, и папа часто вызывал свет палочкой… — Она запнулась, потупилась. — Но у меня всегда плохо получалось.

— Ничего, — поспешил я приободрить свою ученицу. — Даже я не мог с первого раза вызвать «Люмос», хотя учителя считали меня одним из самых одарённых студентов Хогвартса.

— Ох, вы учились в Хогвартсе? — Глаза Розы расширились. — Как здорово! Самой любимой книгой моей мамы была история об этой школе. И папа там учился. — Она подалась вперёд. — Вы были знакомы в учебные годы?

Я покачал головой.

— Нет, к сожалению. В школе четыре факультета и множество студентов. К тому же я был поглощён учёбой и подготовкой к экзаменам — из библиотеки не вылезал. Сокурсники называли меня «книжным червём». Хотя, признаться, читали они не меньше моего.

— Какие грубые, — нахмурилась Роза.

— Я не обращал внимания, — улыбнулся я. — Ну что, начнём?

— Да!

— Итак, как я уже сказал, это простое заклятие света. У него есть разновидности: «Люмос Максима» и «Люмос Солем». Контрзаклинание — «Нокс». Что ж, попробуете?

Девочка энергично закивала.

— Сосредоточьтесь. Вытяните руку и представьте, как загорается огонёк. Направьте магию в палочку. И произнесите чётко: Люмос.

Роза зажмурилась, крепко сжала палочку в ладони и тихо проговорила:

— Люмос.

Ничего не произошло.

— Не расстраивайтесь, мисс, — сказал я мягко. — Как я уже упоминал, с первого раза мало у кого получается. Попробуйте ещё раз, только не сжимайте палочку так сильно. Представьте, что она — продолжение вашей руки.

Девочка кивнула, сделала глубокий вдох и повторила попытку.

На этот раз палочка слабо замерцала — всего на секунду, не больше, но я успел заметить этот дрожащий огонёк.

— Получилось! — Роза подпрыгнула на стуле. — Вы видели? Видели?! — Она вдруг осеклась, вспомнив о приличиях. — Ох, простите, учитель…

— Ничего, — улыбнулся я. — И да, я всё видел. Вы делаете успехи, мисс.

— Могу я попробовать ещё раз?

— Я здесь именно для этого.

Следующие полчаса мы посвятили отработке «Люмоса». К концу урока Роза могла зажигать яркий свет, озарявший всю комнату почти без усилий.

Дверь отворилась, и вошёл мистер Уизли.

Он выглядел усталым — ещё более усталым, чем обычно. Тени под глазами стали глубже, движения — медленнее. Должно быть, тоже не спал ночами. Интересно, слышал ли он стук? Видел ли отпечатки на окнах? Или его терзали другие призраки — те, что живут в собственной голове, а не за стеклом?

— Папа, доброе утро! — Роза вскочила со стула, присела в реверансе и тут же подбежала к отцу, схватив его за руку. — Папа, смотри, чему я научилась.

Она вскинула палочку и звонко скомандовала:

— Люмос Максима!

На конце палочки загорелся огонёк — сперва слабый, но через мгновение вспыхнул так ярко, что мы невольно зажмурились.

— Нокс, — произнесла девочка, и свет погас.

Мистер Уизли замер. Лишь на миг мне показалось, что в глазах его блеснули слёзы — но он моргнул, и видение исчезло.

— Молодец, — сказал он тихо, присаживаясь на корточки перед дочерью. — Ну и сильная же волшебница у меня растёт.

— Мистер Торн говорит, у меня талант, — без тени хвастовства произнесла Роза.

— Я в этом не сомневаюсь.

Он погладил её по голове, и в этом жесте было столько нежности, столько заботы, что я невольно отвёл взгляд.

Этот человек потерял любимую. Потерял из-за ребёнка — чужого ребёнка. И всё же находил в себе силы любить так сильно, так безоглядно. Многие ли из нас способны на такое?

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказал мистер Уизли, мягко подталкивая дочь к двери. — Ступай на улицу. Снег выпал — вон какие сугробы намело.

