Свет, который ты мне подарил (гет)

Недели тянулись своим чередом.

Утро начиналось с тихого урчания.

Облачко под потолком, верный спутник всех жителей в общежитии святой Клотильды, просыпалось раньше хозяйки. Оно потягивалось, выпуская крошечные радуги, и мягко опускалось ниже, чтобы коснуться влажным прохладным боком лица Юноны.

Она открывала глаза и первые секунды просто лежала, глядя, как солнечные лучи пробиваются сквозь перламутровую дымку облака. Потом поворачивала голову к тумбочке.

Там, в маленьком керамическом горшке, сияла небесная незабудка. Все бутоны были раскрыты, цветок светился мягким голубым светом.

Девушка садилась на кровати, и крылья за спиной сами расправлялись после ночи. Несколько перьев всегда оказывались помятыми — надо будет привести их в порядок.

Она вставала, подходила к маленькому шкафчику и выбирала одежду. Серое платье с разрезами для крыльев и форменный жилет канцелярии. Рабочий день, ничего особенного.

Перед выходом она всегда задерживалась на секунду у окна, глядя на просыпающуюся академию. Студенты уже бежали на завтрак, призраки лениво парили над крышами.

И мысль о том, что где-то там, в аудитории, Феликс уже раскладывает свои записи и поправляет вечно торчащие кудри, согревала сильнее любого облачного одеяла.

Канцелярия встречала её привычным запахом пыли, старых пергаментов и вечно кипящего чая Берты.

Юнона входила в комнату, и Берта тут же набрасывалась на неё с бумагами. Отчёты с факультета стихийников — сущий кошмар. Они опять перепутали все единицы измерения, и теперь баланс магической энергии за прошлый месяц не сходился.

Юнона вздыхала, принимая стопку пергаментов, и садилась за свой маленький столик в углу. Тот самый, где просидела три года до встречи с Феликсом. Ничего здесь не изменилось — те же стопки бумаг, та же чернильница с вечно засыхающими чернилами, то же тусклое магическое освещение.

Она углублялась в отчёты, и мир вокруг исчезал.

Стихийники, как всегда, напутали. Вместо "магических потоков" написали "магические патоки", и теперь все расчёты съехали. Некроманты, как ни странно, отчитались идеально — видимо, боялись, что их заставят переписывать. Мир бумаг был предсказуем и понятен. Цифры не спорили, строчки не перечили, отчёты не лезли в драку.

Юнона аккуратно исправляла ошибки, вписывала правильные цифры, сверялась с прошлыми документами. Иногда она задумывалась о том, как странно устроена жизнь в академии. Там, за стенами канцелярии, кипели магические страсти, взрывались зелья, ссорились факультеты. А здесь, в тишине, её работа заключалась в том, чтобы приводить этот хаос к общему знаменателю.

Она любила эту работу. Не за престиж или зарплату, а за это чувство порядка, которое возникало, когда последняя цифра вставала на своё место.

Берта всегда замечала, когда Юнона слишком долго сидела без движения. Тучная женщина подходила к её столику и ставила перед ней кружку с обжигающе горячим чаем.

— Пей, — командовала она. — А то высохнешь над этими бумажками.

Юнона благодарно кивала и делала глоток. Чай был ужасный — слишком крепкий, слишком сладкий, но в нём было что-то домашнее, уютное.

В такие минуты она слушала разговоры коллег. Берта обсуждала с другими секретаршами последние сплетни: кто из студентов взорвал лабораторию, какой преподаватель поссорился с деканом, что подавали вчера в столовой.

Юнона не участвовала в этих разговорах. Она просто слушала, иногда улыбалась, иногда удивлялась. Но внутри неё всегда теплилась мысль о том, что она здесь своя. Не просто тень в углу, а часть этого шумного, нелепого, живого механизма под названием "академия".

Иногда, когда Андре Маро особенно сильно заваливали работой, он звал Юнону на помощь.

Она поднималась на второй этаж, входила в массивную дубовую дверь и оказывалась в кабинете, который всегда выглядел так, будто здесь только что прошёл ураган. Бумаги на столе, бумаги на стульях, бумаги на подоконнике. И посреди всего этого бардака — директор, с неизменной чашкой остывшего кофе и фиолетовыми кругами под глазами.

— Юнона, — выдыхал он с облегчением. — Помогите пожалуйста.

Она садилась напротив и начинала разбирать завалы.

В такие моменты они почти не разговаривали. Только шорох бумаг и скрип перьев нарушали тишину. Но в этом молчании было что-то тёплое, доверительное. Андре не смотрел на неё как на подчинённую — скорее как на соратника в бесконечной битве с бюрократией.

Иногда, в перерывах между отчётами, он задавал вопросы. О Феликсе, о её самочувствии, о том, не слишком ли много работы. И Юнона отвечала коротко, но честно.

— Выспались? — спрашивал он.

— Не очень, — признавалась она. — Крылья беспокоили.

— Сходите к целителю, — советовал Андре. — Или к Розетте, она что-нибудь из трав заварит.

