Вне протокола (джен)

Свобода —

это когда забываешь отчество у тирана.

И. Бродский

Режим рухнул быстро и грязно. Борьба за власть. Аврорские рейды. Судебные процессы. Вчерашние жертвы стали обвинителями. Вчерашние палачи — подсудимыми.

Северус Снейп был идеальной фигурой для показательной казни. Толпа требовала крови. Гермиона на своем опыте знала, что кровь не приносит облегчения. Она приходила на каждое его заседание. Сначала как свидетель, потом по привычке. Иногда ей казалось, что он не замечает её. В другие моменты она ловила на себе его взгляды, но не могла разгадать их. Снейп вел себя стоически. Внимательно, и в то же время, с какой-то отрешённостью наблюдал за процессом, будто всё это касалось не его. Выступая, не пытался себя обелить, говорил кратко, перечислял факты, избегал моральных оценок. Как-то в один из дней обвинитель захотела вытянуть из него больше.

— Вы раскаиваетесь в том, что совершили? — спросила она с трибуны.

Снейп сидел внизу, в центре амфитеатра. Кисти свободно свисали с подлокотников кресла, взгляд был направлен в одну точку. Зрительские ряды смолкли, и в глухой тишине его низкий тембр звучал особенно проникновенно.

— Ваш вопрос подразумевает, что у меня был выбор между добром и злом. Уверяю, реальность не так однозначна.

— Выбор есть всегда, — обвинитель слегка повысила голос.

Снейп смерил её взглядом, каким иногда одаривал своих ленящихся думать студентов.

— То есть, мне следовало поступить иначе? — сухо переспросил он. — Будьте любезны уточнить, как именно я должен был действовать, чтобы заслужить доверие Тёмного Лорда и при этом быть непричастным к его делам?

Зал слушал с затаенным дыханием. Обвинитель на мгновение замолчала. В её взгляде мелькнуло раздражение.

— Вы уклоняетесь, — сказала она. — Я спрашиваю о вашей нравственной позиции, а не о тактических трудностях.

Снейп перевёл взгляд на обвинителя.

— Вы хотите услышать раскаяние. Признание, что всё можно было сделать иначе, не заплатив ту цену, которая была заплачена. Я не располагаю подобной роскошью воображения.

Гермиона невольно сжала край скамьи. В его словах не было вызова или холодного превосходства — только усталое неприятное знание. Обвинитель понизила голос.

— Вы говорите «цена», но за этим словом — жизни людей: Мартенсон, Клируотер, Стэндиш, и много других, — она обвела взглядом зал и остановилась на рядах, где сидели семьи и близкие казнённых по политическим делам. Потом снова посмотрела на Снейпа. — Вы считаете это та цена, которую стоило заплатить?

— Люди гибли, — сказал он, не отводя взгляда. — В том числе из-за решений, к которым я был причастен. Но если вы ждете, что я назову мои действия ошибкой, вам придётся сначала доказать, что существовал иной путь, при котором итог остался бы тем же. — Он слегка наклонил голову. — До тех пор, боюсь, ваши рассуждения остаются… умозрительными.

Тишина в зале стала плотной, почти вязкой.

Гермиона Грейнджер почувствовала, как в груди неприятно сжалось. Она прикрыла глаза и покачала головой:. «Ну почему он не может просто сказать то, что они от него ждут».

Благодаря её протекции Снейп остался жив. И даже свободен. Она защищала его с методичностью поезда, неизменно прибывающего по расписанию, что бы ни случилось — ходила на каждое заседание, выступала с речью. Но лично никогда не навещала его.

В дни, когда не была занята судебным разбирательством, Гермиона училась, работала и пыталась просто жить. Она экстерном закончила образование, а после небольшой стажировки была назначена на пост главы департамента внутренней безопастности. Решение было политическим. Гермиона ничего не смыслила во внутренней безопасности и с трудом совмещала работу и научные изыскания. Надо ли говорить, что помимо нехватки времени и опыта она столкнулась с тихой ненавистью и завистью тех, кто метил на её место и кто, проработав в Министерстве добрую половину жизни, уж точно понимал больше её.