Роза широко улыбнулась, обняла отца и, поблагодарив меня за урок, умчалась. Через минуту хлопнула входная дверь, а затем до нас донёсся её звонкий смех — радостный, беззаботный, такой, каким может смеяться только ребёнок, для которого зима — просто зима, а не время года, полное призраков.

Мы остались вдвоём.

Мистер Уизли стоял у окна и смотрел во двор. Роза лепила снеговика, каталась по сугробам, кидала снежки в невидимого противника — и на губах его играла едва заметная улыбка.

Я долго не решался нарушить тишину. Но вопросы жгли мой язык.

— Мистер Уизли, — начал я осторожно. — Позвольте спросить…

Он медленно обернулся — словно всё это время только и ждал, когда я заговорю.

В глазах его было то же смирение, что и в день нашего первого знакомства. Та же покорность судьбе. И тот же тихий вопрос, обращённый к чему-то: «За что?», на который он давно перестал ждать ответа.

— Почему вы не отдали её в Хогвартс? — спросил я. — Вы сами там учились. Я знаю, большинство чистокровных семей отдают детей именно туда. Почему решили учить девочку на дому?

Мистер Уизли долго молчал, глядя на меня. Потом перевёл взгляд на окно — туда, где Роза всё ещё возилась в снегу.

— Это так, я учился там, — сказал он наконец. — И знаю, что там бывает с такими, как она.

— С такими?

— Полукровками. — Он произнес это слово с такой болью, будто оно осколком стекла резало горло изнутри.

Мужчина помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями.

— Вы тоже учились в Хогвартсе, мистер Торн. Знаете, что там творится. Чистокровные смотрят на полукровок как на грязь. Дразнят, унижают, истязают — словесно, а иногда и не только. А учителя… учителя закрывают глаза. Потому что родители этих чистокровных — важные люди. Богатые и влиятельные.

— Но вы же… — начал я.

— Что я? — перебил он горько. — Я — Уизли. Был женат на магглорожденной. Да, я богат, но связей у меня нет. Моё имя ничего не значит. Я не смог бы защитить её.

Он замолчал, и в тишине снова послышался смех девочки — беззаботный, счастливый, не ведающий ни о чём. Роза Уизли не знала, от чего её спасают. Не знала, какую цену платит отец за её спокойное детство.

— Я понимаю, — сказал я тихо.

— Всё моё состояние перейдёт к ней. Она не будет ни в чём нуждаться. А вы обучите её всему, что необходимо.

— Да, мистер Уизли.

Он кивнул и направился к двери, но на пороге остановился.

— Я знаю, что вы пытаетесь узнать больше, — сказал он, не оборачиваясь. — О прошлом. О моей жене. О нём…

Он тяжело выдохнул, а потом продолжил.

— Вы не представляете, во что ввязываетесь, мистер Торн. Прошу вас… не лезьте туда, куда вас не просят. Это не принесёт добра никому. Просто живите здесь и учите Розу. Большего я от вас и не требую.

Он уже взялся за ручку двери, когда я окликнул его:

— Мистер Уизли!

Он обернулся. В глазах его читалась глубокая, безысходная усталость, как у тех, кто слишком долго несёт непосильный груз.

— Позвольте мне узнать, — сказал я, чувствуя, как в животе завязывается тугой узел. — Я не смогу оставить эту историю. Не просите меня. Я не говорил вам раньше, но… каждую ночь ко мне приходит она.

Мистер Уизли побледнел.

— Кто?

— Ваша жена. Гермиона. — Я выдохнул это имя, словно признание в страшном грехе. — Её призрак. Она стучит в моё окно. Просит впустить в дом. Зовёт… зовёт его.

Он ничего не говорил, только смотрел на меня — и с каждой секундой лицо его становилось всё белее.

— Я не знаю, почему она выбрала меня. Но я не могу это игнорировать. — Голос мой дрогнул. — Как я могу оставить это, если сама Гермиона просит?

Мистер Уизли сделал шаг ко мне. Лицо его стало почти серым.

— Она… приходила к вам?

— Да, — ответил я твёрдо. — И не раз. Каждую ночь я принимаю снотворное зелье, чтобы не слышать её стука. Миссис Крейг подтвердит мои слова. А по утрам нахожу отпечатки её ладоней на стекле.

