Чертоги Тайн (джен)

Гарри не считал себя злым человеком. Он даже не был особенно мстительным — по крайней мере, так думал о себе. Но в глубине души, в той её части, которую он старался никому никогда не показывать, он знал, что у него дурная, тяжёлая память на обиды. Он не мог, как другие, отмахнуться от несправедливости, не мог сделать вид, что её не было, и не мог заставить себя забыть то, что его задело. И теперь он чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, ворочается что-то холодное и цепкое, когда он думал о Риддле и том, как тот ловко обошёл его, ни слова не сказав о том, что именно Риддл управляет их погружением в воспоминания и выходом из них. Гарри не мог простить этой скрытности, и даже более того — не раз и не два ему приходила в голову идея закопать дневник так глубоко, чтобы тот до скончания веков прозябал в своём лживом одиночестве, забытый всеми, кроме самой земли. Впрочем, всерьёз он её не рассматривал — после откровения Риддла о магловском детстве количество вопросов, которые Гарри хотел задать, росло с каждым часом, и он лишь ждал, когда останется один в комнате.

Стояло погожее летнее утро — ясное, безветренное, и в тишине было слышно, как щебечут даже самые робкие птицы. На своей кровати лежал Седрик, закинув одну руку за голову; другой он лениво подбрасывал тренировочный снитч, и лицо его было нарочито серьёзным, почти строгим.

— У тебя день рождения тридцать первого, верно? — внезапно спросил он.

— Да. А что?

— Выходит, ровно через четыре недели нас атакует целая орава сов. — Седрик убрал снитч в шкатулку с барсучьим гербом на крышке, встал, подошёл к окну.

— С чего ты это взял? — Гарри нахмурился.

— Что значит «с чего»? У тебя ведь будет день рождения. Вся Британия захочет тебя поздравить!

— Не захочет.

— Конечно захочет! Может даже из Европы что придёт. — Седрик мечтательно потянулся. — Ты ведь мне покажешь, да?

На душе у Гарри сделалось совсем скверно, а Седрик продолжал о чём-то разглагольствовать, словно в насмешку над действительностью. За всю свою жизнь мальчик получил лишь два письма: первое — о зачислении в Хогвартс, второе — от лесничего Хагрида.

«Но как же это так? — спрашивал он себя. — Если я так знаменит, как считают все, то отчего никто ни разу мне не написал? Что уж говорить об открытках или тем более подарках. Или мне писали, но письма не дошли? Совы летели-летели да выронили поклажу. Все до единой. Вряд ли».

Возможно, всё было иначе: совы таки отнесли посылки, но вот незадача — местом назначения было не жилище Гарри, а какое-то специальное хранилище. Точно — Гринготтс, например! И тут же мальчик оборвал эту мысль — даже самый последний дурак не доверил бы это гоблинам. Эти жадные существа просто бы сожгли всю корреспонденцию, а остальное оставили себе или продали, и попробуй потом докажи, что хоть что-то вообще приходило. Но если не к гоблинам, то куда?

Гарри не знал ответа. Седрик тем временем продолжал говорить...

И как все дороги вели в Рим, так и мысли Гарри постоянно упирались в одного и того же старого волшебника. Однако он не ощутил ни горечи, ни злости, поскольку на ум ему тут же пришли события первого квиддичного матча и прошлого Хэллоуина. Несомненно, у Мальчика-Который-Выжил было огромное множество недоброжелателей, и пусть лучше ему не достанется ничего, чем попадётся очередная проклятая тряпка.

«Но если и так, — рассуждал Гарри. — Как Хагрид отправил мне письмо? Неужели для каждого волшебника нужно специальное заклинание, позволяющее тому писать мне?..»

Но тут рассказ Седрика вновь привлек его внимание:

— Ты писал мне? В самом деле? — спросил Гарри, оборачиваясь.

