Overlord: Противостояние (гет)

Группа всадников остановилась на въезде в Карн. У ближайших бревенчатых домов уже начала собираться толпа местных жителей. В основном мужики. Из-за скатов крыш изредка выглядывали лохматые головки детей.

Всадников возглавлял полноватый мужчина, который отличался от спутников разве что чрезвычайно недовольным выражением лица и более дорогим мечом с позолоченными ножнами. Чёрные прямые волосы закрывали уши, жидкая бородка маскировала второй подбородок, кончик полного короткого носа слегка задирался вверх, порождая не слишком комплиментарные для аристократа ассоциации.

— Эй вы! — крикнул он деревенским. — Где шляется староста?! Или прежде разговора со мной, он хочет побеседовать с плетью?

Среди всадников послышались одобрительные смешки.

Толпа деревенских ещё немного выросла, когда из неё наконец появились двое: старичок в коричневой рясе и плечистый мужик с острым взглядом. Прежде чем заговорить аристократ дождался, пока встречающие остановятся, потом лениво разглядывал их около минуты и наконец заговорил:

— Моё имя барон У́рвик Собрэ́ль Дейл Габри́н, — приосанился мужчина в седле. — А вы кто такие? Почему двое?

— Я дьяк здешний, — заговорил старичок. — Вон и церковка моя стоит, господин барон.

— Староста Карна, Малк Эммот, — представился мужчина.

Оба поклонились.

Урвику они не понравились. Староста, по мнению барона, держался слишком независимо и дерзко. Может, бывший ополченец или авантюрист… Своего дьяка в этой окраинной деревеньке вообще не должно было быть, да и сам он казался Урвику каким-то мутным.

— Что, староста, спина не гнётся? — хмыкнул аристократ. — Поклонись-ка ещё разок да пониже.

Барон с неприязнью подумал: «Верно говорят, что на востоке чернь совсем от рук отбилась. Пару годиков мужичка не порют, и он на высокородного уже волком глядит. Ну, я их обихожу». Староста выполнил приказ не сразу, однако всё-таки поклонился повторно.

— Сколько беглых? — спросил аристократ.

— Беглые в город бегут, господин барон, — ответил староста.

— Врёшь, подлец, — криво улыбнулся Урвик. — Но правда скоро выяснится. Впрочем мне это не слишком интересно. Я не королевский прокурор, а ваш хозяин.

— Простите, господин барон, — возразил староста, повышая голос, чтобы его слышали остальные деревенские, — мы люди свободные. Господина у нас нет.

Крестьянская толпа одобрительно зашумела.

— Ты кому перечишь, свиное рыло?! — рявкнул Урвик, конь под ним засуетился, чуя злость хозяина. — Как я тебе сказал, так и есть.

Малк нахмурился и готов было ответить, но тут вмешался старичок:

— А как же грамотка королевская, господин барон?

— Это какая же?

— А та, которой его величество пожаловал Э-Рантэлу титул вольного города и окрестные земли ему отдал. Разрешил мэра избирать…

— Вздор, — перебил аристократ. — С чего ты взял, что моя деревня тоже отошла к Э-Рантэлу? Она к той грамоте касательства не имеет.

— Да как же? Столько лет под городом живём, — возмутился Малк. Дьяк аккуратно положил ладонь ему на предплечье, пытаясь успокоить старосту.

— Ваши отношения с городом меня не интересуют. Я хочу знать, где мои зерно и деньги за прошедшие двенадцать лет. — Урвик начал распаляться. — Почему твоя деревня, — он ткнул пальцем в старосту, — не платила подати своему господину?! Бунтовать вздумал?! На виселицу захотелось?!

— Всё городу уплачено! — начал возражать Малк.

— Молчать!!! — закричал барон и тронул коня. Староста с дьяком аж отступили на пару шагов.

— И всё-таки, господин барон, — вежливо начал дьяк, спустя десяток секунд, — как бы нам удостовериться, что наша деревня — ваша?

— Тебе слова моего мало, собака?! — лицо барона выглядело страшно, выпученные от гнева глаза метали молнии, агрессивно ходили под кожей желваки, раздувались широкие ноздри. Но деревенские не пугались, не падали на колени, не спешили соглашаться или молить о прощении. Дьяк только грустно улыбался, староста сжимал и разжимал кулаки. Урвик вновь подумал: «Сущие разбойники. Таких не учить, а вешать надо! Ладно… Всё в своё время».

— Вот бумага королевская, — барон поднял над головой сложенный в несколько раз желто-коричневый листок. — Это выписка из канцелярии его величества, что я владелец этой земли, её лесных, водных и прочих богатств, а также людей, на ней проживающих.

