Магия вне закона (джен)

Алан честно не хотел углубляться в пережитки прошлого. Да только это утро сумело пошатнуть в нем то, что годами пыталось балансировать на тонкой ниточке и вот-вот грозилось вылиться наружу чем-то более неприятным.

Вопрос Агнет о размышлениях его никак не удивил и показался больше обыденным, будто она хотела продолжить беседу, особо не зная чем именно продолжить. Но Алан на простое вопрошание отреагировал слишком чутко. Стоило лишь немного прикрыть глаза, как подлая память начала подсовывать обрывки из детства. Он не хотел поддаваться порыву. И все же позволил унести себя в далекое прошлое, так и норовящее выплыть четкими обрывками.

* * *

Алану было ровно шесть с половиной. За окном бушевал сильный августовский ветер. Конец месяца, плавно перетекавший в осень, как всегда выдался непредсказуемым. Жесткие порывы ветра раскачивали достаточно узкую высотку, отчего Алан уже чувствовал зыбкое беспокойство. За окном не так давно рассвело, но небо по-прежнему оставалось серым. На кухне была слышна торопливая возня — значит, родители еще не ушли на работу, потому Алан сначала досадно вздохнул, что так рано проснулся. Но после сразу насторожился.

Хоть Алан был еще совсем маленьким и без огромного жизненного опыта, он часто полагался на свое предчувствие, а оно трезвонило, что что-то тут не так.

Маленькие ладошки покрепче ухватились за плюшевую игрушку. Алан прислушался ко всему происходящему. Мать звонко гремела кастрюлей, будто ей что-то не нравилось. И это было все, что он поначалу услышал, а после из ниоткуда раздались массивные шаги отца в сторону его комнаты. Тогда у Алана все похолодело.

Отношения с отцом у них были весьма и весьма натянутые, так что грозились в один день так и вовсе оборваться. А редкие разговоры проходили лишь по нужде и в крайне холодном тоне. Впрочем, Алан никогда и не старался добиться отцовского внимания, довольствуясь вполне сносным контактом с матерью. В их семье — которая держалась на честном слове — было не принято проявлять слабость или нежность, о любви и речи не шло. Если только к работе, на которой родители готовы были жить.

Кусок дерева громыхнул по стене, и Алан забыл, как дышать, замерев всем телом. Если спросить его нынешнего, то он не сможет припомнить ни одного случая рукоприкладства в их семье. Только даже с учетом этого у него возникала внутренняя боязнь и дрожь перед отцом. Недоумевающе испуганный взгляд встретил такой же небесно-голубой, но более холодный. Отец на секунду окунулся в свои мысли, глядя на Алана, отчего у того пошли мурашки, а после произнес:

— Завтрак, — сухо и бескомпромиссно. Возможно, именно поэтому в детстве Алан так любил просыпаться уже после ухода родителей.

Когда он наконец вышел, оставив дверь открытой — словно не давая иного выбора, — Алан так и вовсе облегченно выдохнул. Сев на кровати, он обреченно обвел взглядом комнату, которая никогда не казалась ему уютной. Эти ощущения больничной холодности Алан помнил и по сей день. Идеально белые стены, холодный пол из плитки без единого ковра, минимум мебели, а вместе с ними и личных вещей — все по велению матери. По ее собственному дизайну и видению, в котором не было места на пожелания Алана.

И так было почти во всем. Порой, в более взрослом и осознанном возрасте, ему казалось, что он для них был больше питомцем, чем полноценным членом семьи.

Нехотя оставив мягкую игрушку и нагретую постель, Алан тихо проследовал на кухню. Отец как всегда уже сидел за столом, периодически встряхивая края опавшей газеты. Алгард уже тогда был достаточно развитым, чтобы узнавать новости по телевизору или радио, но он неизменно читал свою газету — скорее чтобы не видеть их лиц, чем действительно узнавать новую информацию. Да только даже это сегодня было совсем иначе. Он все время поглядывал поверх бумаги на Алана. Взгляд суровый, задумчивый. Алану тогда было очень некомфортно и даже неспокойно, будто он что-то натворил и от него ждут извинений за это. Но это было не так. В детстве он был очень тихим ребенком и вполне себе догадливым, чтобы не причинять лишних проблем родителям.