Юнона кивала, но знала, что не пойдёт. Некогда. Да и пройдёт само.

Она замечала, как Андре трёт переносицу, когда устаёт, как машинально тянется к кофе, который давно остыл, как вздыхает, глядя на очередную кипу бумаг. И в такие моменты директор переставал быть грозным начальником и становился просто человеком. Уставшим, загруженным, но честно тянущим на своих плечах всю эту огромную академию.

Юнона уважала его за это. И старалась помочь чем могла.

Обед всегда был испытанием.

Столовая гудела, как растревоженный улей. Студенты носились между столами, призраки парили под потолком, выискивая свободные места, магические тарелки сами собой наполнялись едой.

Юнона пробиралась к своему обычному столику в углу — подальше от шума, поближе к окну. Здесь её уже ждали.

Ирма и Вайолет всегда приходили пораньше, чтобы занять место. Ирма раскладывала свои пузырьки с зельями — она вечно что-то пробовала во время еды, проверяя новые рецепты. Вайолет сидела с зубочисткой в зубах с таким видом, будто охраняя стол от вражеских захватчиков.

Перед ней появлялась тарелка с обедом — магия столовой сама выбирала блюда, основываясь на её предпочтениях. Сегодня были облачные оладьи, овощное рагу и неизменный терновый чай.

Они болтали обо всём и ни о чём. Вайолет рассказывала о своих студентах — о том, как один первокурсник чуть не спалил территорию для отработки приемов, пытаясь создать фаербол. Ирма делилась новыми рецептами успокаивающих зелий. Юнона слушала, иногда вставляла замечания, но больше просто наслаждалась теплом дружеского общения.

В какой-то момент Юнона замечала за дальним столом Феликса.

Сердце пропускало удар, щёки теплели, и она отводила взгляд, чтобы не выдать себя. Но Вайолет многозначительно толкала Ирму локтем.

Феликс же, когда находил, улыбался — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. Иногда он подходил, здоровался, спрашивал, как дела. Иногда просто махал рукой и садился с другими преподавателями.

Но даже простое знание, что он рядом, делало еду вкуснее, а день — светлее.

Вторая половина дня тянулась медленно.

Юнона возвращалась в канцелярию или, если повезёт, в кабинет директора, и продолжала разбирать бумаги. Иногда к ней забегала Глория — проведать, поболтать, оставить на столе свежеиспечённое печенье, а потом вздыхала, качала головой и уходила, бормоча что-то о том, что ангелы — самые бестолковые существа в плане заботы о себе.

Юнона улыбалась этим заботам. Глория была как наседка — вечно переживала, вечно опекала, вечно совала то еду, то мази, то тёплые носки.

Иногда заглядывала Розетта — с горшочком какого-нибудь нового растения или с чаем из ночных фиалок. Она садилась на свободный стул и рассказывала о своих зелёных питомцах, о новых видах, которые пыталась вывести, о капризных кактусах и слишком болтливых розах.

— Представляешь, — говорила она, — моя новая орхидея заговорила. На древнем языке. Я ничего не понимаю, но, кажется, она жалуется на сквозняки.

Юнона слушала, и усталость отступала.

Когда стрелки часов приближались к шести, канцелярия постепенно пустела. Берта уходила первой, громко хлопая дверью и желая всем хорошего вечера. Другие секретарши расходились следом.

Юнона задерживалась.

Не потому, что не могла уйти — просто любила этот момент тишины, когда комната пустела, магические светильники тускнели, переходя в вечерний режим, и только шорох её пера нарушал безмолвие.

Она доделывала последние дела, складывала бумаги в стопки, закрывала чернильницу. Потом вставала, потягивалась, чувствуя, как затекли крылья, и выходила в коридор.

Академия вечером была прекрасна.

Коридоры пустели, магия затихала, призраки выходили на свою смену. Где-то вдалеке слышались шаги запоздавших студентов, но в целом мир погружался в покой.

Юнона шла медленно, наслаждаясь тишиной. Иногда останавливалась у окон, глядя, как садится солнце, как тени удлиняются, как зажигаются первые звёзды. Она думала о прошедшем дне. О цифрах, которые сошлись. О бумагах, которые разобрала. О людях, которых встретила.

И о том, что ждёт её вечером.

Дома её ждали двое.

Облачко под потолком радостно урчало, выпуская радуги. Небесная незабудка на тумбочке сияла особенно ярко, приветствуя хозяйку.

Юнона переодевалась в домашний халат из облачной ваты, садилась на кровать и брала в руки книгу. Но читалось редко. Мысли всё время улетали к нему.

Где он сейчас? Что делает? Думает ли о ней?

Иногда, словно отвечая на её мысли, облачко слегка потрескивало.

Девушка долго не могла уснуть.

Облачко укрывало её своим прохладным боком, убаюкивало тихим урчанием. Незабудка тихонько светилась, напоминая о любви.