Иногда, проходя по коридорам, Гермиона ловила себя на том, что без надобности считает повороты. Направо. Направо. Налево. Направо. Иногда — что прислушивается к шагам за дверью кабинета. И всегда на собраниях выбирает место так, чтобы видеть выход.

Лекционный зал был просторный и светлый. Люди рассаживались, переговаривались, доставали из сумок пергаменты. Гермиона стояла за кафедрой и смотрела на это шевеление.

В первом ряду она заметила миссис Макгонагалл, открывавшую футляр с самопишущим пером. Подождав, пока нынешний директор школы, обратит на неё внимание, Гермиона кивнула ей и получила в ответ теплую улыбку. На соседнее кресло запрыгнул Флитвик и в жесте поддержки сжал кулачки. Чуть дальше расположились Уизли, всё их шумное семейство. Рядом другие члены бывшего Ордена Феникса.

Свет мягко ложился на лица зрителей, знакомых и незнакомых. Они ещё прибывали, и, неловко извиняясь, протискивались между рядами.

Гермиона опустила взгляд на пергамент, лежавший перед ней, и пробежалась по тезисам. Когда гул голосов стал тише, она взмахнула палочкой и в помещении раздался сигнал, возвестивший о начале выступления. Всё внимание слушателей устремилось к ней, этой хрупкой фигуре, чьё аккуратное лицо выражало сосредоточенность.

— Тема сегодняшнего доклада: «Слом личности: о способах ведения допроса при режиме Волан-де-Морта»

Гермиона репетировала это вступление много раз, но голос её всё равно дрогнул при упоминании имени. Она сделала глоток воды и продолжила:

— Я не буду говорить о заклинаниях. Они вторичны. Основной инструмент — это страх.

Слова текли свободно и просто, как у человека, который не только построил теорию, а пережил её на собственном опыте.

— Страх подавляет волю и самостоятельность субъекта. Он создаёт убеждение в собственной беспомощности. Это происходит не через единичную боль, а через повторение, через контроль среды, через незаметное стирание ориентиров. Первая стадия — дезориентация…

Кто-то записывал, скрипя пером. Кто-то неподвижно слушал, как если бы боялся пропустить хоть слово. Рассказывая, Гермиона смотрела на противоположную стену, на дверь, которую она попросила оставить нараспашку. В закрытых помещениях ей всегда было важно видеть выход.

— Вторая стадия — формирование зависимости. В ситуации неопределенности и изоляции источник угрозы становится единственным источником смысла. Субъект постепенно начинает доверять обладателю контроля. Это подкрепляется маленькими действиями: чашкой чая, поданной вовремя, пиджаком, наброшенным на плечи.

В зале прозвучало хмыканье, слишком отчётливое, чтобы быть случайным. Гермиона подняла взгляд — и увидела его.

Он сидел в последнем ряду, в стороне ото всех. Темный свитер почти сливался со спинкой стула, волосы, теперь более длинные, были уложены как прежде в пробор. Свет падал на его скулы, на морщины, прорезавшие нахмуренный лоб, а лёгкая небритость придавала лицу усталый вид. Снейп ничего не записывал. Его взгляд, устремлённый к ней, был неподвижным и фиксировал каждую деталь.

Гермиона сделала три жадных глотка воды — не столько для утоления жажды, сколько для того, чтобы выиграть время и унять внутреннее колебание, о котором никто, кроме неё не должен был знать. Она уставилась в пергамент, будто потеряла нить рассуждения, и после короткой паузы продолжила:

— Третья стадия — предложение. Всегда рационально оформленное и своевременное…

Публика оказалась благодарной и внимательной. Гермиона читала доклад уверенно и спокойно, хотя где-то на краю её сознания тлела мысль: он тоже слушает. Она не смотрела на него прямо, но время от времени взгляд её скользил по залу, чтобы убедиться — место в углу всё ещё занято.

—…Таким образом, важно понимать: слом не означает уничтожение личности. Напротив, личность сохраняется. Но её векторы перестраиваются. Человек продолжает действовать — но уже не в свою пользу.

Она сделала паузу, давая слушателям обдумать мысль.