— Покажите мне!

Мы прошли в мою комнату, и я указал на окно — на те самые пять следов, что виднелись снаружи.

Мистер Уизли подошёл ближе, вглядываясь в отпечатки. Я видел, как дрожит его рука, когда он протянул её к стеклу — но не коснулся. Остановился в дюйме, словно боялся, что прикосновение сотрёт доказательство. Сотрёт последнее, что от неё осталось.

— Гермиона, — прошептал он. — Почему ты не приходишь ко мне?

Он закрыл глаза, и я увидел, как по щеке его скатилась одинокая слеза.

Я помолчал, давая ему время. А потом тихо сказал:

— Мистер Уизли… я понимаю, как это тяжело. Но, может быть… может быть, она ищет не меня. Может быть, она ищет того, кто сможет передать послание. Тому, кто ей действительно нужен.

Он открыл глаза и пристально взглянул на меня.

— Вы хотите сказать… ему?

— Я не знаю. — ответил я, покачав головой. — Но она зовёт его. Каждую ночь она шепчет его имя.

Мой наниматель долго не отвечал. Я видел, как борются в нём боль, ревность, страх — и что-то ещё, чему я не мог подобрать названия. Что-то такое же неизведанное, как сама пустошь.

— Будь по-вашему, — сказал он наконец. — Я отвечу на ваши вопросы. Всё, что захотите узнать. Но только при одном условии.

— При каком?

— Вы покажете мне её.

Я вздрогнул.

— Что?

— Гермиону. Её призрак. — Он смотрел на меня в упор, не мигая. — Я должен увидеть её сам. Должен понять, почему она приходит к вам, а не ко мне. Должен… должен попрощаться, если это возможно. Или понять, что ей нужно.

— Мистер Уизли…

— Сегодня, — перебил он. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Я зайду к вам сегодня ночью, если вы не против. Буду ждать её вместе с вами.

Я мгновение помедлил. Мысль о том, что мне снова придётся смотреть в это окно, снова слышать этот стук, снова видеть её бледное лицо за стеклом… Меня охватил ужас. Холодный, липкий, знакомый уже до тошноты. Но рядом будет он. Тот, кто любил её. Тот, кто имел право видеть её.

— Конечно, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Обычно она приходит после полуночи. Я… я давно принимаю снотворное зелье, чтобы не слышать её мольбы. Право, я не в силах их выносить. Простите.

Мистер Уизли посмотрел на меня с печалью.

— Вам не за что просить прощения, — тихо сказал он. — Это я должен. За то, что втянул вас в эту историю. За то, что не уберёг её тогда.

Он пожал мне руку.

— Я приду в полночь.

И вышел, оставив меня одного в учебной комнате.

Я смотрел ему вслед и думал: что он увидит сегодня ночью? И что увижу я?

Я стоял у окна и наблюдал за Розой, которая всё ещё играла в снегу. Она слепила огромного снеговика и теперь пыталась водрузить ему на голову старое ведро с помощью чар левитации — тех самых, что мы изучали на прошлом уроке.

Интересно, знает ли она?

Знает ли, что её настоящий отец — не тот, кто растит её, а тот, кто заточил себя в «Плаче ветров» и не общается с людьми столько, сколько ей лет отроду? Знает ли, что её глаза — серые, с серебристым отливом — точь-в-точь его? Что магия, которую она схватывает на лету, с какой-то пугающей лёгкостью, — от него?

Призрак придёт снова. Но на этот раз у него будет иной свидетель. Тот, кто имел право любить Гермиону при жизни. Тот, кто имел право оплакивать её после смерти.

А я… я буду лишь невольным свидетелем. Тем, кто запишет эту историю — какой бы страшной, какой бы неправдоподобной она ни оказалась.

Я достал из кармана пузырёк со снотворным зельем. Посмотрел на него — и убрал обратно.

Сегодня я не буду его пить.

* * *

За окном уже смеркалось, когда я вернулся в свою комнату. Роза давно была в доме. Я представлял, как она рассказывала отцу о своём снеговике, как смеялась, как просила горячего чая у миссис Крейг.

Обычная жизнь. Обычный вечер.