— Позвольте взглянуть, господин барон, — попросил священник.

— Зачем тебе? — поморщился аристократ. Он уже жалел, что не приказал выпороть обоих после первого же возражения. Конечно, здешние крестьяне не могли проявлять той покорности, которую он привык видеть в своём баронстве, однако наглость местных переходила все мыслимые границы.

— Вот бумага, дубина ты стоеросовая, — Урвик снова потряс свёрнутым листком. — На что ты там смотреть собрался? Не для тебя она писана, ты и читать-то, верно, не умеешь.

— Не умею, господин барон, — покачал головой старичок. — Грамоте я не обучен. Мне бы только на печать на королевскую взглянуть. Если есть она, значит правда за вами. Вы наш господин, и нам положено вас слушаться.

Барон засомневался. В его собственном баронстве деревенские дьяки читать не умели. Немногочисленные тексты, которые им полагалось знать, они заучивали наизусть. К тому же земледельческие обряды всё равно не записывались в церковных книгах. Однако эти крестьяне уже успели его удивить.

Поразмыслив, Урвик всё-таки решил, что чтение — слишком сложный навык для черни. Купцы и некоторые горожане его как-то осваивали, но крестьянин или сельский дьяк по своей природе гораздо примитивнее, поэтому вряд ли смог бы выучиться грамоте.

— Ладно, — бросил барон. — Подходи. Из рук посмотришь. Не хочу, чтобы ты королевскую бумагу испачкал.

Дьяк подошёл к лошади с боку, и барон, развернув лист, ткнул им в лицо старику:

— На, любуйся.

Священник быстро пробежал глазами написанное, остановился на печати, и вдруг начал читать:

— Я милостью Четырёх король Ре-Эстиз Лампоса третий приказываю уволить с позором без права восстановления Урвика Собрэля барона Габрина из моей гвардии за кражу золотого подсвечника и тридцати пяти эстелей золотом. Да падёт позор на его презренную голову…

Дьяк читал громко, и в толпе деревенских послышались смешки, заулыбался староста Малк, а вот среди людей барона, напротив, недовольно зашептались. Сам Урвик от такой неожиданности аж застыл.

— Ах, ты мразь!!! — очнулся барон. В руке его тут же появилась плеть, которую он обрушил на старика. — Пёс паршивый! Я тебе покажу, старый чёрт!

Первый удар пришёлся в морщинистый лоб, который тут же расцвёл красными полосами. Тяжёлая плеть, девять косичек, и на конце каждой по узелку. Несчастный пытался закрываться руками, но хвосты перехлёстывали через них и только больнее жалили кожу. Плеть успела опуститься на старика несколько раз, потом Урвик вытащил ногу из стремени и пнул ей дьяка по лицу.

Нравится, сучий выродок?! — барон дёрнул разволновавшегося коня за уздечку, намереваясь затоптать упавшего старика, но вдруг к животному бросился Малк. От напора сельского богатыря конь попятился, взвился на дыбы, чуть не размозжив старосте голову.

В следующий момент люди барона скрутили Малка и повалили на землю. Тот не вырывался.

Успокоив коня, Урвик приказал:

— На колени! Обоих.

Священника оттащили к Малку, обоих поставили на колени. На руках старика остались рубцы, лицо и высокий лоб, переходивший в залысину сочились кровью. Красные струйки быстро намочили курчавую бородку, и на жёсткую землю закапала кровь.

— Так вы встречаете своего господина? — Урвик пустил коня быстрым шагом мимо толпы деревенских. Лицо его покраснело, налился кровью ранее незаметный шрам на шее.

— Лживый шут и подлый разбойник — вот кого я вижу, — продолжал барон. — Подонки, предавшие оказанную им милость. Клеветники, не имеющие представления о честности. И это лучшие из вас?

— Я ваш хозяин, — Урвик поднял всё тот же листок. — Эта бумага подтверждает моё право, и отныне любой усомнившийся в этом будет наказан. Всякому, кто повторит слова дьяка или скажет нечто неуважительное обо мне — двадцать плетей. Всякому, кто услышит и не донесёт — десять плетей. Да будет так!

Барон вернулся к виновникам происшествия:

— И как мне наказать вас?

— Воля ваша, господин, — ответил старик.

— Воля ваша, — повторил Малк.

— Подонки… — прошипел Урвик, в очередной раз не дождавшись, ни извинений, ни мольбы о пощаде, — Что же. Дьяку… двадцать плетей, — барон ткнул пальцем в старика. — А разбойника… Эй, староста, а не настоящий ли ты разбойник, а?

— Нет, господин барон, — спокойно ответил Малк. — Авантюристом был.

