Божественный психоанализ: Евангелие от Северуса (джен)

Солнце во внутреннем дворике сияло с какой-то агрессивной щедростью, превращая ярко-зелёную краску на скамейке в слепящее пятно. Дамблдор и Гарри сидели на ней абсолютно неподвижно, напоминая экспонаты выставки «Достижения магического стоицизма». Их взгляды, устремлённые в одну точку на горизонте, казались вырезанными из стекла.

Снейп замер в паре шагов. Его чёрная мантия, всё ещё источающая густой аромат валерьянки, выглядела как дыра в ткани этого невыносимо яркого дня. Он скрестил руки на груди; в глазах застыло выражение глубочайшего подозрения, смешанного с усталостью человека, чей психоаналитический щит только что дал трещину.

— Директор... Поттер... — его голос прозвучал как шелест сухой листвы по надгробию. — Вы выглядите так, будто только что осознали конечность бытия или, что вероятнее, объелись просроченных бобов Берти Боттс. В чём причина этого коллективного транса?

Дамблдор медленно, с тягучей, почти механической грацией повернул голову к Северусу. На его лице играла мягкая, бесконечно добрая улыбка, за которой скрывался опыт — такой, что хватило бы на десяток Ронов Уизли. Его взгляд был лучезарным, но абсолютно мёртвым — взгляд человека, который заглянул за грань и обнаружил там пустую полку из-под конфет.

— Ах, Северус... Мой дорогой друг, — пропел Дамблдор, и в его интонации слышался звон бьющегося фарфора. — Как вовремя ты здесь оказался. Садись, Северус. Присядь рядом с нами. В ногах правды нет, а в психоанализе, как ты безостановочно выясняешь, её ещё меньше. Мы как раз обсуждали, что зелёный цвет — это всего лишь визуальное подавление нашего внутреннего крика.

Снейп подозрительно прищурился, чуя подвох каждой клеткой своего ставшего вконец нервным Ид. Воздух вокруг скамейки казался слишком неподвижным, словно само время запуталось в складках мантии директора.

— Благодарю, Альбус, но мой график расписан по секундам, — отчеканил он, и голос прозвучал как захлопывающаяся ловушка. — У меня в подземельях созревает зелье и пара новых комплексов у Лонгботтома. Мне некогда созерцать пустоту.

Гарри даже не шевельнулся. Его голос, доносившийся словно из глубин античного склепа, был пугающе ровным — голосом человека, который достиг нирваны и случайно прилип к ней намертво.

— Сядьте, профессор. Это важно для вашего духовного роста. Мы здесь познаём суть материального мира через страдание плоти. Это... иммерсивно. Это чистый стоицизм в условиях агрессивной среды.

Дамблдор подмигнул Снейпу, и в этом жесте, блеснувшем за стёклами очков-половинок, читалась бездна лукавства, граничащего с безумием.

— Именно, Северус! Мы тут с Гарри как раз обсуждали, что в жизни есть вещи, которые меняют тебя навсегда. Буквально впитываются в саму твою суть. Садись же, не обижай старика. Места хватит всем. Нас объединяет общая... текстура бытия.

Снейп, окончательно заинтригованный этим странным единством двух обычно враждующих полюсов, медленно и торжественно начал опускаться на скамейку прямо между ними. Его мантия чёрным водопадом легла на ярко-зелёный глянец. В тот момент, когда его задница коснулась поверхности, он почувствовал странную тягучую вязкость, которая не имела ничего общего с духовным просветлением, но имела всё — с плохой просушкой.

В глазах Гарри-стоика промелькнуло нечто похожее на сочувствие к чужой энтропии, а Дамблдор продолжал лучезарно улыбаться, глядя на застывшего профессора.

Снейп окоченел. На его лице отразилась вся гамма чувств человека, чей микрокосм только что был вероломно перекрашен в цвет весенней травы. Он почувствовал, как ткань мантии вступает в неразрывный химический союз с древесиной.

— Почему... поверхность кажется такой... податливой? — прошептал он, и в этом шёпоте слышался треск лопающихся надежд на чистый вечер.

Гарри продолжал созерцать пролетающую мимо птичку с видом человека, познавшего тщетность сопротивления физическим законам.

— Потому что, профессор, как я и пытался сказать директору десять минут назад... эта скамейка покрашена. И, судя по всему, на совесть.

Дамблдор расплылся в настолько злоехидной улыбке, что, увидь её Рон, он бы впал в депрессию. Глаза Альбуса за стёклами очков-половинок метали искры чистого, незамутнённого триумфа.

— О да, Северус! Причём, судя по запаху, это была «Вечнозелёная Стойкая» от миссис Чистикс. Она не отстирывается даже «Эванеско». Теперь мы с тобой и Гарри связаны не только общими тайнами, но и общим фасоном мантий. Мы — триединая композиция в стиле магического минимализма.

Снейп сделал попытку встать, и тишину дворика разорвал сочный, издевательский звук «ХРРРРЯСЬ». Его мантия до последнего сопротивлялась разрыву с объектом привязанности.

— Альбус... Вы знали. Вы знали и всё равно заставили меня сесть. Это... это вероломство высшего порядка.

Дамблдор безмятежно качал ногой в воздухе; на его подошве тоже отчётливо зеленел свежий слой «Стойкой».

— Северус, ты же сам учил нас: психоанализ требует полного погружения в проблему. Теперь твоё «Я» буквально слилось с окружающей действительностью. Разве это не то, о чём ты писал в своей методичке? «Адаптивность в полевых условиях». Считай это полевой практикой по слиянию с ландшафтом.

Гарри стоически созерцал огромное зелёное пятно на спине Северуса, словно оно было картой новой, неизведанной реальности.

— Примите это как данность, профессор. Теперь мы — три зелёных пятна на фоне серой вечности. Это эстетично. И, безусловно, философски оправдано.

Снейп цедил слова сквозь зубы, глядя на лохмотья, оставшиеся от его безупречно чёрного тыла.

— Я ненавижу этот замок. Я ненавижу эту скамейку. И я начинаю подозревать, Альбус, что ваше «доброе сердце» — просто очень хорошо замаскированный садизм. Вы — маньяк в лиловой мантии. Более того, я подозреваю: это вы подкинули Поттеру проклятого Аврелия!

— Ну что ты, Северус, — весело отозвался Дамблдор, легко вскакивая со звуком отрываемого пластыря. — Гарри — талантливый мальчик, у него пытливый ум. Он мог найти книгу где угодно. У Хагрида, например. А я просто решил, что тебе не хватает ярких красок в жизни. Идёмте в Большой зал? Предлагаю идти гуськом, чтобы не пугать персонал и студентов нашими... тылами. Я пойду первым, как символ надежды, а ты, Северус, замкнёшь шествие как символ... глубокого подсознания.