Я сидел в кресле у камина и ждал полуночи. Ждал, когда придёт мистер Уизли. Ждал, когда за окном раздастся её голос.

Когда часы пробили половину двенадцатого, в мою дверь постучали. Я открыл её и мистер Уизли молча прошел и сел в кресло напротив окна, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. Я устроился за письменным столом, делая вид, что читаю книгу — но буквы расплывались перед глазами, строчки прыгали, и я ни слова не мог разобрать в этой мешанине.

Свеча горела ровно, отбрасывая жуткие тени на стены. За окном было темно — даже луна спряталась за тучами, словно боясь увидеть то, что происходит внизу.

Прошло полчаса. Может, больше. Я потерял счёт времени.

Никто из нас не смел нарушить тишину. Только часы внизу пробили полночь — и снова наступило безмолвие.

Я боялся вглядываться в ночь. Старательно отводил взгляд от окна, концентрируясь на бумагах перед собой. Но краем глаза видел, как мистер Уизли, напротив, не отрываясь смотрит в тёмное стекло — ждёт, надеется, страшится.

— Может, погасить свечу? — спросил он вдруг. Голос его прозвучал как-то неестественно в этой тишине.

Я вздрогнул.

— Да, — ответил я, помедлив. — Пожалуй.

Рука моя дрожала, когда я наклонялся к единственному источнику света. Задул пламя неохотно — словно чувствовал: как только свет угаснет, начнётся то, ради чего мы здесь.

Комната погрузилась во тьму — и в ту же секунду раздался стук.

Тук-тук-тук.

Тихий и ритмичный. Как и в прошлый раз.

Взоры наши разом устремились к окну.

Она была там.

Призрак миссис Уизли висел за стеклом — бледный, почти прозрачный, освещённый собственным внутренним светом. Всё то же мокрое платье, всё те же разметавшиеся кудри, всё те же пустые глаза, глядящие в самую душу.

Она медленно провела рукой по стеклу — раз, другой, третий. Губы её шевелились, беззвучно повторяя слова, которые я уже знал наизусть:

— Холодно… впусти… холодно… приди…

Мистер Уизли вскочил с кресла. На миг замер, словно не веря собственным глазам, — а потом рванул к окну, прижамаясь ладонями к стеклу.

Я отступил к кровати, вжался в стену. Не от страха — хотя и от страха тоже, — а от ощущения, что я здесь лишний. Что это не моё. Не для меня.

— Дорогая… — Голос его сорвался на шёпот. — Любовь моя… Гермиона…

Он называл её так, как возможно при жизни. С той же нежностью. С той же болью.

Женщина за окном не отвечала.

Она продолжала водить рукой по стеклу, смотреть сквозь него, шептать свои бесконечные слова — словно мужа здесь не было. Словно он был пустым местом.

— Мистер Торн! — обернулся ко мне наниматель, и в глазах его стояли слёзы. — Почему она не отвечает? Почему?!

Я покачал головой. Что я мог ответить? Я сам задавался этим вопросом в самую первую ночь. И не находил ответа.

— Гермиона! — закричал он, снова поворачиваясь к окну. Он застучал ладонью по стеклу — в ответ на её стук, в отчаянии, в мольбе. — Это я! Это Рон! Ответь мне, прошу! Ответь!

Слёзы катились по его щекам. Он колотил по стеклу всё сильнее, всё громче — словно надеялся пробить эту незримую преграду между миром живых и мёртвых.

Призрак за окном замер.

Плавно она повернула голову к мужчине, стоявшему перед ней. Пустые глаза остановились на мистере Уизли — впервые за всё время. Губы её шевельнулись.

— Ты… — выдохнула она. — Не… он…

И исчезла.

Просто растворилась в ночном воздухе — словно её и не было никогда.

— НЕТ!

Мистер Уизли рванул оконную створку на себя, распахнул настежь. Ледяной воздух ворвался в комнату, взметнул бумаги на моём столе, заставил меня поёжиться — но мужчина передо мной не чувствовал холода.

Он высунулся наружу, зажёг палочку:

— Люмос!

Луч света заметался по пустоте, по снегу, по тёмным очертаниям сада.

