Nolle prosequi (гет)

К вечеру Лондон снова стал похож на себя. Дождь вернулся не ливнем, а тонкой, упрямой моросью, которая не столько мочит, сколько делает весь город чужим на ощупь. Свет фонарей тянулся по мокрому асфальту длинными жёлтыми полосами. Витрины дорогих магазинов дробились в лужах, как будто у этой части города было второе, более честное дно.

Гарри и Малфой шли по Сент-Джеймс в сторону места, которое с улицы выглядело как клуб для людей, слишком богатых, чтобы удивляться пороку, и слишком осторожных, чтобы называть его своим именем.

— Почему именно сюда? — спросил Гарри, поднимая воротник пальто.

— Потому что Мириам Эджкомб бывала здесь, — ответил Малфой.

Гарри бросил на него быстрый взгляд.

— Откуда ты знаешь?

— По выпискам. Частично по платёжным следам, частично по журналам одного частного консьерж-сервиса, который недостаточно хорошо заметал за собой хвосты. Последние три месяца она приходила сюда чаще, чем раньше.

— Часто?

— Трижды за месяц. Для женщины её типа это уже почти признание.

— Её типа?

Малфой даже не замедлил шаг.

— Осторожной. Из тех, кто всю жизнь понимает цену закрытым дверям и никогда не открывает лишнюю.

Они свернули в узкий переулок. Дверь была чёрной, лакированной, без вывески, над ней горела одна тусклая лампа. Всё самое отвратительное в Лондоне всегда любило выглядеть скромно.

— Ты думаешь, она что-то искала? — спросил Гарри.

— Я думаю, за две недели до смерти она начала менять привычки, — сказал Малфой. — Люди не ходят в подобные места чаще без причины. Особенно такие, как Эджкомб.

У двери стоял швейцар в тёмном пальто. Малфоя он узнал сразу и открыл без вопросов, а вот на Гарри посмотрел дольше — с тем усталым, воспитанным дискомфортом, который бывает у людей, не знающих, как вести себя рядом с чужой легендой, когда легенда входит в помещение в мокрой шляпе и с лицом после плохого дня.

Внутри пахло дубом, табаком, дорогим алкоголем и тем старым, хорошо оплачиваемым презрением, которое вырабатывается поколениями. Свет был тёплым и низким, ковры приятно глушили шаги. За дальними столами сидели мужчины в идеально сидящих костюмах и женщины с лицами, на которых деньги десятилетиями учились не выглядеть деньгами. Никто не смотрел на них прямо, но все их заметили.

Малфой провёл Гарри в боковой зал за резную деревянную перегородку, там было тише. За стойкой стоял Бартон — человек с лицом бывшего аристократа и нынешнего посредника, слишком умного, чтобы работать только на одну сторону.

— Малфой, — сказал Бартон.

— Бартон.

— Поттер.

— Не уверен, что рад, — отозвался Гарри.

— Это взаимно, — сказал Бартон с безупречной вежливостью.

Они сели. Бартон протирал стакан с видом человека, который сначала оценивает, сколько стоит правда, и только потом решает, продаёт ли её вообще.

— Нас интересует Мириам Эджкомб, — сказал Малфой.

Бартон не ответил сразу.

— Мёртвые всегда интереснее живых, — заметил он.

— Не все, — сказал Гарри.

— Верно. Только те, кто умер вовремя.

Малфой не дал фразе задержаться.

— Она бывала здесь в последние недели, — сказал он. — Мне нужно знать, с кем она встречалась, что говорила и почему начала приходить чаще.

Бартон поставил стакан на полку.

— Это дорогой список вопросов.

Малфой положил на стойку тонкую тёмную монету (не галеон, а что-то менее официальное и куда более убедительное). Бартон убрал её, не взглянув.

— Она приходила трижды, — сказал он. — Всегда одна, но ни разу не оставалась одна достаточно долго, чтобы это что-то значило. Просила отдельный стол. Ждала.

— Кого? — спросил Гарри.

Бартон чуть повёл плечом.