— Пф! Да когда это было-то! — Седрик отмахнулся, ни капельки не смущённый. — Мне лет пять тогда было. Ну, может шесть. Я тебе и в следующем году писал — в последний раз. Спрашивал, кажется, не осталось ли у тебя зубов Лохнесского чудовища. — Он рассмеялся, глядя на обескураженное лицо Гарри. — Ты что, совсем ничего не знаешь о собственных подвигах? «Гарри Поттер и Радиевый Камень», «Гарри Поттер и Тайны Атлантиды», «Гарри Поттер и Лохнесская Пленница»... — Седрик принялся загибать пальцы.

— Радиевый? — переспросил Гарри. На лбу его залегла складка. — Что это?

— Мифический элемент, способный излечить любую болезнь, — ответил Седрик и вернулся к прежнему занятию: — «Гарри Поттер и Котёл Брана», «Гарри Поттер и Наследие Тамплиеров»...

— Ты, я посмотрю, мой самый преданный поклонник, — прервал его Гарри, не сдержавшись.

— Классику нужно знать, — проговорил Седрик, и по его тону Гарри так и не понял, шутит он или говорит серьёзно.

Седрик замолчал и уставился в окно, прищурившись. Солнечный свет падал ему на лицо, но он не отводил взгляда от чего-то за стеклом.

— Посмотри, — позвал он. — Вон туда. Ты это видишь?

Гарри подошёл к нему и тоже прищурился.

— Вижу. Это называется «кусты». Растение без ствола...

— Да нет же! — сказал Седрик раздражённо. — Во-он, за забором...

Голос его оборвался так же внезапно, как и начался. Он прижал палец к стеклу, всмотрелся, потом выдохнул и махнул рукой:

— Шуруй отсюда, умник!

— Да пожалуйста, — пробубнил Гарри, плюхнулся на стул и потянулся за книгой.

За его спиной возник Седрик:

— Ты уже дочитал до того момента?

— Какого такого момента?

— Ну, того самого.

Гарри нахмурился и принялся перебирать все хоть сколько-нибудь интересные сцены Трилогии.

— Значит не дочитал, — подытожил Седрик. Плутовская улыбка показалась на его лице и всё более расширялась. Он хлопнул Гарри по плечу и направился к двери.

* * *

Чаяниям Гарри, однако, не суждено было сбыться — Седрик вернулся уже через несколько минут и ещё больше омрачил своё появление известием, что миссис Диггори ждёт их обоих в гараже.

Гараж, как выяснилось, не был ни гаражом, ни сараем. По крайней мере, не тем, который Гарри запомнил.

Вместо него перед ним открылось пространство, вытянувшееся вглубь, вширь и ввысь, словно кто-то раздвинул стены невидимыми руками. Маскировочные чары, которые скрывали настоящие размеры помещения, были сняты. И сняты не случайно — их обнаружила миссис Диггори. Гарри видел по её лицу, по тому, как она стояла, сжав губы так, что они почти побелели, — она потратила на это немало времени. От неё исходили волны праведной ярости.

— Бар-р-р-дак! — прошипела она. — Настоящий бардак! Ох, ну пусть только вернется! Я ему устрою и «чистоту», и «порядок»! Внезапная проверка Амбридж патокой покажется!

Вдоль стен выстроились полдюжины высоких стеллажей. Они уходили под самый потолок, и, чтобы достать до верхних полок, пришлось бы вставать на цыпочки даже Седрику. И их деревянные полки, потемневшие от времени, хранили вещи, которых Гарри никогда раньше не видел.

Странные металлические предметы с причудливыми изгибами, стеклянный шар на изогнутой подставке, внутри которого медленно кружилась мутная жидкость, похожая на запертый туман, сумки и перчатки из кожи, покрытой мельчайшей чешуёй, весы с несколькими чашами, флаконы из тёмного стекла, оплетённые серебряной проволокой, ступки с истёртыми краями, наушники, обитые чем-то мягким, колода выцветших карт, телескопы с потускневшими линзами, клетки из потемневшего металла, горшки с остатками засохшей земли и ещё множество вещей, чьё назначение Гарри не мог угадать, чьё состояние нельзя было определить: выглядели ли они рабочими или бесполезными, требовали ли починки или были в полном порядке. И всё это лежало в беспорядке, безо всякой системы, вперемешку, так что невозможно было понять, сломаны ли эти вещи, исправны ли, нужны ли они ещё кому-то или уже давно забыты.