— Вернись! — кричал он. — Гермиона, вернись! Прошу тебя!

Ответом ему был только вой ветра. Она ушла.

Мистер Уизли долго стоял у распахнутого окна, вглядываясь в темноту. Плечи его дрожали — то ли от холода, то ли от рыданий. Наконец он захлопнул раму и медленно повернулся ко мне.

Никогда прежде — ни до, ни после — не видел я своего нанимателя таким.

В глазах его полыхала ярость. Та самая, что я наблюдал в глазах Драко Малфоя при одном лишь упоминании имени его возлюбленной. Та же бешеная, слепая, всепожирающая.

Мистер Уизли смотрел на меня так, словно я был причиной всему.

— Почему? — Голос его звучал хрипло, страшно. — Почему кто угодно, но не я? Почему — никогда я?

— Мистер Уизли, я не…

Я не успел договорить.

Он пересёк комнату в несколько шагов — быстрее, чем я мог ожидать от человека, что всегда казался мне таким медлительным, таким усталым. Схватил меня за сюртук и прижал к стене с такой силой, что я ударился затылком.

— Отвечай! — зашипел он, приблизив лицо вплотную к моему. — Кто ты такой в этой истории? Почему она пришла к тебе?

Я смотрел в его глаза — безумные, красные от слёз, полные такой боли, что у меня самого сердце разрывалось.

— Я могу ещё понять, что она зовёт того мерзавца! — выкрикнул он. — Но ты? Ты?!

Я испугался, что умру сегодня.

Пальцы его сжимали ткань моих одежд так, что я чувствовал удушье. Воздуха не хватало. Перед глазами поплыли круги.

В голове билась одна мысль: я и сам задавал себе этот вопрос каждый день. Каждую ночь, когда она стучала в моё окно, я спрашивал себя: почему я? Почему не он? Почему не Рональд Уизли, который любил её, который был её мужем, который вырастил её дочь?

— Я… не знаю… — прохрипел я с трудом. — Я правда… не знаю… мистер Уизли…

Он посмотрел на меня — и мгновенно пелена гнева спала с его лица. Сжимавшие меня пальцы ослабли. Мой наниматель увидел, что я задыхаюсь, что синева проступает на моих губах, — и отпустил.

Я сполз по стене, хватая ртом воздух, кашляя, пытаясь восстановить дыхание.

— Простите, — тихо сказал мистер Уизли, отворачиваясь. — Я не знаю, что на меня нашло. Простите.

Я откашлялся. Горло саднило, голос стал хриплым, когда я ответил:

— Я… не в обиде на вас. Я могу представить ваши чувства.

Он стоял ко мне спиной, плечи его вздрагивали. Я видел, как он борется с собой — с яростью, с отчаянием, с любовью, что не находила выхода.

— Мистер Уизли, — тихо сказал я. — Я понимаю. Право, понимаю.

Он обернулся.

— Я буду отвечать на ваши вопросы, — произнёс он ровно, глядя куда-то мимо меня. — На все, о чём пожелаете узнать. Можете говорить с миссис Крейг. Можете пойти к нему, если угодно.

Я кивнул, не веря своим ушам.

— Но есть одно условие.

— Какое?

Он подошёл ближе — не угрожающе, нет. Скорее умоляюще.

— Не втягивайте в эту историю Розу. — Голос его дрогнул. — Пусть растёт счастливым ребёнком. Пусть ничего не знает.

Я замер.

Он знал. Конечно, он знал.

Я смотрел на него — на этого человека, что столько лет носил в себе эту тайну, молчал, терпел, любил, — и чувствовал, как к горлу подступает ком.

— Я обещаю, — сказал я твёрдо. — Роза ничего не узнает. Ни от меня.

Мистер Уизли посмотрел на меня, будто решал, довериться мне или нет. Потом кивнул.

— Спасибо.

Он направился к двери и, не сказав более ни слова, вышел.

Я остался один.

Долго стоял посреди комнаты, приходя в себя. Потом, словно во сне, переоделся в ночную рубашку. Достал из ящика пузырёк со снотворным зельем — рука дрожала, когда я отсчитывал положенные капли. Выпил залпом, стараясь не думать о горечи, что разлилась по языку. Лёг в постель и закрыл глаза.