Стул жалобно царапнул по плитке, и под гнетом двух хмурых взглядов Алан чуть не издал похожий звук, стараясь как можно тише сесть. Перед носом мгновенно нарисовалось простенькое блюдце с сероватой кашицей. Алан уже тогда не удивлялся приготовленным изыскам — готовка матери оставляла желать лучшего. Возя ложкой по фарфоровой поверхности, он намеренно тянул время. Какое-то непонятное детскому уму чувство подсказывало, что стоит быть настороженнее и аккуратнее. Да только временем он не управлял и тем более не обладал, потому, стоило серой массе закончиться, мать грациозно подскочила к раковине, унося тарелку. В комнате повисла давящая тишина, которую не смог перебить даже звук льющейся воды и шорох бумаги. Алан словно приклеился к стулу, не смея шелохнуться, хотя больше хотелось с ним слиться, хотя бы по цвету, чтобы стать еще незаметнее.

— Алан, иди собирайся, — голос у матери, как всегда, был обманчиво нежным. Но она никогда не вкладывала ни каплю любви в это звучание. — Сегодня ты идешь с нами.

И Алан честно сдержал звонкий вскрик с вопросом «Куда?!», но не удержал резкий поворот шеи и округлившиеся глаза. Родители обычно с его пятилетия предпочитали оставлять Алана одного дома. А в тот день он и сам сначала не понял, с чего такая щедрость — пойти куда-то с родителями.

И все же он послушно слезает со стула — выбора по-любому не будет. Направившись в свою комнату, Алан несколько раз оборачивается на родителей, замеревших будто статуи. Взгляды их пробирали до дрожи, особенно ребенка, который понимал свое место в этом доме.

По коридору он шел медленно, словно растягивая каждый шаг, беспокойно теребя край пижамы. Дойдя до своей комнаты, он едва ли ускорился в исполнении указанных слов. Руки не слушались, а ноги будто отдельно от хозяина решили медленно передвигаться по поверхности плитки. Сев на кровать, Алан очередным грустным взглядом обвел свою комнату. Все здесь казалось неуютным, слишком правильным. И в комнате своей он не чувствовал себя защищённо, скорее как временный житель.

— Поторопись! — слышится из коридора, и Алан подскакивает с кровати, движимый скорее словами, чем собственным желанием.

Шкаф встречает его таким же полупустым унынием, как и вся комната. Вся одежда, что имелась и была выбрана родителями, состояла из оттенков черного и белого. Возможно, и это значительно повлияло на его выбор одежды во взрослом возрасте.

В попыхах он тогда натянул свитер и какие-то штаны. Ноги и руки путались в ткани, и казалось, что еще чуть-чуть — и его точно накажут за нерасторопность. Напоследок прихватив куртку, Алан выбежал из комнаты, в который раз подумав, что идти никуда не хочется. Родители уже стояли в дверях полностью одетые, хотя Алан не слышал, чтобы они выходили из кухни. Взгляды у них обоих были едва надменными — все же по большей части им было плевать на других.

Это проявлялось и в их вынужденных соприкосновениях. Мать головой понимала, что Алан еще ребенок и за него они несут какую-никакую ответственность, но она не знала, как правильно обращаться с детьми. Потому всегда, когда приходилось, она хватала Алана крепко и жестко, как сейчас, утягивая за собой. Ему лишь оставалось тихо следовать, даже если иногда он не поспевал за следом матери.

Улица поприветствовала унылым небом и мелким накрапывающим дождем. Алан такую погоду не любил от слова совсем — что в детстве, что во взрослом возрасте. Эта погода ощущалась для него липкой и сырой и чем-то напоминала слово «беспомощность».

Поездки, а если быть точнее, полеты на машине он не любил. Это тревожное ощущение невесомости при взлете вызывало мелкую дрожь. В салоне всегда стояла едкая тишина, которая еще больше тревожила Алана своим присутствием. В такие моменты он боялся лишний раз шевельнуться, чтобы на него не обратили лишнего внимания. Отец всегда водил машину неровно и дёргано — как будто постоянно на что-то злился, тем самым выплескивая свой гнев на руль. Мать же обычно сидела в статичной позе до самого окончания поездки, но в тот день постоянно косилась на Алана, сидящего позади водительского сиденья.

Алан не знал, куда себя деть.