Миссис Диггори упёрла руки в бока, и вид у неё был, будто она собиралась не на уборку, а на бой.

Она отошла в угол, взяла старую метлу, которая выглядела так, будто пережила как минимум три столетия. Покрутила её в руках — и стукнула черенком об пол.

— Значит так, Седрик, — скомандовала она. — Вы с Гарри берёте те два стеллажа. — Она махнула влево. — Всё перебрать. Отсортировать. И... Пока хватит.

Она помолчала, снова ударила метлой.

— То, что сломано, порвано, разбито — складывайте на кровать. Школьные принадлежности — к школьным принадлежностям, одежду — к одежде, предметы неизвестного назначения — к таким же. Пора навести здесь порядок!

И она ударила метлой в третий раз — так, что с верхних полок посыпалась пыль, и в воздухе повисло серое облако.

— Почему накосячил папа, а отдуваться нам с Гарри? — возмутился Седрик.

— Ты мне зубы не заговаривай! Ноги в руки и вперёд работать, пока поровну обязанности не разделила! — миссис Диггори угрожающе кивнула головой в сторону третьего стеллажа.

— Ладно-ладно, — пробормотал Седрик и поплёлся, куда было велено.

Задание это заняло у них по меньшей мере час. Гарри работал с тем привычным сосредоточенным, почти механическим усердием, которое напоминало ему канувшее в Лету уборку во второй комнате Дадли с тётей Петунией. Разница была лишь в том, что теперь его компаньон тоже не отличался осведомлённостью — и две трети вопросов «Что это?» и «Как понять, что это сломано?» Седрик перенаправлял миссис Диггори.

К тому моменту, как они наконец закончили, попутно сложив по меньшей мере треть вещей в кучу, которую про себя окрестили «остальное», Гарри понял главное: здесь хранилось всё подряд. Вещи Седрика, его кузин, родителей, их кузенов — и, кажется, ещё пары поколений сверх того. И все они, судя по всему, в разное время изучали все предметы Хогвартса и имели собственные, совершенно неповторимые увлечения — без системы, без какой-либо предрасположенности. Кто-то брался за прорицания, кто-то увлекался рунами, кто-то покупал учебники по магловедению — но Хогвартс заканчивался, жизнь уходила вперёд, и все принадлежности оставались здесь.

Пока миссис Диггори внимательно оглядывала их работу, изредка одобрительно кивая, Седрик, пользуясь моментом, отпросился попить воды — и бесцеремонно утащил за собой Гарри.

— Если бы я знал, что нам предстоит расчищать всю клоаку, ни за что бы не сунулся! Чувствую себя домовиком, — негодовал Седрик, уже пересекая порог кухни и направляясь к входной двери. Однако, оказавшись на улице, он решительно зашагал в сторону, прямо противоположную гаражу.

— Куда ты идешь? — вопрошал Гарри, догоняя его. — Нам же попадёт!

— За что? — хитро улыбнулся Седрик. — Мы ведь всё сделали, верно? Мама больше ничего не просила. — Он поднял палец, не позволив себя перебить. — Да, домашние дела никогда не заканчиваются, но хитрость в том, чтобы вернуться позже отца.

— Мы пропустим обед, — слегка растерянно напомнил Гарри.

— Это приемлемые потери, — пожал плечами Седрик, сворачивая на тропу, что вела в знакомый подлесок. — Такое не первый раз случается, — продолжил юноша, снизойдя до пояснений. — Вот увидишь, половину из того, что мы к хламу причислили, отец на место вернёт, а не выкинет. И чары снова наложит. Затем за следующий год насобирает новой рухляди, и в один прекрасный день, следующим летом, мама вновь устроит уборку. И так до бесконечности.