Я надеялся, что она не придёт больше. Что сегодня, в эту ночь, стук не раздастся за окном.

И, кажется, это единственный раз, когда моя молитва была услышана.

За окном тихо падал снег — ровный, белый, укрывающий пустошь забвением. Где-то вдали прокричала сова. Часы в гостиной пробили половину третьего.

Я погрузился в сон.

* * *

Утро разбудило меня ярким солнцем и криками петухов, что разводила миссис Крейг.

Первое, что я сделал, — подбежал к окну.

Стекло было чистым.

Все следы исчезли. Ни единого отпечатка, ни малейшего напоминания о том, что было. Может, их стёр мистер Уизли, уходя. Может, ветер унес их за ночь. Я не знал — но окно было чистым.

Я стоял, вглядываясь в заснеженный сад, в далёкий силуэт «Плача ветров» на горизонте, в небо — ясное, голубое, безмятежное.

Меня охватило чувство, что я мог продолжать. Теперь я имел право и мог без угрызений совести вести свои записи. Ведь правда — какой бы она ни была — стоила того, чтобы её узнали.

Я сел за письменный стол, достал тетрадь и, обмакнув перо в чернильницу, дополнил уже имеющиеся записи такими строчками: 

«История Гермионы Грейнджер, Драко Малфоя и Рональда Уизли только начинала открываться мне. Да и вам, мои дорогие читатели. И я готов записать её — слово за словом, страница за страницей».

Закончив, я оделся и спустился в столовую. Завтракал я в одиночестве — миссис Крейг лишь молча поставила передо мной тарелку с яичницей и удалилась на кухню.

Роза уже ждала меня в учебной комнате, как и всегда. Урок я провел на удивление спокойно. Девочка с восторгом демонстрировала, как у неё получается «Люмос». Она светилась от счастья, и я поймал себя на мысли, что эта маленькая, теплая душа, главное связующее в этом доме — единственное, что ещё удерживает меня и остальных от полного отчаяния. Возможно, что она смогла бы спасти такого человека, как Драко Малфой. Но ответ на это, узнать мне вряд ли представится. 

После урока я собрался с духом и направился в кабинет мистера Уизли. Я ни разу не был здесь за всё время своего пребывания в «Норе». Комната оказалась просторной и уютной — такой, какой я и представлял себе место для уединения человека, выросшего в любви, несмотря на все невзгоды. Высокие потолки терялись в полумраке, большой камин весело потрескивал дровами, отбрасывая пляшущие тени на бордовые стены.

Кабинет был выдержан в красно-золотых тонах, и я сразу решил, что мой наниматель учился на факультете Гриффиндор. Алые портьеры с жёлтыми кисточками тяжело ниспадали до самого пола, большой ковёр заглушал шаги. Вся мебель была из красного дерева с позолотой — массивные шкафы с книгами, тяжёлый письменный стол, резные стулья. Я никогда не бывал в гостиной львиного факультета, но думаю, что та выглядела точно так же — тёплой, живой, дышащей покоем.

Мистер Уизли сидел в кресле у камина. Увидев меня, он поднялся и жестом указал на красный диван напротив.

— Прошу, мистер Торн, присаживайтесь. — Голос его звучал ровно, но я видел, как напряжены его плечи, как он избегает смотреть мне прямо в глаза. — Хотите чаю?

Я присел на диван, отказываясь:

— Благодарю, я уже позавтракал.

Он кивнул и опустился обратно в кресло.

Повисла неловкая пауза. Я понимал: он до сих пор чувствует вину за вчерашнее — за ту вспышку ярости, за сдавленное горло, за то, как отпустил меня только когда я начал задыхаться.

— Спрашивайте, мистер Торн, — произнёс он наконец, глядя в огонь.

Я помедлил, собираясь с мыслями. Вопросов было так много, что они теснились в голове, толкаясь и перебивая друг друга. Но я быстро понял, с чего следовало начать.

— Какие у вас были отношения с мистером Малфоем до… до миссис Уизли? Ваши владения соседствуют. Вы должны были видеться.

Мистер Уизли усмехнулся — горько, без тени веселья.