— Если бы я знал имена гостей, я бы давно работал честнее. Но видел достаточно, чтобы сказать: не любовника и не подругу. И не человека, рядом с которым ей было спокойно.

— Она нервничала? — спросил Малфой.

Бартон усмехнулся.

— Не так, как это делают нормальные люди. Такие, как Эджкомб, нервничают только в мелочах. Дважды просила огонь, хотя сама почти не курила. Один раз ушла через чёрный ход. И в последний визит говорила тише обычного.

— О чём? — спросил Гарри.

— Не слышал всё, только обрывки. “Старые схемы”. “Выдача без отметки”. “Перемещение между архивом и закрытым хранением”. Что-то в этом духе.

Малфой подался чуть вперёд.

— Она сама спрашивала?

— Да.

— Не её собеседник?

— Нет. Именно она вела разговор.

Это изменило уровень напряжения за столом, Гарри почувствовал это сразу. Мириам переставала быть просто одной из жертв. Она сама к чему-то подошла, слишком близко.

— Ещё, — сказал Малфой.

Бартон посмотрел на него поверх стойки.

— В последний раз она спрашивала о человеке, который умеет доставать старые регистрационные данные из мёртвых систем.

Гарри медленно выдохнул.

— И ты решил никому не сообщать об этом?

Бартон посмотрел на него почти с жалостью.

— Поттер, это клуб. Если бы мы сообщали о каждом человеке, который боится собственного прошлого, нас бы закрыли до Рождества.

Малфой не сводил с него глаз.

— Кто был с ней в последний раз?

— Мужчина.

— Описание.

— Низкий. Седой. Пальто цвета мокрого пепла. Манеры чиновника в отставке. Запах денег старше, чем его совесть.

Бартон налил им виски, как часть расчёта.

— Она не выглядела глупой, — сказал он, ставя стаканы на стойку. — Это, наверное, единственное, что имеет смысл добавить. Эджкомб не пришла сюда случайно и не играла в любопытство. Она знала, что ищет. Просто не знала, кто ищет её саму.

Они вышли из клуба через сорок минут с двумя именами, одним адресом и слишком отчётливым ощущением, что круг не сужается, а становится умнее. На улице уже стемнело по-настоящему. Морось мелко стучала по воротникам пальто и тут же исчезала. Свет фонарей лежал на мостовой длинными полосами.

Некоторое время они шли молча. У Гарри в кармане лежал сложенный вчетверо листок с адресом посредника. Малфой курил, не торопясь.

— Ты держал в голове, где она пила, с кем сидела и как просила прикурить, — сказал Гарри наконец.

— Да.

— Это уже давно не просто работа.

Малфой выдохнул дым в мокрый воздух.

— Говорит человек, который до сих пор произносит имя Грейнджер так, будто оно может вскрыть старый шов.

Гарри остановился на краю тротуара и посмотрел на него. Между ними был красный свет светофора, мокрая мостовая и всё то, что когда-то делало их мальчишками по разные стороны коридора. Только теперь коридоров было больше, а мальчишества — меньше.

— Ладно, — сказал Гарри. — Спрашивай.

Малфой остановился рядом.

— Что у вас произошло?

— У кого?

— У тебя и Грейнджер.

Гарри усмехнулся без веселья.

— Это ты сейчас как следователь или как человек, который слишком внимательно смотрел на неё утром?

Малфой чуть наклонил голову.

— А это имеет значение?

— Для меня — да.

Гарри пошёл дальше. Малфой двинулся рядом.

— После Рона всё сначала выглядело так, будто мы просто оба делаем, что можем, — сказал Гарри через несколько шагов. — А потом оказалось, что у нас слишком разное представление о том, что именно мы можем.

— Это не ответ.

— Это всё, что ты получишь.

— Значит, ты её бросил.

Гарри резко повернул голову.

— Не делай вид, будто знаешь, о чём говоришь.

— Тогда объясни.

— Нет.

Стена в его голосе была такой плотной, что дальше ломиться было бы уже не работой, а жестокостью. Малфой умел вовремя останавливаться. Иногда.

— Хорошо, — сказал он, — но ты не похож на человека, который просто “перестал общаться”.

