Философ (гет)

❇❇❇

С каждым днем становится всё теплее. Весна отдаёт свои права лету. И мне приходится снять мантию, ограничиваясь жилетами, а в особо солнечные дни и вовсе оставаться в одной рубашке.

Гермиона вылезает из магловских джинсов, предпочитая цветастые платья чуть выше колена. Правда носит она их с грубыми ботинками до середины икры, что не даёт мне возможности оценить обтянутые белыми гетрами щиколотки.

Интересно, смог бы я обхватить их и сомкнуть пальцы?

Она такая крошечная. Коленки по-девичьи острые, а ноги стройные, что лишний раз напоминает мне, насколько Гермиона ещё юна.

Я закатываю рукава, обнажая обезображенное предплечье. Метка посерела, но не ушла навсегда. Как бы я ни пытался от неё избавиться.

Даже после сотни режущих заклинаний, шрамы испещрили предплечье, на время вздыбивая кожу розовыми червями, а после белея. А затем метка проступила поверх них. Поэтому сейчас она выглядит ещё более ужасно, чем когда только была нанесена.

Гермиона замирает, стоит её взгляду впервые столкнуться с этой частью меня. Её глаза впиваются в рисунок, а я вижу волну дрожи, прошедшую по телу, прежде чем она отворачивается.

На какой-то короткий миг меня пугает её взгляд. И я чувствую, как внутри меня что-то звенит, готовое разбиться на тысячу осколков, чтобы разорвать моё начавшее функционировать сердце.

Но Гермиона поворачивается. Ловит мой взгляд и улыбается.

Я улыбаюсь в ответ.

А в уголках её глаз блестят слезы.

❇❇❇

5 июня.

Даже не хочу думать, что вызывает во мне эта дата. Последние семь лет в этот день, как никогда остро я чувствую свое одиночество.

Я один...

Нет.

У меня есть Грейнджер.

Я не говорю ей, что у меня день рождения. Но соглашаюсь на прогулку. И Гермиона ведёт меня в магловский мир. В самый его центр: ярмарка, океанариум, ресторан. Затем в парк неподалеку от Лондонского глаза.

В конце дня я лежу на траве, укрытый тенью от дуба. Его крона плотная и густая. Только редкие лучики солнца при особенно сильном порыве ветра добираются до меня и травы.

Зелёное вперемешку с голубым.

Небо ясное. И жара давит. Заставляя кожу покрываться испариной.

Запах свежескошенной травы смешивается с ароматом роз.

Я достаю из корзинки зеленое яблоко. Кусаю, разбрызгивая сок на руку и рубашку. И добавляю новый оттенок — терпкий, но сладкий — в витающий вокруг нас аромат.

Гермиона удивительно молчалива на протяжении всего дня. И поразительно задумчива. Сейчас и вовсе смотрит в одну точку, кажется даже забывая моргать. Плечи напряжены, а по шее стекают крупные капли пота. Но она упрямо не снимает свитер, надетый поверх платья.

Я ещё ни разу не видел ее рук и плеч полностью. Только какие-то украденные обрывки. Выглядывающую из перерастянутого ворота ключицу. Хрупкое запястье, перехваченное кожаным ремешком, в широком рукаве.

Я знаю, что у нее необычайно тонкая талия. Узкие плечи и маленькая грудь, но широкие бедра. Это видно и ясно даже сквозь мешок, который она таскает поверх платьев, как броню. Только вот я не пойму, от чего или кого она защищается.

Из рукава торчит нитка. Наматываю на палец и оттягиваю в сторону. Ткань собирается гармошкой. Я порчу и без того ужасную вещь.

Мне не жаль.

Мне хочется содрать это серое уродство, освобождая буйство красок, что прячется под ним: зеленое платье с жёлтыми цветами.

Гермиона выплывает из своих мыслей и замечает мой маленький бунт.

Я жду эмоций, но её лицо похоже на маску. Даже веснушки блеклые, словно не хотят заигрывать с солнцем, как я пытаюсь заигрывать с ней.

— Сегодня у моих родителей была бы двадцатая годовщина со дня свадьбы.

Была...

Слова повисают в воздухе, приглашая меня спросить почему.