— Больше скажу вам, мистер Торн. — Он перевёл взгляд на меня. — Мы учились вместе в Хогвартсе. Я, знаете ли, на пару лет вас старше. В школе особо старался не выделяться. Не думаю, что мы с вами пересекались. Хотя имя Драко Малфоя могло быть вам известно в то время. Вы, кажется, говорили, что учились на Рейвенкло?

— Да, — подтвердил я. — Именно так. Но я мало обращал внимания на других студентов. Да и друзей у меня не было. Так что я не был с ним знаком — ни лично, ни посредством слухов и сплетен.

Мистер Уизли кивнул.

Возможно, для моего нанимателя подтверждение информации о том, на каком факультете мне довелось обучаться, объясняло и моё любопытство, и мою страсть к познанию.

— Так вот. Драко распределили на Слизерин. Мы учились вместе до пятого курса. А потом приключилось кое-что… — Он запнулся. — Люциус Малфой отправил сына в другую школу. И Драко не появлялся здесь четыре года.

— Это долгий срок. — сказал я.

— Да. А когда вернулся … — мистер Уизли покачал головой. — Наша неприязнь началась задолго до Гермионы. Но после его возвращения она лишь усугубилась.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Мы не были богаты в ту пору. Вы, наверное, знаете эту историю — Уизли всегда считались самыми бедными среди чистокровных семей. Это чувствовалось во всём. Мои старшие братья постоянно сталкивались с насмешками в школе. Мне же… мне досталось меньше. К тому времени, как я поступил, мы уже поднялись по социальной лестнице.

— Да, — вставил я. — Миссис Крейг рассказывала. Ваш отец получил наследство от дальнего родственника.

— Всё верно. — Мистер Уизли кивнул. — Внезапно обретённый капитал. Это многое изменило. Но не для Малфоев, конечно. Для них мы так и остались «оборванцами». Да и по меркам их богатства я, пожалуй, и поныне таковым являюсь.

Он замолчал, и я увидел, как побелели его пальцы, сцепленные на коленях.

— В тот день, когда мне довелось встретить Драко Малфоя, я забрёл дальше обычного. Почти к самой границе его земель. Он шёл по склону с собакой на поводке.

— Собака? — переспросил я.

— Огромный чёрный пёс, — голос мистера Уизли стал глухим. — Отец позже рассказывал мне, что Малфои разводили их веками — для охраны, для охоты… и не только. Так вот, я сразу смекнул: эта встреча не к добру. Замер на месте, боясь дышать. Думал, если не привлекать к себе внимание, он пройдёт мимо.

— Не прошёл?

— Драко заметил меня. Он становился и долго смотрел с таким презрением, будто что-то решал — я до сих пор помню этот взгляд. Серые глаза, холодные, как небо в этих местах. А потом он улыбнулся. — Мистер Уизли сглотнул. — И сказал всего одно слово своему псу.

— Какое?

— «Взять».

Меня бросило в жар.

— Зверь набросился на меня мгновенно. Я и убежать не успел — только упал, закрывая голову руками. Он рвал мою ногу, мистер Торн. Рвал, словно тряпичную куклу. Я кричал — да кто бы услышал меня на пустоши?

— О, Мерлин, — выдохнул я.

— Драко стоял и смотрел. — Голос мистера Уизли дрогнул. — Просто стоял и смотрел. Не останавливал. Не звал на помощь. Смотрел, как я умираю. Ему было семь. Я так и не понял, за что он поступил со мной подобным образом.

— Из интереса? — спросил я.

— Возможно. Меня до сих пор мучает вопрос, что мог его отец рассказать о нашей семье, что маленький мальчик не посчитал меня за человека?

Он замолчал, и в тишине было слышно только потрескивание дров в камине да далёкий вой ветра за окном.

— Сколько это длилось, не помню. Я терял сознание от боли. А очнулся уже дома — миссис Крейг выхаживала меня. Оказалось, Люциус Малфой остановил Драко. Но не потому, что хотел спасти меня — он и шагу бы не сделал ради Уизли. Просто… как бы это объяснить… он посчитал ниже своего достоинства, чтобы сын позорил его подобным образом.

