Программа МНЕМО (гет)

В десять утра архивный офис МНЕМО выглядел именно так, как и должен был выглядеть любой кошмар, придуманный Министерством: безупречно, чисто и совершенно лишённо человеческой интонации. Снаружи здание ничем не выделялось, лишь светлый камень, тёмные окна, тонкая латунная табличка у входа:

Центральный архив Программы МНЕМО

Доступ по подтверждённым пропускам!

Ниже — печать Министерства и ещё одна, поменьше, старого образца, с эмблемой первой послевоенной комиссии по психомагической реабилитации. Джинни, увидев её, едва заметно поморщилась, но ничего не сказала.

Гермиона стояла под навесом, чувствуя, как дождь, шедший с вечера, мелкой водяной пылью оседает на рукавах мантии. Малфой появился ровно за минуту до назначенного времени — сухой, собранный, в тёмном пальто, будто на улице не было ни ветра, ни осени, ни нормальной человеческой возможности передумать.

Джинни была уже внутри, она ждала их в холле у регистрационной стойки, в сером пальто поверх тёмного платья, с собранными волосами и тем лицом, которое Гермиона теперь, наверное, будет всегда связывать с этим утром: спокойным, слишком спокойным, как будто это был единственный способ удержать всё происходящее в границах реальности.

— Я рада, что вы пришли, — сказала Джинни.

— Патронус звучал как приглашение, от которого трудно отказаться, — отозвался Малфой.

Джинни пропустила это мимо.

— После загрузки у вас может быть дезориентация, тошнота, ложная временная привязка и кратковременное расщепление аффективного отклика, — сказала она, пока вела их к внутренним дверям. — Это нормально. Если начнётся сильная перегрузка, я остановлю процесс.

— Ты умеешь успокоить, — сказала Гермиона.

— Не пытаюсь успокаивать, просто предупреждаю.

Как же было очень по-джинниному: не обещать мягкости там, где её не будет. Они прошли через две проверки доступа, одну стеклянную галерею и узкий коридор, в котором полы заглушали шаги так тщательно, что все трое казались почти летящими над полом. Архивная комната находилась в самом конце, круглая и светлая, но почти пустая. В центре стояли два кресла, похожие не на медицинские, а на что-то среднее между ритуальным и лабораторным: тёмная кожа, тонкие серебряные крепления, по бокам — подлокотники с выемками под палочки.

На секунду Гермионе показалось, что она сейчас развернётся и уйдёт. Малфой, похоже, подумал о том же самом.

— Всё ещё можно остановить, — сказал он, глядя не на неё, а на кресло.

— Нет, — ответила Гермиона слишком быстро.

Джинни не вмешалась, только положила на постамент тонкую папку с архивными ключами, вынула два прозрачных кристалла и вставила их в гнёзда по разные стороны кресел.

— Это не полное восстановление, — сказала она. — Сначала я загружу внешний слой, так прописано в протоколах безопасности. Если вы захотите продолжить, будем опускаться глубже и глубже к тому, что вы решили спрятать.

— Если захотим, — повторил Малфой, как будто пробовал саму идею на вкус.

Джинни подняла взгляд.

— Это всё ещё ваш выбор.

В комнате повисла короткая тишина. Гермиона сняла мантию и положила её на спинку ближайшего стула, потом села в кресло. Кожа под ладонями оказалась холодной. На соседнем кресле Малфой сделал то же самое с той же раздражающе ровной точностью, будто устраивался не для встречи с собственным отсутствующим прошлым, а на очередной скучный совет директоров.

Джинни встала между ними и положила ладони по обе стороны кресел.

— Мне нужно подтверждение, — сказала она.

— Подтверждаю, — сказала Гермиона.

Голос предательски дрогнул, и она почти разозлилась на это.

— Подтверждаю, — сказал Малфой.

Секунду ничего не происходило, потом серебристая дымка в воздухе задрожала, потемнела и потянулась вверх, как нить, которую кто-то медленно тянет из очень глубокой воды. Гермиона услышала, как Джинни говорит что-то на старом языке (по всей видимости, короткие связующие формулы), за которыми сразу же пошёл другой звук: тихий, низкий, почти телесный резонанс, от которого дрогнули подлокотники кресел.

И вдруг мир качнулся.

Первым пришёл холод. Зимний воздух, комнатный, с тонкой прослойкой сквозняка от плохо закрытого окна. Где-то рядом тлели угли. Пахло маффинами, чаем и чем-то ещё. Гермиона резко вдохнула и поняла, что сидит уже не в архивной комнате, перед глазами проступил маленький тёмный интерьер: съёмная комната, грубый стол, две чашки, одна книга на подоконнике, жёлтый свет лампы. И смех, тихий, почти вполголоса. Её собственный смех, она будто слышала его со стороны.

Гермиона застыла. Она не видела себя, она была внутри этого воспоминания и одновременно знала, что находится за много лет и много решений отсюда. Она чувствовала, как улыбается, хотя в реальности губы, наверное, были крепко сжаты. Чувствовала расслабленность плеч, отсутствие опасности, какую-то невыносимую обыденность момента.

Кто-то стоял у стола напротив, высокий блондин, в закатанных до локтей рукавах светлой рубашки. Лица не видно, только движение рук, чашка, поставленная ближе к ней, какой-то слишком привычный жест.

Сцена оборвалась прежде, чем она успела увидеть больше. Гермиона очнулась с таким рывком, будто вынырнула с глубины. Рядом Малфой уже сидел с открытыми глазами, вцепившись пальцами в подлокотники.