Впереди стоял стеной орешник. Не густой непролазной чащей, но и не редкой порослью — ровно настолько плотной, чтобы скрыть то, что за ней. Стволы, покрытые гладкой серой корой с редкими тёмными чечевичками, тянулись вверх, переплетаясь ветвями, и лишь кое-где между ними проглядывали другие стволы — тёмные, колючие, с корой, иссечённой продольными трещинами. Это были боярышник и тёрн, вековые соседи орешника в девонских живых изгородях. Ветви их, в отличие от гладких ореховых прутьев, несли острые шипы, а листья — более тёмные, плотные — висели ниже, почти касаясь земли. Кое-где из-под них пробивался падуб — его жёсткие, блестящие листья с волнистыми краями и острыми колючками, казалось, не желали уступать пространство никому. У самого основания кустов, там, куда почти не проникал свет, земля была покрыта мхом — подушками ярко-зелёного, почти жёлтого цвета, и лишь изредка из-под них проглядывали бледные, тонкие стебли.

Седрик остановился у одного из старых, корявых стволов и прислушался. Тишина стояла такая, что даже собственное дыхание казалось громким. Он подождал ещё немного, потом повернулся к Гарри.

— Помню, пару лет назад, где-то в середине августа, — начал он негромко, таинственно, — мы бродили тут по округе с Дином. Уже темнело, и ветер стих так же, как сейчас. И вдруг, откуда-то из глубины леса, донёсся вой. Один, второй, третий. Такой протяжный, звериный, что у меня мурашки побежали по спине.

Он помолчал, давая картине дорисоваться в сознании Гарри.

— В тот вечер я вдруг понял, что луна была полной. И что воздух стал тяжёлым — таким же тяжёлым, как сейчас. И что в этой тишине мне вспомнились все те рассказы про оборотней, которые я когда-либо слышал. Я ведь знаю, что их в Британии — не больше пятидесяти, ну, может, сотни. И что стаи всегда селятся рядом с магическими или хотя бы смешанными поселениями. Тогда, в темноте, под той луной, я почему-то подумал: Оттери-Сент-Кэчпоул — она же смешанная. Волшебники и маглы рядом. И если где-то здесь и могут быть оборотни, то именно здесь.

Он нахмурился, будто всё ещё спорил с самим собой.

— Но с другой стороны, Британия большая. Огромная. С чего вдруг какой-нибудь стае селиться именно здесь? Отчего не там, где никто не ходит, где никто не ищет? А потом снова думаю, а что, если?.. И вдруг слышу: снова вой. Так близко, что, казалось, доносился из-за ближайшего куста. Сердце в пятки, я наутёк, Дин за мной.

Гарри поёжился. Если бы Седрик не упомянул оборотней, он бы только насмешливо фыркнул, поскольку в Британии не было волков. Он и теперь был уверен, что Седрик в лучшем случае его запугивает, а в худшем — обманывает, но маленький, противный червячок сомнений грыз его:

— А это были оборотни?

— Не знаю, — ответил Седрик. — Может быть оборотни... а может что и похуже, — зловеще закончил он.

Оставшееся время, что они блуждали по зарослям, Гарри с трудом мог сосредоточиться на том, что Седрик рассказывал — каждый шорох, каждый хруст ветки под ногами против воли заставлял его настороженно осматриваться. Даже птичий крик, прежде казавшийся безобидным, теперь звучал иначе, словно кто-то подавал знак из глубины леса. Седрик, заметив его напряжение, лишь усмехнулся, но больше не подшучивал — видимо, решил, что достаточно на сегодня.

Уставшие, они вернулись домой, сделав изрядный крюк через общественный парк, примыкавший к полю для гольфа. Солнце уже клонилось к закату, и горизонт начал розоветь, когда они наконец вышли на знакомую тропу. Гарри почувствовал, как напряжение начинает отпускать — дом был уже близко, и этот зелёный сумрак, полный шорохов и теней, оставался позади.

— Стой! — раздался шёпот Седрика над самым его ухом, когда до калитки оставалось не больше тридцати ярдов.

Гарри замер, проследил за его взглядом. И в самом деле: в небольшом промежутке соседского металлического забора, покрытого густой живой изгородью, мелькнуло что-то большое, круглое и зелёное — более тёмного оттенка, нежели листва, и, кажется, слегка покачивающееся.

— Ты тоже это видишь? — еле слышно и растерянно спросил Седрик.

Гарри передёрнул плечами, пробормотал:

— К чёрту.