— И последнее. Часто предполагают, что личность ломается тогда, когда её лишают свободы. Это не верно. Личность ломается тогда, когда перестаёт верить, что свобода осуществима, что возможность выхода есть, что для неё ещё ничего не потеряно. Вера — вот, что пытался убить в людях режим Волан-де-Морта. У меня всё. Спасибо.

Аплодисменты были вежливыми и сдержанными — такими, какие и подобают серьёзной научной работе.

Во внутреннем дворике уже собирались люди. На тонких ножках на расстоянии друг от друга высились столики с холодным шампанским и закусками, к которым тянулись гости. Пространство заполнял легкий шум голосов и смех.

Было тепло. Весна уверенно заявляла о себе: набухали почки серебристой вербы, в ветвях носились дрозды, а воздух дышал свежестью и предчувствием чего-то нового, неясного, но обещающего перемены.

Не успела Гермиона сойти с крыльца, как её закружил рой голосов:

— Мисс Грейнджер, ваш тезис о выученной беспомощности…

— А как вы считаете, можно ли это использовать в профилактике?..

— Вы планируете публикацию?..

Она отвечала коротко, вежливо кивала, а сама смотрела по сторонам.

Гермиона искала его. И в этом было нечто противоречивое, почти мучительное. Разум убеждал её, что было бы лучше, проще, если бы он ушел сразу после выступления. Тогда не пришлось бы с ним говорить или ждать, не заговорит ли он. Тогда не пришлось бы встретиться с тем, что уже нельзя было назвать ни страхом, ни прежней неприязнью.

Сердце замерло, когда её взгляд наткнулся на него. Снейп стоял чуть в стороне ото всех, как человек, добровольно отказавшийся от участия в шумных компаниях. Бокал шампанского в его руке казался лишним. Он заметил её сразу и слабо кивнул. Гермиона растерялась и только безмолвно смотрела на него, пока её не позвал чей-то голос.

Этот небольшой банкет в честь первого выступления Гермионе помогли организовать Джинни и миссис Уизли. Последняя, оторвавшись от беседы с Минервой Макгонагалл, как раз и позвала Гермиону за их столик. Когда Гермиона подошла к ним, тут же возникли и другие члены семьи Уизли. Джинни подметила, что сегодня, с этими янтарными серьгами и высокой прической Гермиона особенно хороша. Рон и Джордж начали спорить о том, сколько дней человек может прожить без пищи.

За столом было оживлённо и весело — и, быть может, в другой день она бы с лёгкостью растворилась в этом близком кругу, посмеялась бы шуткам, поддержала бы разговор. Но теперь всё это казалось ей внешним шумом. Она говорила, улыбалась, кивала — но всё это происходило как бы без неё самой. Мысли её, упрямо и неотступно, возвращались к нему.

Он всё так же стоял один.

Одиночество, казалось, не тяготило его, а являлось естественным состоянием, и даже правом. Он был в черном плаще, ветер трепал его волосы, бросая пряди на бледный лоб. В этой небрежности было что-то глубоко человеческое и беззащитное. Этот Северус Снейп больше походил на человека из парка в её голове, чем на дознавателя. Он тоже посматривал на Гермиону. И если сперва она отводила глаза, то потом осмелела и задерживала на нём взгляд надолго.

Она решилась подойти — и в тот же миг тело предало её. Страх, не имеющий ясной причины, сковал её так внезапно, что она едва удержалась на ногах. Сердце билось в ушах, дыхание сбилось — и всё же она пошла. Потому что отступить теперь значило бы признать нечто гораздо более страшное, чем сильное волнение.

— Неожиданно видеть вас здесь, — сказала она, стараясь придать голосу легкость, которой сама не чувствовала.

— Вы ходили на каждое моё заседание, —ответил он. — Было бы невежливо пропустить ваше выступление.

Голос его остался прежним — вкрадчивым, весомым, с лёгкой тенью иронии. А вот в теле кое-что изменилось. Снейп странным образом занимал меньше места. Он не стал суше или сгорбленнее, но в нём больше не было той подавляющей силы, которая заполняет пространство, заставляя дышать тише.

Молчание повисло между ними. Но не пустое — нет, — а тяжёлое, насыщенное молчание, какое бывает между людьми, которых связывает слишком многое, чтобы говорить об этом прямо.