-

Особенно в те редкие часы, когда канцелярия пустела и отчёты были сданы, а Феликс улетал по своим ангельским делам, Юнона возвращалась в свою комнату и доставала из-под кровати деревянный сундучок.

Он был старым, потёртым, с медными уголками, позеленевшими от времени. Достался он ей от бабушки — тоже ангела, тоже любительницы тихих чудес. Сундучок не открывался обычным способом. Нужно было провести ладонью по крышке и тихонько шепнуть: «Я своя».

Древесина теплела, замок щёлкал, и мир наполнялся светом.

Внутри, на бархатной подкладке, лежало её сокровище. То, что она собирала годами, то, о чём не знал почти никто.

Она не была охотницей за артефактами в обычном смысле. Её не интересовали древние посохи, способные испепелить армию, или амулеты, дарующие бессмертие. Такие вещи пугали её своей мощью, своей тяжелой, древней силой.

Её интересовало другое. Маленькие, забытые, никому не нужные вещицы, в которых ещё теплилась магия. Та самая, что не убивает и не защищает, а просто... живёт. Тихо, скромно, почти незаметно.

В сундучке лежала монета, отчеканенная в Лунном королевстве триста лет назад. Если посмотреть на неё под определённым углом, на поверхности проступал танцующий силуэт — лунный эльф, застывший в вечном движении. Монету Юнона нашла в старом камине библиотеки, когда помогала брату Гавриилу разбирать завалы. Библиотекарь хотел выкинуть её.

— Зачем тебе эта ржавчина? — удивился он.

— Она не ржавая, — ответила Юнона, проводя пальцем по потускневшему серебру. — Она просто устала.

Теперь монета лежала в сундучке, и по ночам, когда в комнате становилось совсем темно, на стене появлялась тень танцующего эльфа. Юнона засыпала под этот безмолвный танец.

Рядом с монетой покоился осколок зеркала в серебряной оправе. Само зеркало разбилось давным-давно, но бабушка говорила, что осколок сохранил удивительное свойство: если смотреть в него с чистыми мыслями, можно было увидеть того, кто в тебя тайно влюблен. Юнона проверяла. Но результатов не было, видимо из-за того что зеркало было разбитым.

Ещё там был старый ключ без замка. Огромный, чугунный, с замысловатой бородкой и кольцом в виде дракона, кусающего собственный хвост. Ключ этот Юнона купила на блошином рынке в Нижнем Городе за три медяка. Торговец уверял, что ключ открывает дверь в сокровищницу гномов. Юнона не верила, но ключ ей понравился. Он был тяжёлым, основательным, пах древностью и приключениями.

— Зачем тебе ключ, который ничего не открывает? — спросила Вайолет, увидев его однажды.

— Может быть, он открывает не двери, — задумчиво ответила Юнона. — Может быть, он открывает что-то другое.

Вайолет хмыкнула, но спорить не стала. С ангелами бесполезно спорить о таких вещах.

В свободное время она не просто сидела над сундучком. Она искала.

Обшаривала старые чуланы, куда столетиями никто не заглядывал. Забиралась на чердаки, спускалась в подвалы. Рылась в библиотечных завалах, разбирала забытые шкафы, заглядывала под половицы.

Глория считала это чудачеством, но помогала — ключи давала, подсказывала, куда пойти.

— Ты как сорока, — говорила она. — Всё тащишь в гнездо, что блестящее.

— Не блестящее, — обижалась Юнона. — Просто... тёплое. То, в чём ещё есть жизнь.

И правда. Девушке нравилось разбираться в их устройстве, читать древние надписи, представлять, кому они принадлежали раньше. Каждый найденный предмет она брала в руки, закрывала глаза и слушала. Не ушами — душой. Если вещь молчала — значит, её время ушло. Если шептала — значит, она ещё жива и просто ждала, когда её заметят.

Кусочек мозаики с древнего витража — он помнил солнечный свет, падавший сквозь него сто лет назад.

Обгоревшая свеча из подземелья — в ней ещё теплился запах ладана и чьих-то отчаянных молитв.

Птичье перо, оброненное кем-то на подоконнике — оно хранило память о полёте.

Юнона собирала память.

-

Однажды, когда они уже были вместе, Феликс застал её за разбором коллекции. Он вошёл тихо, но Юнона всё равно услышала — ангельский слух не обманешь. Она хотела закрыть сундучок, но он остановил её.

— Не надо. Покажи.

Девушка на миг замерла, но затем нерешительно подняла крышку.

Феликс сидел на полу рядом с ней и рассматривал каждую вещицу с таким благоговением, будто перед ним были не жалкие безделушки, а величайшие сокровища мира.

— Это же удивительно, — сказал он тихо. — В каждой из них целая жизнь. А ты их собрала и спасла от забвения.

— Ты правда так думаешь? — спросила она робко. — Не считаешь меня сумасшедшей?

— Считаю, — улыбнулся он. — Самой прекрасной сумасшедшей на свете.

Он взял в руки осколок зеркала, посмотрел в него и увидел там её — сидящую рядом, смущённую, счастливую.