И пошёл дальше, ускорив шаг, и стараясь не оглядываться. Он не знал, что это было. И знать не хотел. До самой калитки Гарри мерещилось, что чей-то тяжёлый взгляд прилип к его спине. Лишь подходя к порогу, он позволил себе выдохнуть.

Едва они открыли дверь, то сразу же услышали голоса, доносившиеся из кухни. Мальчики, застыв в коридоре, невольно прислушались.

— ... а кому это мешает? Кому? — пылко возражал мистер Диггори. — Ни ты, ни дети там практически не бываете! К тому же я бы понял, чем ты так недовольна, если бы я магловские сотейники складировал. Но чем тебе не угодили, скажем, те шары для прорицаний?! Вот Гарри выберет прорицания, а у нас уже всё есть. И нам не придётся лишний раз тратиться.

— Дело не в том, что мне это мешает! — отрывисто оборвала его Оделия. — Порядок должен быть везде! Дома. В гараже. На работе. — Она сделала паузу и рубящей интонацией добавила: — И в голове!

Гарри услышал, как что-то со звоном опустилось на стол — должно быть, одна из тех самых вещей, о которых шёл спор.

— Шары для прорицаний! — она всплеснула руками. — Они ещё твоих прародителей застали! Треть вещей — поломанный хлам! Половину — включая твои шары! — давно пора выкинуть. Мне стыдно, что такое у меня дома хранится. Не то что детям в школу давать.

Они с Седриком молчаливо переглянулись, пересекли порог, тихонько закрыли дверь и на цыпочках направились к лестнице, надеясь проскользнуть незамеченными.

— ... так что давай, раз у тебя послезавтра выходной, то ты хорошенько его распланируй, да так, чтобы мы успели там всё перебрать, чтобы ты мне всё показал, и там осталось только то, что нам действительно нужно! — говорила она с той интонацией, что не оставляет места для возражений.

Вопреки убеждённости Седрика в том, что гнев миссис Диггори обрушится исключительно на Диггори-старшего, судьба распорядилась иначе.

— Ах, вот и вы! — обернулась женщина как раз тогда, когда они пытались проскользнуть мимо проёма в кухню. Она упёрла руки в бока и грозно сверкнула глазами. — Ну-ка, идите сюда — сейчас и вам достанется!

И как же долго она их отчитывала! Она поставила им в укор и отлынивание от работы, и бегство без предупреждения, и то, что они не оставили даже записки о том, когда вернутся и куда пойдут, и то, что они пропустили обед, заставив её невероятно переживать. Но в её повышенном тоне звучала не злость, а скорее усталое облегчение.

— Вы меня очень разочаровали, оба! — сказала она в конце. — Я ожидала от тебя большей рассудительности, Гарри. С тобой же, Седрик, у нас сейчас будет отдельный разговор.

Она, не глядя, махнула рукой в сторону лестницы.

— Ступай-ступай, Гарри. Переоденься пока.

Гарри не заставил себя просить дважды. Он метнулся к лестнице, и не подумав подслушивать. Получить два неизвестных наказания за день — в то, что всё ограничится отповедью он не верил — было уже слишком.

* * *

К крайнему изумлению Гарри, ни вечером, ни утром следующего дня наказания ему не последовало. Вместо этого как зачинщик был на целую неделю наказан Седрик — тот, впрочем, выглядел так, словно на это и рассчитывал, и теперь постоянно лежал на кровати, читая что-то и периодически посмеиваясь. Тем же делом был занят и Гарри, но мальчик реже весело фыркал и гораздо чаще презрительно кривил губы.

Имелось у Гарри правило: он всегда доводил начатое до конца, не останавливался на полпути и не опускал руки при первых же неудачах. Потому книги, а именно то скудное количество произведений, побывавших в его руках, были прочитаны им от корки до корки, некоторые ещё и по нескольку раз. И теперь эту его черту характера испытывали на прочность — гораздо чаще, чем ему бы хотелось, но всё же несколько реже, чем он мог выдержать, — авторы галактической саги.

