Джедай почти не виден (джен)

«Ой, халтура… Царь — ненастоящий. Засыплемся. Как есть засыплемся». Так, или как-то так, размышлял полковник Васькин, глядя на слаженно надвигающийся на него отряд. Четыре фигуры, три белые и одна черная, на полторы головы выше товарищей, отражали условную атаку. Собственно, отражал в основном тот, что в черном. Под ударами светового меча рушились возникающие препятствия и мишени. Остальные формально прикрывали эти действия огнем АКМ-ов, а вернее — старались не попасть под рубиновые всполохи оружия лидера. Сам он на присутствие своих под рукой скидок не делал. Видимо, неудовольствие хорошо читалось на полковничьем лице, и тот заговорил вслух.

— Понимаешь, Сергей Сергеевич, когда он даже просто шел по коридору станции, от него перло таким… холодом что ли… Мороз по коже, даже когда в записи смотришь. А тут, эффектно, ничего не скажу. Но жути-то нет. Может, в старом костюме что встроено было? — пояснил свое беспокойство Васькин.

Стоящий рядом психолог центра Сергей Рахмин пожал плечами.

— Полноте. Костюм ни при чем. Этот бесконтрольный ужас окружающих — отражение ненависти. Вейдер слишком устал терять тех, кто ему дорог. И, чтобы в собственном окружении не возникали те, к кому он испытывал бы хоть намек на привязанность, он отгораживается от людей барьером из своей ненависти и их страха. Более чем надежная гарантия того, что их отношения будут всего лишь бизнесом. Ничего личного.

— А здесь чего же не ярится?

— Возможно, считает, что пробудет здесь слишком недолго, чтобы успеть обрасти опасными связями.

Появление закончившей прохождение полосы препятствий четверки прекратило разговор. Старший группы Казак доложил о проведении плановых занятий. При этом от взгляда полковника не ускользнуло, что ситх сделал пару шагов в сторону. Он — сам по себе, ни с кем-то из собравшихся.

— Господин Вейдер, наши специалисты установили переход на Корусант. Подвалы бывшего храма джедаев. Если есть желание, можете прогуляться по городу. Без доспехов, естественно, в гражданке.

Дарт Вейдер с явным удовольствием стянул с головы шлем. Новый костюм, хотя внешне и являлся копией старого, но по сути — это просто броня, причем местная — фиговенькая. Почти как у штурмовиков, но тяжёлая получилась, зараза. Да и прежний вариант осточертел изрядно. Так что вылезал из него темный лорд всегда охотно. Вот и теперь отстегнул перчатки, вытер вспотевший лоб и только после уточнил.

— Это вежливая форма приказа, или у меня, и правда, есть выбор идти или нет?

— Выбор есть всегда, — дипломатично пожал плечами Васькин.

— Просто товарищ полковник о вашей мотивации заботится. Ему показалось, у вас нынче куража маловато. Вот и решил, просмотр того, во что превратилась столица, повысит вашу свирепость до рабочего уровня, — то ли коварно, то ли и впрямь бесхитростно пояснил Сергей Сергеевич.

Вейдер не ответив направился к раздевалке.

«Прогулка» по Корусанту продлилась до вечера. Психолог встретил всех четверых в гостиной сразу по возвращении. Чечен озабоченно рассматривал сбитые в кровь костяшки пальцев. Псих возился с порванной гарнитурой рации. Невозмутимый лорд со свежей ссадиной на скуле развалился в кресле, слушая бренчащего на гитаре Казака.

Не для меня придёт весна,

Не для меня Дон разольётся,

Там сердце девичье забьётся

С восторгом чувств — не для меня.

— Как прогулялись? — заговорил Сергей Сергеевич, усаживаясь в свободное кресло.

— Нормально. Все, в принципе, как и положено в бардаке. Одни решили, что коли конец света, то все можно, другие, напротив, без лишнего трепа отдают последнюю рубаху, третьи старательно делают вид, будто их хата с краю,— откликнулся Псих.

— Интересно, у того козла новые рога отрастут, или я ему их окончательно обломал? — невесть к кому обратился Чечен.

— Отрастут. Но посмешищем для своих он станет надолго, — все же лениво откликнулся Вейдер.

— Не одобряете? — теперь Чечен обращался к богослову-любителю в погонах: не агрессивно, скорее задорно подмигнул.

— Что именно? — с готовностью отозвался тот.

Очень похоже, что оба возобновляли старый, важный для обоих спор.

— Творимое нами насилие. Типа, подставь правую щеку.

— Это будет зависеть от того, как вы поставите вопрос. Спросите, можно ли убивать? И я отвечу — нельзя. Грех. Спросите, нужно ли убить? Отвечу, что да, если это предотвратит еще больший грех. Нельзя чужой кровью расплачиваться за чистоту собственных одежд. У философа Соловьева приведен рассказ русского генерала. Старого, еще царских времен. Человеком он был не безгрешным, но надеялся оправдаться перед Господом одним днем своей жизни. В тот день он убил три тысячи человек. Шла война с Турцией и его отряд вошел в сожженную армянскую деревню. Все жители были перебиты, а в центре к деревьям привязаны тела женщин, которые умерли от разрыва сердца, потому что у них на глазах сжигали их детей. А потом спасшиеся рассказали, что сотворивший это турецкий отряд отправился в соседнее село, и показали русским солдатам более короткий путь. В результате турки попали в засаду и были перебиты все до единого. Вот этим днем старый генерал и надеялся оправдать всю свою не слишком праведную жизнь.