Гарри усмехнулся коротко, почти зло.

— А ты не похож на человека, который умеет не совать нос туда, где его не ждут.

— Меня поэтому и впускают в хорошие клубы.

На этот раз Гарри всё-таки фыркнул.

— Нет, Малфой. Тебя впускают потому, что ты умеешь выглядеть так, будто чужая грязь тебя не пачкает.

— Неправда.

— Правда.

Некоторое время они шли в молчании. После школы, войны и всех лет между ними они были уже слишком взрослыми, чтобы превращать каждую колкость в повод к драке, но и слишком честными, чтобы совсем не замечать старые тени.

— Она не выглядит сломанной, — сказал Малфой.

Гарри ответил не сразу.

— Нет.

— Это тебя злит?

Гарри подумал.

— Конечно, нет. Просто делает всё сложнее.

Малфой кивнул, как будто этого было достаточно в качестве объяснения. Они расстались у угла, где Гарри должен был вернуться в Министерство с адресом посредника и новой порцией официальной бессмысленности. Малфой остался под фонарём, с сигаретой, зажжённой от палочки, и ощущением, что к делу снова прибавилось нечто, не влезающее ни в один протокол.

Потому что теперь у него была не только мёртвая женщина, задававшая слишком правильные вопросы перед смертью. У него был ещё и Поттер, который на имя Гермионы реагировал как на незаживший перелом.

И Малфой не любил тайны, в которых слишком явно слышалось чьё-то молчание.

* * *

Бар, который выбрала Гермиона, оказался маленьким, тёмным и слишком хорошим для того, чтобы в нём задавали лишние вопросы. За стойкой играла тихая музыка, свет лежал на бутылках янтарными полосами, а окна были такими тёмными, что с улицы казались просто чёрным стеклом.

Она уже сидела внутри. Одна. На ней было чёрное узкое платье и длинное пальто, брошенное на соседний стул. Волосы распущены, помада темнее, чем утром. Вид у неё был такой, будто день не измотал её, а только дал время решить, как именно она хочет выглядеть вечером.

Малфой подошёл к столу.

— Ты решила, что утреннего паба было недостаточно?

Гермиона подняла на него взгляд.

— Я решила проверить, рискнешь ли ты прийти второй раз.

Он сел напротив.

— И как, пока не разочарована?

— Пока нет.

Они заказали напитки: красное вино для дамы и виски. Сначала говорили о деле, как будто обоим нужен был формальный предлог сидеть здесь вдвоём. Гермиона слушала внимательно, иногда задавала вопрос, иногда поправляла формулировку, иногда просто смотрела так, будто следующий шаг уже стоял у неё в голове раньше, чем Малфой успевал его договорить. Потом паузы стали длиннее, когда вопросы коснулись прошлого.

— Поттер тебе ничего не рассказал, — сказала она.

— Нет.

— Я так и думала.

— А ты расскажешь?

Гермиона чуть улыбнулась, со стальной решимостью в глазах.

— Нет.

— Тогда зачем подняла эту тему?

— Чтобы посмотреть, как ты отреагируешь.

— И как?

Она посмотрела на него чуть дольше.

— Ты не живешь прошлым, Малфой. Это неожиданно освежает.

— Для тебя это критерий?

— Сегодня — да.

Он отпил виски.

— А завтра?

— Завтра посмотрим.

Они вышли из бара уже поздно, когда улицы снова стали пустыми, а город перешёл в тот час, когда всё кажется либо обещанием, либо ошибкой. До её дома было недалеко, и они пошли пешком, не торопясь, и дождь опять моросил — не всерьёз, а так, будто Лондон просто не умел отпустить их сухими.

У её двери Гермиона остановилась первой, некоторое время смотрела на ключ в руке, потом на него.

— Ты можешь подняться, — сказала она. — Или уйти и сделать вид, что у тебя есть здравый смысл.

— А у меня есть выбор?

— Всегда. Можешь уйти, когда хочешь. Я никого не держу.

Она открыла дверь и вошла, не оглядываясь.