— И что случилось потом?

Мистер Уизли поднял на меня глаза.

— Отец мой был в ярости. Он клялся передать дело в суд. Нарцисса умоляла о прощении, а Люциус убил пса в качестве извинений и в назидание. При мне и сыне.

Он горько усмехнулся.

— А знаете, какая во всём этом ирония? Мой патронус — джек-рассел-терьер. Видать, насмешка судьбы.

— Какой ужас, — неожиданно произнес я мысли вслух.

— Да, мистер Торн. — Он тяжело вздохнул. — Все встречи с Малфоями никогда добром не кончаются. Запомните это.

Мистер Уизли был прав. Я лишился покоя, терзаемый призраком, после встречи с Драко Малфоем. Мой наниматель лишился любимой, Роза — матери, а Гермиона — жизни. И всё из-за Малфоев.

— Что бы вы ещё хотели сегодня узнать? — спросил он, вновь отворачиваясь к огню.

— Возможно, мой следующий вопрос покажется вам бестактным, мистер Уизли, но… он задевал вас во время вашей учёбы? Я просто хочу понять, кто такой Драко Малфой, — осторожно спросил я.

— На первых порах да. После смерти любимого пса, разумеется. — Мистер Уизли пожал плечами. — Потом для развлечения своих дружков. А вскоре ему это быстро наскучило, и он оставил меня. Стал старше. Но за это я давно на него не в обиде.

— О, забыл уточнить! Расскажите, пожалуйста, в какую школу отправил учиться его отец? Вы упомянули, что… — начал я, но он перебил:

— Он тогда часто виделся с Гермионой.

Я замер.

— Обучал её магии, — продолжил мистер Уизли. — Я хотел делать это вместо него. Очень ревновал. Я предлагал ей, даже упрашивал. Но она не захотела. Сказала, что… что он понимает её магию лучше. Что она чувствует себя с ним… собой. Она уверяла меня, что они просто друзья. И так и было.

Он замолчал, сцепив пальцы.

— А однажды Гермиона пришла с очередной прогулки в истерике. В слезах. Я никогда не видел её такой — ни до, ни после. Она не рассказала мне, что случилось. Только рыдала и твердила, что всё кончено, что больше никогда не увидит его, что он… — мистер Уизли запнулся. — Она не договорила.

— И что было дальше?

— А дальше Драко покинул «Плач ветров». Уехал в Дурмстранг на следующий же день. — Он помолчал. — И это был не первый раз, когда он оставил Гермиону.

Он поднялся с кресла.

— Давайте закончим на сегодня, мистер Торн. Я утомился.

Я тоже встал, понимая, что большего не добьюсь.

— Да, конечно. Спасибо вам, мистер Уизли. За откровенность.

Он кивнул, не глядя на меня.

Я вышел из кабинета и побрёл по коридору в свою комнату. Ноги несли меня сами — мысли были далеко, там, много лет назад, где маленький рыжий мальчик смотрел, как убивают пса, а юный Драко Малфой, быть может, впервые узнавал, что такое жестокость отца.

Возможно, ответ на вопрос «Что тогда случилось между Драко и Гермионой, когда та вернулась после встречи безутешной?» я найду в дневнике миссис Уизли. В тех страницах, что ещё не были мной прочитаны. Но сейчас я слишком устал, чтобы читать.

Слишком много произошло за эти дни.

Я лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли картины прошлого — рыдающая Гермиона, жестокий Люциус, мальчик Драко с псом на поводке, и маленький Рон, зажимающий руками разодранную ногу.

Три правды.

У каждого своя. Как и сказала миссис Крейг.

* * *

За окном смеркалось. Ветер стих — пустошь затаила дыхание, словно ждала чего-то.

Я тоже ждал.

Ждал, когда смогу снова открыть дневник. Когда правда откроется мне — какой бы страшной, какой бы горькой она ни была.

Где-то в доме тихо скрипнула половица. Часы в гостиной пробили восемь. Роза, верно, уже готовилась ко сну.

А я лежал в полумраке своей комнаты, глядя на пожелтевший от времени дневник на столе, и чувствовал, как сердце бьётся ровно, спокойно, впервые за много дней.