И дело было не в том, что за один десяток страниц могло не произойти ничего, а за другой — две баталии и три побега. И не в том, что его вкусы не совпадали с авторскими, — иначе как объяснить, что два робота с серийными номерами вместо имён встречались чаще, чем Дарт Вейдер? И даже не в том, что иногда повествование казалось ему донельзя рваным по сравнению с привычной прозой. Хотя, возможно, всё это тоже внесло свою лепту.

Невыносимее всего было то, сколь часто и тривиально авторы повторяли одну и ту же мысль на протяжении всей трилогии:

«Империя — абсолютное зло. Она бесчеловечна, жестока и всеми ненавидима».

И всякий раз, натыкаясь на неё, лицо Гарри искажала гримаса отвращения. Во-первых, он давно выбрал себе любимого героя и подсознательно, во что бы то ни стало, был на его стороне — и, по крайней мере в рамках выдуманной реальности, разделял его взгляды. А во-вторых, он никак не мог найти ответа: на кого были направлены эти не слишком тщательно замаскированные нападки? На кого в этот раз катили бочку янки — на них, британцев, или же на русских? И да — Гарри довольно быстро определил национальность авторов, всего за пару десятков страниц, и гордился своей проницательностью. Уж слишком мягкотелыми были большинство персонажей и чересчур часто вели разговоры о свободе и демократии. В свои почти двенадцать лет Гарри уже впитал от государственных СМИ и отчасти от дяди Вернона, что эти заокеанские выскочки мнили всех остальных ниже себя, будь то сама королева или обычный плотник, и, хотя сами являли собой персон изнеженных и крайне недалёких, считали себя вправе учить всех остальных, как жить.

Поэтому Гарри продвигался со скрипом от страницы к странице и очень хотел прочесть хоть одну сцену от лица имперского офицера или даже Дарта Вейдера, которые взглядов повстанцев уж точно не разделяли.

— Маглы что тоже важные вещи кровью подписывают? — в очередной раз бесцеремонно сбил его с мысли Седрик.

Он вообще последнее время задавал странные вопросы. Сначала оказалось, что он не знает, что такое «вздуть кого-то» — и всё пытался приплести к этому лизание. Потом спрашивал про розги: что это за долг такой — бить ими детей? Сегодня вот — про индейцев, буйволов, клещей... И про всё остальное, будто Гарри толковым словарём заделался. Или справочной!

Он отложил книгу, обернулся и долго-долго смотрел Седрику в глаза.

— Том Сойер, да? — спросил он. Расфокусированным взглядом Гарри обвёл комнату. Он наконец нашёл объяснение странному поведению Седрика. Кивнув самому себе, он ответил: — Нет. Для них не важно кровью или чернилами. Не будет разницы.

— Да? — удивился Седрик. — Но они ведь... Неужели совсем не будет различий? С кровью ведь нужно быть очень осторожным.

— Не маглам, — произнёс Гарри и отвернулся.

На чём он остановился? Ах, да. Контрабандист поцеловал принцессу, а та призналась ему в любви. Гарри передёрнуло. Сюжетный ход прямиком из детских сказок. Или мелодрамы. Он уже собирался перелистнуть страницу, когда в голову полезла посторонняя мысль: а сохраняют ли члены благородных семей титулы, если их владения уничтожены? Дилемма, впрочем, так и осталась неразрешённой — Гарри наткнулся на слова, которые заставили его забыть и о титулах, и о принцессе:

«Нет. Я твой отец».

«Не может быть, — подумал Гарри. — Нет, нет, нет».

У Дарта Вейдера не могло быть сына. По крайней мере не такого. Не этого наивного, плаксивого мальчишки, грезившего приключениями. Не того, кто сделал один удачный выстрел с помощью какой-то альтернативной магии и тут же возомнил себя героем. Это была какая-то изощрённая ловушка. Тёмный Лорд убил его отца. Он пытался убить этого Люка. Он отрубил ему руку.

Но Вейдер был серьёзен. Он предложил обучение, он предложил ему всю галактику! И просто потому, что он был... мог быть его отцом.

— А вот телеграф, что это такое? Гарри. Эй, Гарри!

Но Гарри не слышал.