С одной стороны, хотелось покрутить голову и сосредоточить внимание хоть на чем-то, потеребить край куртки, чтобы чем-нибудь занять трясущиеся руки и унять нервозность. А с другой — нарушить тишину значит вновь поймать на себе эти хмуроватые пробирающие взгляды. Этого Алан уж точно не хотел, максимально сжавшись на сиденье и пригнув шею почти к груди.

Так и прошел весь путь. Он не хотел знать, по каким улицам они пролетали, в какие кварталы заворачивали и уж тем более запоминать весь маршрут. Тогда ему казалось это отличной идеей — ничего не запоминать, чтобы в случае чего-то неприятного никогда об этом не вспоминать. Но память — штука такая своеобразная. Путь он и правда не видел, а соответственно и не запомнил, зато досконально мог пересказать все, что увидел по приезде на место.

Массивный небоскреб с первого взгляда ничем не отличался от других. И все же чем-то он выделялся. То ли дело было в нескольких десятках лишних этажей, то ли в золотистых вставках вдоль сверкающих окон. А может, статуса ему придавали снующие туда-сюда ловцы в своей официальной форме с золотыми пуговицами. А может, дело в вывеске «Министерство Отлова Иноземцев», от которой так и веяло душащей властью. Алан тогда об этом особо не думал. Первое, что он по-настоящему прочувствовал, глядя на нависающую громадину, — восхищение под гнетом страха.

А дальше все прошло как в тумане до определенного момента. Алан лишь запоминал происходящее, но в душе еще оставался под впечатлением от здания.

Мать все так же холодно схватила его за руку и поспешила вслед за отцом. Тому, похоже, уже было плевать на «семью» — он явно влился в рабочий режим, спеша на встречу новым задачам, все дальше уходя от них. На пропускном пункте их неожиданно задержали. Мать начала переговариваться с охраной. Слов Алан не помнил, но зато выражение ее лица — еще более холодное и почти без эмоциональное — отпечаталось в голове надолго. И что удивило его тогда, так это разница между тем, с каким равнодушием взрослые переговаривались меж собой, и с какой сладкой добродушной улыбкой обернулся к нему охранник, стоило лишь разговору зайти об Алане. Он не понимал, настоящие ли это эмоции или он все так же продолжал играть свою роль, подстраиваясь под других.

В любом из этих случаев Алану было не по себе. Он хотел домой. Новые люди, новое место, совсем незнакомая обстановка его пугали. От этого всего становилось до жути тошно, но все же он сумел натянуть тонкую, едва заметную улыбку в ответ, хотя в глазах явно читался то ли страх, то ли недоверчивость.

Охранника, похоже, и правда не волновала ответная реакция, потому что он почти сразу же отвернулся, пропуская их с матерью.

Внутри, хоть этажи и были заполнены большим количеством работников, по-прежнему ощущалось это равнодушие. Иногда оно, конечно, перебивалось слащавыми улыбочками и легкими кивками, когда кто-то из толпы видел знакомое лицо, но почти сразу исчезало, и все это казалось до жути неприятным и фальшивым. Алан старался не оглядываться по сторонам, тихо следуя по пятам за матерью, надеясь, что все скоро закончится.

Но это было лишь начало.

Алан был еще слишком мал, чтобы знать и понимать роли родителей во всей этой иерархии, но был не глуп, чтобы предполагать об их не самых последних местах. И в это он убедился, когда лифт домчался до дальних этажей. Здесь людей было в разы меньше. Но их отсутствие никак не облегчило душевные метания Алана. В этих белоснежных коридорах с черной плиткой каблуки матери отстукивали свой ритм намного громче, наводя еще больший страх. Страх от непонимания — зачем он здесь и чем это кончится.

По коридорам долго петлять не пришлось. Пара поворотов — и перед носом предстали глухие железные двери. И за ними Алан услышал уже настоящие бурление жизни. Повсюду сновали люди в белых халатах. Точно в такой же облачилась и мать. Взгляд у нее совсем похолодел, а в руках объявилась планшетка, в которую она периодически заглядывала. На Алана особого внимания не обращали, даже мать, которая ускорила шаг, будто и вовсе позабыв про него.

И вот вновь они запетляли по коридорам, только теперь состоящим из стеклянных коробок немалых размеров. Внутри тех, что были прозрачными, можно было разглядеть столы с разными приборами и инструментами. Но центром внимания все же становились одиноко стоящие в самом центре кресла, напоминавшие Алану стоматологические. От одного лишь вида его уже бросало в холод. Вдвойне стало жутко, когда мать остановилась около одного из них, заявив приказным тоном:

— Не смей отворачиваться, — рука, впившись в кожу головы, примяв волосы, насильно разворачивает к тому, отчего Алан так старательно отводил взгляд.