Джинни стояла между ними с палочкой наготове.

— Дышите, — сказала она очень спокойно. — Это нормально.

Гермиона не была уверена, что умеет.

— Что это было? — спросила она.

— Внешний слой. Первое воспоминание, довольно безобидное, по идее.

— Я смеялась, — сказала Гермиона, сама не понимая, почему именно это кажется самым невозможным. — Я... там смеялась.

Малфой повернул голову, он выглядел так, будто ему только что пришлось физически удержать на месте что-то гораздо более опасное, чем паника.

— Да, — сказал он хрипло. — Ты смеялась.

И от того, что он сказал это без удивления, у неё по спине снова прошёл холод.

Джинни опустила палочку чуть ниже.

— Продолжаем?

Гермиона не ответила сразу, потом сказала:

— Да.

Малфой — через секунду:

— Да.

Гермиона не сразу поняла, что именно видит, потому что воспоминание возникло слишком близко к телу, почти без окружающего пространства. Просто чья-то чужая мужская рука, лежащая на столе ладонью вниз, и её собственная, накрывающая её без колебания.

Только потом проступила остальная сцена, тот же стол, но другое освещение. На столе лежало письмо, распечатанное и уже помятое по краям. Гермиона не видела текста, но чувствовала то, что ощущала тогда: усталость, тревогу, тихую печаль. Напротив неё сидел Малфой, на этот раз лица было видно больше, но не целиком, а фрагментами. Скулы, рот, напряжение в челюсти, тень от ресниц, когда он смотрел не на неё, а на письмо.

Он ничего не говорил, и она — та Гермиона внутри воспоминания — тоже не пыталась заставить его говорить, просто держала его за руку так, словно от этого зависел весь мир.

Сцена обрушилась так же внезапно, как появилась. Архивная комната вернулась вспышкой света, холодом металла и звуком собственного дыхания. Гермиона не сразу поняла, что на самом деле подняла руку, неосознанно, будто всё ещё ждала под пальцами ту же самую ладонь. Она резко опустила её.

Малфой сидел очень прямо, на виске у него пульсировала тонкая жилка.

— Это было письмо, — сказал он тихо.

Ни к кому конкретно не обращаясь.

— Да?, — ответила Джинни.

— От отца.

Гермиона посмотрела на него.

— Ты помнишь, что там было? — спросила она.

— Нет, — сказал Малфой. — Но, кажется, ничего хорошего.

Гермиона не знала, что ответить, потому что сама в этот момент помнила только ощущение: не тревогу даже, а близость, существующую уже после тревоги. Как будто они к тому времени давно прошли стадию, где каждое прикосновение требует внутреннего разрешения.

Джинни сказала:

— Можем остановиться.

— Нет, — ответили они одновременно.

Джинни едва заметно кивнула и снова двинула палочкой.

Третий фрагмент был хуже именно потому, что в нём не было нежности. Сначала Гермиона услышала собственный голос, низкий от слишком долгого разговора.

— Я не могу быть твоим слабым местом!

Теперь пространство комнаты стало отчётливее: не та же квартира, какое-то другое место. За окном был уже вечер, почти ночь, на столе — остывший чай, который никто не тронул. Она стоит, скрестив руки, слишком напряжённая, чтобы сесть, Малфой — у камина, одной рукой опирается о полку, другая сжата в кулак.

— Тогда не будь, — говорит он, срываясь на крик.

Гермиона внутри воспоминания делает шаг к двери.

Сцена рвётся на вдохе, на полужесте, на ощущении тупой, привычной боли между людьми, которые слишком хорошо знают, где у другого слабое место.

Когда архивная комната снова приходит в фокус, Гермиона чувствует, что дрожит, как будто ей стало плохо от самой мысль о том, кем она когда-то была в этих отношениях.

Рядом Малфой сидел, глядя в одну точку. Гермиона закрыла глаза, ей казалось, что если сейчас открыть их, то всё вокруг будет выглядеть иначе, неправильно, как после сильного удара по голове. Она не хотела видеть ни архивную комнату, ни Джинни, ни Малфоя, ни собственные руки, которые только что держали его в памяти с той степенью привычности, какой не достигают ни за день, ни за неделю.

— Хватит, — сказала она.

Джинни не стала спорить, только махнула палочкой, и серебристая дымка медленно осела вниз. Несколько секунд слышно было только их дыхание и дождь за окнами. Потом Гермиона спросила, не поднимая глаз:

— Сколько ещё?

Джинни ответила не сразу.

— Достаточно, — сказала она уклончиво.

Малфой поднялся первым, очень медленно, будто не доверял телу после того, что только что прошло через него.

— Завтра, — сказал он.

Джинни кивнула.

— Завтра опустим вас глубже.

Гермиона осталась сидеть ещё на несколько секунд, потом тоже встала. Ноги держали, и её внутренний мир тоже тоже держался, но только пока. Когда они вышли из архивной комнаты, ей показалось, что коридор с его гладкими стенами и мягким светом выглядит почти издевательски нейтрально, будто только что в соседнем помещении ей не вернули то, во что её разум всё ещё отказывался до конца поверить.

Это была жизнь. Настоящая целая жизнь.

У выхода Малфой остановился, будто собирался что-то сказать, потом передумал. Гермиона почти обрадовалась: она всё равно не знала, что можно сказать человеку, которого ты только что впервые увидела — по-настоящему увидела — внутри собственной отсутствующей памяти. Если внешний слой оказался таким, какой же глубины они поклялись никогда не вспоминать?