Шестое чувство зудит и предостерегает меня от вопроса. Но я не могу не сказать:

— Что случилось?

Всего два слова заставляют её взорваться.

Гермиона вскакивает на ноги. Нависает надо мной. Маленькая, но разъяренная.

Я вижу, как дрожат её коленки и конвульсивно сокращаются мышцы бёдер. Как трясутся пальцы и нижняя губа. В уголках ее глаз собираются слезы, грозя пролиться на смертельно бледные щеки.

— Случилась война.

Она пытается содрать с себя свитер, но запутывается в вороте, оступается и чуть не падает. Я поднимаюсь, чтобы помочь. Но Гермиона отшатывается от меня, словно я прокаженный.

— Случилась война.

Она стоит, прижимая ткань к вздымающейся от прерывистого дыхания груди. Слезы уже текут по щекам.

Я совершенно растерян.

— Случилась война!

В лицо прилетает свитер. И хоть он выглядит отвратительно, пахнет он Гермионой.

Совершенно восхитительно.

Так пах сад Нарциссы. Так пахли её руки, когда она укладывала меня спать в детстве. Так пахнет все, что когда-либо было мне нужно.

Мне приходится приложить усилия, чтобы убрать ткань с лица и остаться на месте. А не войти в личное пространство Гермионы и уткнуться носом в брачную железу.

Я бы никогда этого не сделал.

Тем более сейчас, когда она смотрит на меня так.

Так, словно прощается навсегда.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять: Гермиона ждёт, чтобы я посмотрел на протянутое вперёд обнажённое предплечье.

Я еще не опустил глаза вниз, но уже знаю, с чем мне придётся столкнуться.

Ответ всегда был очень близко.

А я не настолько глуп, чтобы не понять. Просто настолько идиот, чтобы предпочитать не замечать.

Чёткое и ровное клеймо.

Грязнокровка.

Ей не нужно говорить, чтобы я понял, но слова льются из неё потоком.

Мне больно от каждого.

— Их убили на моих глазах, такие... такие... — она должна сказать "такие, как ты", но вместо этого захлебывается слезами. — Меня...

Мне хочется заткнуть уши. И не слушать. Но это не изменит того, что я уже знаю.

Большая часть думает, что Волдеморт стремился уничтожить всех маглорожденных. Но это не так. Да, все архивы с именами были стерты Министерством. Но только после того, как он провел отбор.

Магически одарённые дети изымались из семьи, клеймились и помещались в специальный приют. Чтобы в будущем обеспечить рабскую силу для правящей элиты чистокровных.

Гермиона...

Я никогда не сомневался в ее гениальности или потенциале.

Но она не могла не знать, кто я.

С самого начала. С нашей первой встречи. С её толчка для нашего более тесного общения.

Все происходящее между нами последние полгода трещит по швам.

— Я хотела... Я знала! Я знала, кто ты... и я так хотела посмотреть тебе в глаза. Я хотела...

Она закусывает губу и зажмуривается, а из её горла вырывается вой. Рука со шрамом падает вдоль тела. Вторую, сжатую в кулак, она прижимает к груди.

— Я придумала так много способов сделать тебе больно. Единственному живому и свободному Пожирателю смерти. Так же больно, как было мне...

Она не открывает глаз и говорит так тихо, что мне приходится напрягаться, чтобы услышать, но сокращать расстояние между нами я не хочу. Боясь, что она может расценить это как агрессию.

— Когда-то я думала, что хотела бы тебя убить. Тем же заклинанием, что убило моих родителей. Но ты...

Гермиона открывает глаза.

Мы смотрим друг на друга, и мир вокруг замирает.

— Драко…

Мое имя звучит как приговор.

Я вижу по боли на её лице, что ей есть, что ещё мне сказать.

Что она хочет сказать мне что-то ещё.

Но молчит — только чуть разжимает кулак, демонстрируя металлическую голову выдры, прежде чем пространство схлопывается, оставляя меня на поляне одного.

Лёд вокруг моего сердца трескается на мириады осколков. Они впиваются в мою ожившую душу, заставляя истекать кровью.

Гермиона ушла.