За толстым стеклом виднелись все те же столы с предметами и кресло, только теперь внутри куба были люди. Двое из них подошли к столикам с инструментами. В кресле, на первый взгляд, просто сидела женщина, но после Алан разглядел, что она привязана. Под затуманенными усталостью глазами у нее виднелся прямоугольник из запечённой крови. Руки слабо натягивали ремешки — она уже потеряла всякую веру в то, что сможет выбраться.

Алан не знал, кто она и что сейчас с ней будет происходить, однако почувствовал явную жалость и разочарование оттого, что ничем помочь ей не может. Рука матери не позволяла отвернуться и впивалась в кожу с новой силой, если он пытался отвести взгляд. Будто чувствовала, что Алан намерен это сделать.

Наконец люди за стеклом ожили. В их руках блеснуло что-то похожее для Алана на столовые ножи, но это были не они, в это он уверен. А после один из них взял и молоточек, и пару ножниц. После этого Алан потом пару дней отходил от шока.

Один из работников — тот, что с ножницами и молоточком — приблизился к женщине. По ее лицу мгновенно потекли слезы. Кажется, она уже знала наперед, что сейчас будет происходить.

Холодный металл ножниц прошелся вдоль тела, разрезая одежду. Женщина слабо поежилась. С ее глаз полилось еще больше слез, будто они что-то могли изменить. Рука в белой перчатке бездушно ощупала середину груди и пометила нужное место. Второй работник не медля приступил к делу. Нож легко располосовал кожу двумя поперечными разрезами. Если бы не стекло, Алан бы наверняка услышал пронзительный крик боли и беспомощности. По светлой коже женщины потекли кровавые дорожки, пока он продолжал безжалостно углублять металл в ее плоть. Аккуратность им, похоже, была ни к чему, судя потому, как шустро и небрежно были завернуты края кожи. Далее в дело пошел тот самый молоточек, и Алан был готов откинуть голову так же, как обессиленная женщина. Металл с небольшим применением силы пробил виднеющиеся беловатого цвета кости. В лицах работников, наполовину спрятанных под масками, Алан не нашел и намека на жалость. Их не остановили ни вопли, ни то, что человек в кресле перед ними был уже на грани жизни. И ради чего ее так мучали? Ответ на этот вопрос Алан получил почти мгновенно.

Раздробленные кости, взятые с легкой брезгливостью, полетели на подставленный поднос. Они извлекли совсем небольшой светящийся шарик. С виду он казался светяще-белым, но если приглядеться получше, можно различить золотистый ободок по краям. Зрелище было одновременно завораживающим и зловещим. Алана едва замутило. Кровь женщины продолжала потихоньку вытекать на кресло, редкими каплями спускаясь на пол. Тело ее совсем ослабло, но никому не было до этого дела. Работники были вовсю заняты шариком, с особой аккуратностью перемещая его в колбу и передавая другому человеку.

Все происходящее случилось от силы за пару минут, но Алану показалось, что он провел здесь целую вечность. Он не смел шелохнуться, тело стало похоже скорее на статую. Рука матери исчезла из волос. Вместо этого она нависла черной тенью, заглядывая Алану в лицо.

— Запомни, Алан, так выглядит магия. Она опасна. Мы забираем их магию во благо города и непосредственной защиты населения. Понимаешь? Мы ежедневно совершаем благое дело, — голос у нее ничуть не помягчел, но тон перешел в поучительно-настоятельный.

И хоть Алан не понимал некоторых слов, он согласно кивнул. Для матери это было знаком ребенка о принятии данных слов за правду. Для Алана же это было защитным знаком, чтобы не вызывать лишних вопросов.

Такой ответ ее вполне устроил. Оставив Алана созерцать мертвое тело, она отошла на пару слов со своим коллегой. Алан будто приклеенный остался на месте, хотя ее слова «не смей отворачиваться» уже не действовали, и он смело мог хотя бы отвернуться. Но он не мог. Внутри будто что-то перевернулось, его привычный тихий и спокойный мир сломался. На плечо легла тяжелая горячая рука, резко контрастирующая со здешней атмосферой. Алан заметно вздрогнул, испуганно оглянувшись. Это был мужчина на вид не меньше тридцати.