— Все вы авантюристами представляетесь, а после дыбы поспрашивай — тут же оказывается, что разбойники. Слышал я в Э-Рантэле про одного такого. Год купцов резал, пока не исчез. И очень на тебя похож по описанию! Эй, мужичьё, — обратился Урвик к толпе, — богато ваш староста живёт?

Крестьяне начали переглядываться.

— Признаёшься в разбое, подлец? — спросил барон.

— Нет.

— Выходит придётся тебя в город везти? Калёными клещами не одного упрямца разговорили, хотя… мороки больно много, — барон обернулся к своим людям. — Этого вздёрнуть!

Вдруг из толпы деревенских вырвалась тонкая девичья фигурка и тут же бросилась на колени перед бароном:

— Помилуйте, господин! Не губите папеньку! Умоляю вас, господин барон!

Урвик поднял бровь.

«Первая приятная неожиданность за сегодня», — подумал он.

Девушка была одета в простенькое платье, густые блондинистые волосы заплетены в косу, лицо округлое миловидное, большие карие глаза. Дочка старосты не знала постоянного голода, который терзал центральные земле королевства, потому выросла хорошо сложенной и здоровой. Как легко, естественно, даже грациозно она бежала! Совсем не то, что вечно усталые и апатичные крестьянки его родного баронства или благородные клуши.

— Ты просишь моей милости, дитя? Подними глаза, — заговорил Урвик. — Как тебя зовут?

— Энри Эммот, господин барон. Пожалуйста, пощадите моего отца… — крупные слёзы стекали по щекам девушки, полные губы мелко подрагивали.

— Я вижу твоё доброе сердце и чистые помыслы, дитя, но зло должно быть наказано… — Барон перешёл на доверительный тон, его голос смягчился, однако колючие глаза продолжали ловить каждое движение на лице испуганной девушки. — Твой отец напал на меня только что, а раньше многие годы жил разбоем… Впрочем я мог обознаться. Твоя искренность смягчила меня. О полном прощении этих смутьянов не может быть и речи, однако в этот раз я готов пренебречь справедливостью ради милосердия. — Урвик многозначительно покивал, потом обратился к одному из своих людей. — Фарг, по двадцать плетей каждому. Сейчас. И смотри, чтобы оба выжили, или с тебя самого шкуру спущу.

— Спасибо, господин, — прошептала Энри. Барон только благосклонно кивнул.

— Рубахи с них стащите, — начал отдавать распоряжения Фарг. — Эй, телегу суда подгони! Да, да, разворачивай!

Когда нехитрые приготовления были закончены, к борту телеги подвели голого по пояс старосту.

— Стой смирно, разбойничек, — хлопнул Фарг мужчину по широкой спине. — Будешь ёрзать, к борту привяжу. Хуже будет. Ясно?

Малк только плотнее прислонился к телеге и схватился за толстые доски, готовясь терпеть.

Глаза деревенских скрестились на голой спине старосты. Со страхом на отца смотрела Энри.

— Гляньте, какая кожа! — Фарг засучил рукава и уже поигрывал плетью. — Раньше не пороли? То то дурак такой. Падаль!

Рука палача поднялась и опустилась, свистнула плеть, разрезая воздух, звонко чиркнула по коже. Малк дёрнулся. Испуганно вскрикнула Энри, будто ударили не отца, а её. Слёзы вновь покатились из больших глаз, после чего девушка просто уткнулась лицом в землю, не в силах смотреть дальше.

Фарг сплюнул, махнул плетью, разминаясь:

— Нравится? Ну, это я легонько пока. Вот разойдусь…

Новый замах и новый удар. Энри вздрогнула, как от разряда, так и не поднимая головы. Удар, удар, удар… Наконец разочарованный голос произнёс:

— Свали, оглобля. Киньте его спиной в солому, пусть травка мясо пощекочет.

— Не сметь, — прикрикнул Урвик. — Он своё наказание получил. Хватит. Теперь дьяка.

К борту телеги подвели священника.

— Этого подержите, — приказал Фарг.

И снова засвистела плеть. Старик застонал, заохал.

— Ну, держите его, держите! На ногах совсем не стоит, падаль…

По окончании экзекуции аристократ приказал Фаргу:

— Старосту под замок, человека к нему приставь, а дьяк пусть катится, куда хочет.

Дождавшись кивка от подчинённого, Урвик решил сделать новый круг мимо толпы крестьян, тронул коня и заговорил, внимательно наблюдая за реакцией:

— Я строг, но справедлив. Жесток только с негодяями и милостив к верным слугам. Подчиняйтесь, будьте усердны, боязливы и останетесь довольны новой жизнью. Не здесь. Завтра вы отправитесь в моё баронство. Земля там богатая, обрабатывать её легче, а дикие лесные твари больше вас не побеспокоят. Отныне служить вы будете своему настоящему господину, человеку высокого происхождения, а не кучке торгашей, правящих городом.