В голову его закралась страшная, отвратительная и неправильная во всех отношениях мысль. Сначала — как тень, как случайный шум. Потом — как голос, который он пытался заглушить. И наконец — как удар под дых.

Как там говорил Снейп? Воспалённый от самолюбования мозг? Гарри попытался усмехнуться, но ничего не вышло. Да. Только в такую голову могло прийти подобное. Только человек, который слишком много о себе думает, мог предположить, мог углядеть здесь мнимую параллель. Что его шрам, его дар, его жизнь — всё это часть страшной, невыносимой правды.

Парселтанг давно не давал ему покоя. Он говорил на языке змей, и Дамблдор почти год назад сказал, что он единственный такой в Британии. Гарри тогда не придал этому значения — он был слишком занят тем, что его приняли, что у него есть будущее. Да и в сущности, дар этот прежде казался ему довольно бесполезным. И потому месяц спустя он оставил без внимания и тот факт, что Волдеморт тоже говорил на парселтанге. Тогда это казалось просто случайностью. Странной, но неважной.

Затем в конце года была лекция Дамблдора о тёмных искусствах. Директор читал ему нотации, что это аморально, противозаконно, что от них сходят с ума, но Гарри слушал вполуха. Он ведь не знал, что это была тёмная магия. Если бы знал — он бы не притронулся к этим заклинаниям. Ни за что. Абсолютно точно.

Закончил свои нравоучения Дамблдор тоже классически. У всех учителей есть такие истории — про ученика, который плохо учился, никого не слушался и закончил так плохо, как позволяет фантазия рассказчика. Вот и у директора она была.

Теперь же Гарри видел иное. Дамблдор сравнивал его. С Волдемортом. С сумасшедшим маньяком, который убил всю его семью. Который был... который мог быть...

Он почувствовал, как его захлестывает. Холод — словно ледяные цепи стягивали тело. Отвращение — такое сильное, что к горлу подступила тошнота. Обида — за то, что такое сравнение вообще имело место быть. Он резко вскочил, едва не опрокинув стул, и выбежал из комнаты.

В туалете его вырвало. Он подождал, пока перестанут дрожать руки, и поднял взгляд.

«Это просто книга, — подумал он, глядя на своё бледное лицо в отражении. — Просто дурацкая выдумка. Это не имеет ко мне никакого отношения».

Но убедительности ему явно недоставало. Он подавил горькие, злые порывы, как гасят угли, и вернулся в комнату.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Седрик, выглядел он при этом так, словно увидел ожившего мертвеца. — Ты ужасно выглядишь. Ты... что случилось?

— Всё нормально, — Гарри вымученно улыбнулся, но Седрика это встревожило только сильнее.

— Если тебе нехорошо, лучше полежать. Скоро с рынка вернётся мама...

Гарри рассеянно кивнул и перестал его слушать. Он выдернул из стопки книг дневник Риддла, достал из ящика авторучку и забрался на кровать.

«Возможно ли такое, что в семье», — начал писать он, но был перебит.

«Дата, Гарри. Это ведь не так сложно».

«Если ты хочешь, чтобы я тебе писал, то не перебивай!» — гневно ответил Гарри, который забыл, как именно собирался задать столь щепетильный вопрос.

«О, неужели это шантаж?»

«Тебе виднее», — огрызнулся мальчик.

Некоторое время Риддл молчал, и Гарри ощутил укол сожаления — не стоит грубить тому, чья помощь тебе нужна прямо сейчас.

«Буду иметь это в виду», — вывел Том, не оставив ни намёка на своё расположение духа.

«Так вот

Возможно ли такое, что в семье никогда не было магического дара, но у ребёнка он появился?

Ни у родителей, ни у прародителей, ни у... ни у кого»

«На этот вопрос не выйдет дать однозначный ответ.

Одни скажут — да, а представители старых семей, как например твоя, убеждены, что магия не берётся из ниоткуда, и их ответ противоположный.

И хотя статистика склоняет чашу весов в сторону последних, многое зависит от того, о каком конкретно даре мы ведём речь».