— Не подумай, что мы жестокие. Ладно, Алан? — подозрительно улыбчиво начал он. — Для послушных мы бываем очень милосердными и извлекаем магию почти безболезненно. А это так, — в его глазах на мгновение вспыхнул огонек, — обычное недоразумение.

Это лицо он запомнил на долгие годы. Хитрый прищур карих глаз, туго затянутые на затылке блондинистые волосы. Он напоминал Алану злодея из доступных к просмотру мультиков. С виду приветливый и улыбчивый, но отчего-то сквозящий не самыми добрыми намерениями.

Алан глядел на него с добрую минуту — выжидающе, с лёгким напуганным прищуром. А того, видимо, не смущала детская подозрительность, он лишь шире улыбался, ожидая ответа. Но он его не получил. Алана отвлекла возобновившаяся возня за стеклом. Работники продолжили измываться над телом женщины, взяв ее за руки и ноги, медленно таща прочь. Кровь с нее уже не текла — вся осталась на кресле и под ним, — отчего тело стало синюшно-бледным. Голова у нее неестественно откинулась, и от этого вида Алан почувствовал, как тело окончательно не выдержало такого напора ужасов. В глазах потемнело, а сам он услышал, как звякнуло за спиной стекло, но боли от удара он не почувствовал, прежде чем упасть в бесконечную тьму.

* * *

Алану семь лет, и, кажется, в тот день он почти поседел.

После первого визита в Министерство родители за полгода больше не предприняли ни единой попытки его туда отвести. Похоже, в них все же была доля сочувствия или же их просто напугала огромная шишка на голове ребенка. Алана это особо не волновало. Он стал намного аккуратнее и подозрительнее к каждому их действию и слову, но в силу возраста всего понять не мог. Единственной радостью для него стало оставаться дома в одиночестве, когда родители сбегали на работу.

Ему казалось, что раз их нет, значит, и никаких потрясающих событий не произойдет. Да только не стоило ему об этом даже задумываться. Авось и пронесло бы.

В тот день ему было как-то совсем неспокойно. Сон не шел, и былая усидчивость будто ногу сломала и не успела дойти. Алан бесцельно ходил по квартире, не зная, чем себя занять. От скуки рассматривал уже знакомые места и почему-то все время находил что-то новое. Вертясь в зале, возле телевизора на небольшом комоде, он случайно задел вазу. Та с грохотом в немой квартире разбилась на мелкие кусочки. И черт бы с этой серой то ли фарфоровой, то ли глиняной массой. Для матери было больной темой что-либо менять в жизни, особенно щепетильно она относилась к домашним вещам.

Глядя на острые осколки, Алан весь зажался, не знал, как быть дальше. В голове судорожно зашевелились мысли, но ни одна не могла решить проблему. В любом случае вазы на месте не будет, а значит, мать это вряд ли не заметит. Отмерев, Алан упал на коленки, хватаясь за осколки. Тогда он и правда испугался реакции родителей, но, как оказалось, все страшное еще впереди.

Не придумав ничего лучше, он сбегал на кухню и принес баночку клея. Руки тряслись, на глаза наворачивались слезы. Алан искренне боялся увидеть в глазах матери как минимум разочарование, как максимум — очередной холодный взгляд.

— Склейся же! — не выдержал он, когда кусочки продолжили разваливаться. С нескольких пальцев бежала кровь — он второпях пытался все вернуть на место.

А после случилось то, чего так испугался полгода назад и так старательно пытался забыть.

По телу пробежала, будто играючи, необъяснимо теплая волна. От кончиков пальцев медленно заискрились голубые точки, устремляясь к остаткам вазы. На глазах Алана осколки мелко дрогнули и нехотя зашелестели, собираясь в кучу. Медленно выстроившись в силуэт, они вновь образовали форму вазы.

Все это произошло в считанные секунды, но Алану казалось, будто за этим он наблюдал вечность. В это время весь страх и боль в пальцах отошли на самый задний план. Перед глазами стояли люди с инструментами, злополучная магия в виде шарика и довольные лица всех присутствующих, когда на их глазах умер человек. Алан замер. Единственное, о чем он сейчас мог думать: если о его магии прознают, то его ждет та же судьба, что и той женщины. Он тяжело сглотнул, обреченно глядя на вазу. Та, как ни в чем не бывало, стояла перед носом, будто только из магазина. Но для Алана она стала свидетельством его магии, жутким напоминанием до конца дней проживания в этом месте.