Квартира была просторной, тихой и очень пустой. Она сняла пальто, положила его на спинку стула и обернулась к нему. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Утро было слишком длинным, ночь — слишком тяжёлой. И между ними уже накопилось больше напряжения, чем стоило бы двум людям, которые ещё сутки назад были друг для друга почти призраками из школы.

Гермиона подошла первой, как человек, который уже всё решил и не считает нужным прикрывать это словами.

— Если ты всё ещё хочешь уйти, — сказала она тихо, — сейчас последний удобный момент.

Малфой посмотрел на неё сверху вниз.

— А потом?

Уголок её рта дрогнул.

— Потом удобства не обещаю.

Гермиона остановилась совсем близко, достаточно, чтобы между ними осталось только дыхание. Малфой поднял руку не сразу, будто давая ей последнюю возможность отступить, но она не отступила, только смотрела на него снизу вверх тем самым ясным, упрямым взглядом, который когда-то раздражал его до ярости, а теперь действовал совсем иначе.

Его пальцы коснулись её запястья, потом — линии шеи. Гермиона закрыла глаза лишь на секунду, как если бы это прикосновение оказалось более настоящим, чем она ожидала. Когда она снова посмотрела на него, в её лице уже не было ни тени колебания.

— Ты слишком много думаешь, Малфой, — сказала она с легким тоном раздражения.

— Кто-то из нас должен.

— Только не сегодня.

Это прозвучало почти как приказ, или почти как просьба, он не стал разбираться, чем именно. Поцелуй вышел неосторожным и торопливым, как будто весь этот день, весь этот дождь, все часы рядом с ней в Хранилище, в пабе, в баре, все недосказанные реплики и задержанные взгляды только к этому и вели, слишком упрямо, чтобы теперь позволить им остановиться. Он ловил губами её губы, пальцы нервно пытались справиться с застежкой платья, а её руки также нетерпеливо боролись с пуговицами его рубашки. Он поднял её и прижал к стене, внутренне почувствовав, что теряет точку опоры.

— Где твоя спальня? — задыхаясь, уточнил он.

— Первая дверь налево, — она аккуратно отстранилась, опустилась на пол, взяла его за руку и повела дальше вглубь квартиры, туда, где не было уже ни двери, ни улицы, ни мокрого Лондона за стеклом, ни Министерства, ни пропавшего Регистра, ни мёртвых, которые весь день шли за ними по пятам.

Её красное белье с чулками выглядело безупречно, приятно контрастировав с бледным цветом ее нежной кожи.

— Схвати меня за горло, вот так, — выдохнула она ему в ухо. — Быстрее!

* * *

Свет от фонаря за окном ложился на потолок слабой дрожащей полосой. Где-то внизу проехала машина. Квартира снова затаилась в привычной ночной неподвижности.

Малфой лежал, глядя в темноту, и думал о том, что за последние сутки из его жизни исчезла ещё одна удобная иллюзия. Он привык считать Гермиону Грейнджер частью прошлого, теперь это больше не работало. Вот она, Гермиона, в своей лучшей форме из возможных, лежала рядом, опираясь на локоть, и молчала. Она была абсолютно голая, и, казалось, вообще разучилась чувствовать неловкость.

Потом, накинув халат, она взяла пачку сигарет с подоконника и закурила, отвернувшись к окну. Через некоторое время она сказала:

— Только не говори, что жалеешь.

Он повернул к ней голову.

— Неправильный вывод.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда не пытайся всё это проанализировать. Что, честно говоря, немногим лучше.

— Это профессиональная деформация.

— У тебя?

— У нас обоих.

Она ничего не ответила сразу, только посмотрела на него в полумраке с тем выражением, которое невозможно было до конца прочитать.

— Возможно, — сказала Гермиона потом. — Но сегодня я не собираюсь делать из этого допрос.

— Какая щедрость.

— Не привыкай.

Он тихо выдохнул, и на этот раз в этом уже почти была улыбка. Докурив, Гермиона вернулась в постель, прижалась к его спине, и минут через пять уснула. И хуже всего было то, что ему совсем не хотелось, чтобы наступал новый день.