— Правильно. Аллах точно простил бы, будь тот генерал правоверным. Хотя за Ису вашего ручаться не стал бы. Тот, кто без боя дал себя арестовать и казнить, чужую доблесть может и не оценить.

— Отчего же? Если единственным способом спасти других будет пройти через унижение самому, неужто струсишь? Думаю, нет. А крест был единственным способом спуститься в ад и вывести оттуда души праведников.

— Допустим. Но потом, когда воскрес, первосвященника-то с Пилатом навестить надо было. Чтоб впредь неповадно Бога унижать было. А то не по-мужски как-то.

— Зато по-божески. Если, конечно, Бог, любит людей до самопожертвования.

— Бог велик. Он не должен быть жертвой. Ему не надо становиться человеком.

— Бог всемогущ. Почему мы сомневаемся в том, что он может и это?

— Чтоб вас переспорить, имамом «Сердца Чечни» надо быть, не меньше,- с показной сердитостью запыхтел явно получающий удовольствие от спора Чечен.

— О чем это они? — тихо спросил Психа Вейдер, которому разговор показался занятным.

— Они разной веры. О ней и спорят.

— Всерьез не сцепятся?

— Нет. Оба верят, в то что Бог любит их, боятся греха, молятся, ждут конца света и надеются на жизнь вечную. Разница в деталях. Но когда верят оба, то не боясь расплескать свою веру, уважают чужую. Так что нормально все.

— Вы на чьей стороне?

— Я — атеист, вроде вас.

Последняя фраза не миновала ушей Сергея Сергеевича, и он принялся за Психа с Вейдером в придачу.

— Атеисты значит? То есть вы со стопроцентной гарантией можете утверждать, что в мире нет силы, оценивающей вашу жизнь с точки зрения совершенного вами добра и зла?

— Ну, не так категорично. Может и есть что-то, но я не считаю эту вероятность слишком существенной, — решил быть дипломатичным Псих.

— Значит полностью отрицать Божественное начало вы не беретесь?

Псих теперь на пару с Вейдером промычали нечто невнятное.

— А теперь вспомните, было ли в вашей жизни ситуация, когда у вас руки чесались сделать гадость, но вы удержались от этого, только потому что вероятно существующий Бог это запрещает?

Спецназовец и ситх недоуменно переглянулись.

— Нет? Так какие же вы атеисты? Вы ж просто не сапиенсы. Ибо где разум у того, кто предполагает наличие Бога, но заветам его не следует?

Псих засмеялся первым. Чуть помедлив, улыбнулся Вейдер. Казак вновь взялся за гитару.

Этот город брусчаткой обложен как волк.

И за каждой стеной то ли дом, то ли ДОТ.

Без брони я полметра проехать не смог.

Этот город — не город, а сплошной танкодром….

Дарт Вейдер тихонько пересел на кресло ближе к Сергею Сергеевичу.

— Этот богословский диспут устроен ради меня?

— Отчасти. Хотя не только. Все, кто вынужден убивать и рискует быть убитым, могут забыть о том, что истина одна, но правд много, и многие из них одинаково достойны защиты. Просто надо увидеть именно то, что достойно защиты. Слишком часто яблоком раздора становятся не чужая правда, а то, что мы сами в ней увидели.

— Что проще?

— Не скажите. В сказке писателя Толкиена злой волшебник захватил рыцаря света. Каждый день пленнику показывали новости о его друзьях и близких. Это были в целом правдивые новости, но это были только дурные вести. И через некоторое время этот рыцарь сам, добровольно и без всякого принуждения перешел на сторону зла. Любой стакан отчасти полон, и отчасти пуст. Опора в душе — в своей и тех, кто рядом.

— Это вы мне — тому, кого полгалактики считают бездушной машиной смерти, говорите?

— А вторая половина?

— В смысле?

— Кем вас считает вторая половина галактики?

— Не думал. Но едва ли нечто сильно лестное. Впрочем, взаимно.

— За одним единственным исключением. И ради того, кто захотел увидеть в вас человека, вы были готовы отдать жизнь. Попробуйте увидеть красоту мира, Вейдер.

— Зачем?

— Чтобы этот мир хотелось защищать. Чтобы не возвращаться в свой мир просто наемником. Не верю я, что миссия, вроде вашей, по плечу просто наемнику, даже самому умелому.

— Боюсь, вы ошиблись в выборе.

— Отчего же?

— У меня за плечами слишком неподъёмный груз, чтобы идти с ним по новому пути.

— Неправда. Нет креста не по силе. Обожженная душа сильнее, честнее, справедливее. Живы — значит можете. Надо только захотеть. Вот я и пытаюсь вас мотивировать. Уж как умею, простите.

… перегреется танк, заведу звездолет,

Назову его «Драккар» и в небо уйду.

Бренчала гитара Казака.