* * *

Алану совсем недавно стукнуло пятнадцать. И он вполне себе приспособился жить с магией. Врать, что все нормально и это был лишь сон. Да только это было не более чем успокоение на пару минут в уж совсем плохие времена. Обитающее на грани сознания беспокойство стало его постоянным спутником. Порой под редкими пристальными взглядами родителей он чувствовал, как боязнь покалывает кончики пальцев. Ему казалось, что они уже давно все знают, просто чего-то выжидают. Ждут того самого переломного момента.

И этот день правда настал. Но не так, как ожидал его Алан.

Стараясь уйти от повседневной тревоги, он все чаще и чаще погружался в учебу. В тот год случился настоящий наплыв иноземцев, потому по улицам на каждом шагу встречались ловцы, а у Алана желание выходить туда совсем отпало.

Под тихое шелестение страниц и черкания ручки он изредка прислушивался к происходящему в квартире. Дверь теперь всегда оставалась приоткрытой — он до дрожи начал бояться закрытые пространства — потому все и вся было прекрасно слышно.

В тот день он слышал в их перешептываниях долю сомнения. Они явно что-то задумали, теперь совещаясь, как лучше воплотить это в жизнь. Слова были неразборчивы — все же они не хотели, чтобы Алан их услышал, — но он таки смог разобрать что-то про «нужно» и «уже пора».

Через пару минут послышались легкие и при этом сквозящие напускной уверенностью шаги матери по направлению к его двери. Алан напрягся. Вкупе с их перешептываниями намеренный путь в его комнату не значил ничего хорошего от слова совсем.

Дверь бесцеремонно была распахнута, а в проеме застыла мать. За ее спиной мелькнул силуэт отца, задумчиво потирающего подбородок, но почти сразу же исчез. Внимание Алана переключилось на мать. В ее руках Алан заметил добротную кипу бумаг. Она просто так с ними пришла? Или все это предназначалось для Алана?

Ответы на свои вопросы он получил почти сразу. Мать, легко качнувшись, стремительно подошла к столу, за которым сидел Алан, и шлепнула стопку на поверхность.

— Приступай к изучению.

Изучению чего? Алан непонимающе глянул на нее, вопросительно подняв брови. На первых же листах нашелся ответ и на этот вопрос. «Политика конфиденциальности Министерства Отлова Иноземцев».

— Должен управиться до завтрашнего вечера, а дальше посмотрим, что еще тебе дать. Привыкай заранее.

После ее слов Алан замер на полпути, чтобы как ни в чем не бывало вернуться к учебе. Он не хотел читать принесенные бумаги, но и возражать не хотел. Да только ее последние слова и надпись на листах с такой силой выпнули из привычной колеи, что Алан не выдержал:

— Ты хоть понимаешь, что я часть твоей семьи?! Осознаешь, что дом — это не гребаная работа, а я тебе не работник и не коллега? Одного раза не хватило понять, что я ни коим образом не желаю быть причастным ко всему этому?!

Это был первый раз, когда Алан по-настоящему вспылил. Эти слова он не раз проговаривал у себя в голове, и теперь они вырвались скорее как заученный текст, но, несмотря на это, в его голосе все равно осталась та боль и страх, теперь вложенная в слова.

Мать не ответила. Но в ее глазах проскочило то, чего Алан годами не мог добиться. Она точно сомневалась в правильности происходящего и одновременно с этим понимала Алана. Вся ее холодность на секунду испарилась, заставив ее притормозить.

Алан пораженно опустил глаза. Он не знал, что последует за его словами. Единственное, что его сейчас беспокоило, — чувство страха из-за неопределенности, но никак не удовлетворенность в смелости, с которой он выговорился в лицо матери.

С ее губ слетел легкий, почти неслышный смешок. Алан похолодел.

— Похоже, ты еще не достаточно вырос с тех пор. Что ж, на этот раз можешь выдохнуть, они готовы ждать твоей благосклонности сколько угодно, — от ее слов волосы на затылке привстали.

Захватив стопку, она вылетела из комнаты, даже не прикрыв за собой дверь. Оперевшись локтями на коленки, Алан задрожал всем телом, опустевшим взглядом смотря в пол.