Гарри предпочёл бы обойтись общими словами, оставив этот свой талант в тайне. Он был убеждён — а теперь ещё и неимоверно надеялся, — что Волдеморт примерно одного возраста с кем-то вроде Слагхорна, а значит, о его ужасной славе мог знать и Риддл. Потому-то не решался спрашивать прямо.

«Для того чтобы получить ответ, нужно правильно поставить вопрос, Гарри», — наседал собеседник.

Мальчика посетила идея назвать метаморфизм — тоже очень редкий дар, которым обладали лишь два волшебника в Британии, — но он отверг её. Это было бы ложью, а ложь не даст ему ответа. Он смотрел на чистую страницу, чувствуя, как внутри всё застывает. Ему казалось, что если он напишет это слово, то сделает свой страх реальным. Но если он не напишет, то никогда не узнает правды.

«Парселтанг»

Он почувствовал — или ему показалось, — как от дневника исходит настороженность. Будто Риддл замер, обдумывая ответ.

«И с чем же связан такой вопрос?»

«Это не относится к нашей беседе», — решительно ответил Гарри, стараясь быть вежливым.

«Отнюдь. Это может оказаться его сутью»

«Я уверен, что это не так»

Дневник долго молчал. Гарри надеялся, что Риддл оставит эту тему. Он смотрел на страницу и молился, чтобы тот просто сказал «возможно». Чтобы развеял его страхи, испарил треволнения. Но Том не отступал:

«Твоё недоверие огорчает, Гарри.

Возможно стоит напомнить тебе, что я не только пообещал хранить твои секреты, но и никак не смогу их раскрыть, пока дневник у тебя.

Если же дело в том, что это чересчур запутанное отступление, помни, мы можем общаться иначе».

И Гарри помнил. Той далёкой частью сознания, в которой не пульсировало чудовищно страшное подозрение собственного происхождения. Но ему стало не по себе — не от того, что он не знал, как это работает, а от того, что он мог показать на сей раз.

Он перебирал другие варианты, у кого ещё он мог бы спросить, и они один за другим отбрасывались, проваливались в пустоту. Одни бы ушли от ответа, даже если бы знали его, другие — и это страшило больше всего — пришли бы к тем же выводам, к тем же сомнениям. Остался только Риддл. Только тот, кто не сможет никому рассказать.

И Гарри осознавал, что не может оставить вопрос без ответа — иначе никогда не сможет жить спокойно. Никогда не будет в ладах с самим собой.

«Да, — вывел он наконец. Но мальчик понимал, что погружаться в дневник при Седрике затея крайне опрометчивая, и быстро добавил: — Хорошо. Только позже. Я напишу, когда буду готов».

Он захлопнул дневник, сунул его за пояс, натянул поло, чтобы скрыть его, и спустился с кровати.

Седрик поднял голову, и в его взгляде мелькнула тревога.

— Ты куда?

— Подышу, — бросил Гарри через плечо. Он уже шагнул к двери, когда услышал за спиной движение — Седрик встал.

— Гарри, погоди, я с тобой, — настойчиво произнёс он.

— Не стоит.

— Нет, стоит, — сказал Седрик, качнув головой. — Тебя только что стошнило, и ты бледный как смерть. Я не знаю, что случилось, но ты не можешь просто так уйти.

— Могу, — ответил Гарри. — Я просто хочу побыть один.

Седрик нерешительно шагнул вперёд.

— Гарри. Если что-то не так...

— Всё нормально, — перебил его тот. Голос Гарри дрогнул, и он почувствовал, как внутри всё сжимается.

В тоне Седрика послышалась неуверенность:

— Я не могу оставить тебя одного, когда ты...

— Можешь. Пожалуйста, — с несвойственной ему мольбой произнёс Гарри. — Просто... оставь меня. Ненадолго.

Тело Седрика слегка раскачивалось из стороны в сторону, точно в такт его собственным колебаниям.

— Ладно, — сказал Седрик, и в голосе его послышалось что-то похожее на беспомощную горечь. — Но если ты не вернёшься через четверть часа, я пойду искать. Я серьёзно, Гарри.

Тот ничего не ответил и просто закрыл за собой дверь.