Он держал пальцами ножку уже пустого бокала, по внутренней стенке которого стекала капля, и скучающе смотрел на протекавшую за оградой дворика жизнь.

Голоса гостей смешивались с пением птиц и звуками улицы. Запахи талого снега, закусок и шампанского… и вдруг… пахнуло чем-то знакомым. До боли. Она знала его. Она вдыхала этот запах раньше. Там — в камере, укрываясь его пиджаком…

Вместе с этим запахом вернулись воспоминания — холод, теснота, страх, и невыносимое чувство незащищённости…

Кто-то из гостей прощался. Хлопнула железная дверь калитки.

Этого звука оказалось достаточно.

Гермиона вздрогнула. Плечи напряглись, в ушах застучала кровь. Мир вокруг исчез. Всё, что было — разговоры, смех, весна — всё это отступило, растворилось, оставив после себя только серую беззвучную пустоту. На какую-то долю секунды, она была не здесь.

А потом вернулась.

Всегда возвращалась.

Вернулись очертания этого мира: щебет птиц, шелест листьев. Вернулся Снейп.

Он смотрел на неё внимательно и настороженно.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да. Просто… звук.

Он кивнул, будто понял больше того, что она произнесла вслух.

— Странно… — сказала она, глядя в сторону. — Там… нам было о чём говорить. А сейчас — как-будто не о чем.

— Там у нас были роли, — ответил он. — А теперь их нет.

Она посмотрела ему прямо в глаза. Болезненная их краснота выдавала бессонные ночи.

— Как вы?

Он усмехнулся — беззлобно и устало.

— Понятия не имею. Я свободен… Как выяснилось, это не профессия. И не источник дохода.

— Вам не хватает работы?

— Мне не хватает структуры, — поправил он. — Когда каждый день похож на предыдущий, начинаешь подозревать, что тебя уже нет.

Она медленно кивнула. Раздался слабый звон, а затем шипение — Снейп трижды постучал пальцем по стеклу бокала, и тот наполнился шампанским. Гермиона сделала то же самое, поймав себя на том, что испытывает тихое облегчение от того, что он не торопится уйти.

— Я как раз хотела… я могу предложить вам работу.

Он приподнял бровь.

— В качестве?

— Помощника.

Пауза.

— Вашего?

— Моего.

Снейп прищурился, слегка наклонил голову, и посмотрел на неё так пристально, что это уже граничило с дискомфортом.

— Вы уверены, что это хорошая идея?

— Нет, — быстро сказала она. — Но мне нужен человек, который понимает, как устроена система.

— И вы решили, что это я.

— Я знаю, что это вы.

Он нахмурился, будто составлял в уме сложную формулу. Вопрос прозвучал едва слышно, почти про себя:

— Почему…

— Я вам доверяю.

Он чуть вздрогнул. Метнул на неё колкий взгляд из-под бровей.

— После всего, что я сделал?

— Именно благодаря этому, — ответила она.

Черные глаза блеснули. Он отвернулся на секунду, слегка усмехнулся.

— Быть вашим подчинённым…

— Помощником, — уточнила она. — Мне нужен человек, который меня разгрузит. Я бы хотела уделять больше времени науке. Я, если честно, во всей этой бюрократии и подковерных интригах… не смыслю. Гораздо легче было варить зелья и вести полевую работу.

— Да, — сказал он тихо. — Революционерка из вас куда лучше, чем чиновница.

Она позволила себе едва заметную улыбку. Где-то за спиной раскатисто захохотали. Этот смех — бесцеремонный, чужой — ворвался в их беседу как нечто раздражающее и ненужное.

— Обсудим? — спросила она. — В более уединенном месте.

Он посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло нечто озорное, почти мальчишеское.

— Это свидание?

— Собеседование.

Он чуть наклонил голову.

— И где же вы предпочитаете проводить собеседования?

— В парке.

— Разумеется, — сказал он. — Где же ещё.

Они ушли. А два бокала остались стоять на столике — полные, нетронутые, как молчаливое свидетельство того, что некоторые вещи являются лишь предлогами для чего-то такого, о чем не говорят вслух.