Он не понимал, что здесь происходит. Сначала она говорила об одном, теперь перешла на совершенно другое. Но ясно было одно — пока что Алан сумел избежать той участи, которой до смерти боялся.

* * *

Алан сморгнул пелену воспоминаний. Под спиной все тот же твердый шифер. Сколько времени прошло, он не знал, но летнее солнце начинало достаточно сильно припекать темную одежду. А сам он еще раз убедился в том, что воспоминания потихоньку исчезают из его головы, становясь все менее четкими. Мелкие детали забываются, а самые жуткие немного стираются, будто его память намеренно их искажает. И все же они никогда не смогут полностью его покинуть, как и магия. Они могут спрятаться, затаиться, остаться на самом краю сознания, но они навсегда останутся частью Алана. Частью его жизни.

Тяжелый вздох сорвался с губ. Алан повернул голову туда, где предположительно осталась Агнет. Он не надеялся, что она до сих пор будет там сидеть, но на этот раз он ошибся. Свернувшись в калачик, Агнет дремала под жарящим солнцем в черной толстовке Алана.

Пока Алан задумывался над тем, как ей наверняка жарко и как бы тихонько ее разбудить, Агнет сама проснулась и в упор посмотрела на него.

Взгляд, с которым Агнет уставилась на него, был твердым и упрямым, и по телу мгновенно разлилось тяжелое спокойствие, а вместе с ним и уверенность. Но не та, что приходит, когда человек непоколебим в своих словах и действиях, а та, когда знаешь, что за тобой всегда есть человек, уверенный в твоих словах и действиях, даже если весь мир скажет, что это не так.

Для Алан это было в новинку. Он удивленно смотрел на Агнет, на человека, с которым он знаком от силы день и к которому уже так сильно привязался.

— Я здесь и никуда не уйду, — шепчет она, и Алан вспоминает, что Агнет чувствует все его эмоции. На секунду стало даже как-то стыдно, что весь его страх, нервозность и беспокойство она прочувствовала как никто другой. А с другой стороны, приятно знать, что хоть кто-то узнал его внутренние чувства, правда без его особого на то желания.

Алан смотрел на Агнет — на человека, буквально материализовавшегося в этот мир его магией. И он не боялся Агнет. Не боялся того, от чего так долго бежал. Наоборот, он почувствовал дикое спокойствие и умиротворение рядом с ней.

Всю свою жизнь он слышал о том, что магия опасна и должна быть изъята, но никогда не пытался разобраться в ней. Понять, чего все так боятся.

Понять...

Алан был не из тех людей, что любят встречаться с прошлым, но и настоящим он не жил. Так, существовал изо дня в день, перебираясь с одного года жизни в другой. Но именно сейчас он захотел жить. По-настоящему жить. Не потому, что так нужно, и не потому, что так сложились обстоятельства. Он хочет сам распоряжаться своей жизнью, не боясь оступиться на каждом шагу.

Яркое желание разобраться во всем осенило его голову прямо как солнце. Сердце гулко забилось в груди, а по пальцам растеклось волнительное предвкушение. Алан подорвался со своего места, устремившись обратно в дом. За спиной Агнет недоуменно окрикнула:

— Куда побежал?!

Алану было немного не до ее выкрика. Перепрыгнув все скрипучие ступени, он влетел в коридор, остановившись в проходе. Фил, Милена, Офелия и даже Анастасий удивленно обернулись на него.

— Научите магии, пожалуйста!

На кухне зависла тишина. На его слова каждый отреагировал по-своему. Анастасий довольно ухмыльнулся, Фил с Милкой же скорчили одинаково довольные моськи и отвернулись обратно, глядя на Офелию.

— Магии нельзя научиться, — отмерла та, подозрительно глядя на беснующегося Алана. — С ней лишь можно совладать.

Она оглядела Алана с ног до головы. Видок у него и правда был... не совсем привычным. Волосы растрепаны и торчат в разные стороны, прибрав к себе пару листьев. Глаза горят предвкушением и решимостью, а наконец здоровый румянец на щеках только подсвечивает этот блеск.

— Впрочем, для тебя и первый вариант сойдет, — констатировала Офелия, покончив с оценкой Алана. — Приступим завтра. Магия не терпит спонтанностей.

Алан кивнул. Он еще не до конца осознал, что именно сейчас произошло, и все же был рад. Рад за то, что наконец сможет потихоньку выпутываться из сетей страха собственной сущности.