Крестьяне зароптали, но барон продолжил, повысив голос:

— За сегодня вы соберёте всё, что понадобится на новом месте. Загружайте телеги, запрягайте лошадей, готовьтесь перегонять скот. Те, кому везти нажитое добро не на чем, я милостиво дозволяю воспользоваться моими телегами. А теперь расходитесь и готовьтесь в дорогу.

Барон развернулся к Энри:

— Эй! Как там тебя? Веди к своему дому. Я остановлюсь у вас.

Энри только недоуменно смотрела на него, периодически утирая лицо. На её глазах впервые так жестоко пороли людей, а отец лишь чудом избежал смерти, поэтому девушка ещё не вполне пришла в себя.

— Ну! Пошевеливайся, — повысил голос аристократ.

Крестьянская толпа продолжала беспокоиться, но никто так и не окликнул барона, не высказал прямо, поднявшийся в каждом протест. Их глаза были прикованы к двум наказанным лидерам деревни, которые мгновения назад так смело противостояли этому страшному человеку на коне.

Вскоре толпа поредела и совсем разошлась, люди барона пошли по избам, чтобы договориться о постое. Коней расседлали и согнали к дому старосты, в котором собирался ночевать и сам Урвик. Он уже умылся, скинул дорожную одежду, сапоги и отдыхал, развалившись на кровати. К нему подошла Энри.

— Чего тебе? Или обед уже готов?

— Господин барон, позвольте мне сначала обработать раны отца…

Урвик нахмурился:

— Ты что же хочешь, чтобы я всё это время ждал? Где мамка твоя?

— Не знаю, — Энри потупилась.

— Нету, значит? Тогда работай за двоих! Принеси поесть что-нибудь. И баню к вечеру растопи. Ступай.

Но девушка не ушла:

— Господин барон… — она не решалась поднять взгляда, продолжая смотреть в пол. Этот человек её очень пугал. — Позвольте я к вам соседскую хозяйку позову. Она и готовит лучше… А мне очень нужно папе помочь. Я хорошо в лечебных травах понимаю…

— Да что ты мне голову морочишь?! — Урвик сел на кровати и стукнул кулаком.

— Прошу вас, господин барон! — Энри вновь встала на колени.

Аристократ тут же подобрел. Пару секунд он задумчиво подёргал за свою тощую бородёнку, после чего ответил:

— Ты добрая девушка, — он протянул к ней руку и погладил по голове. Энри вздрогнула. — Ну, не бойся меня. Будь по твоему. Иди к отцу, но смотри не задерживайся…

Аристократ продолжал гладить её волосы, потом достал из-за пазухи простенькие бусы и повесил Энри на шею:

— Дарю.

— С-спасибо, господин барон.

— А теперь иди.

Когда девушка повернулась, чтобы уйти, барон шлёпнул её по попе и громко расхохотался. Энри стрелой выскочила из комнаты, а потом из дома. Сердце её испуганно трепетало, а руки сами собой сомкнулись на подаренных бусах. Девушка до боли сжимала крашеные деревянные шарики, но не решалась разорвать тонкую верёвку. С какой бы радостью она сейчас же сорвала их, бросила на землю и растоптала… Но Энри боялась. Что если барон не увидит их на ней в следующий раз? Нет, нужно просто потерпеть, и скоро всё закончится.

Урвику не слишком понравилась женщина, пришедшая вместо Энри. Она была старше, курносая и уже рожавшая. Крестьянка очень старалась, обслуживая гостя, чем несколько улучшила первое впечатление. Но когда она сделала намёк, что готова услужить не только за столом, барон только поморщился.

Мужики ради дорогого гостя зарезали поросёнка, достали откуда-то бутылку вина, словом, всячески пытались задобрить гостя. После обеда Урвик пребывал в хорошем настроении. Он сунул приглашённой хозяйке мелкую монету и отослал прочь, приказав позвать к нему Энри.

Представ перед бароном, старостова дочка, как и прежде, смотрела куда-то вниз и вообще старалась выглядеть меньше. Подаренные бусы висели на шее. Урвику её поведение не нравилось, но исправлять дело приказами он не хотел.

— Ну, как там твой отец? — поинтересовался аристократ.

— Ему уже лучше, господин барон.

— Хорошо… — поигрывая бородкой произнёс он. — А не мешал ли тебе мой человек, приставленный его охранять? Не приставал ли?

— Нет, нет. Что вы, господин барон, — Энри замотала головой.

— Действительно, что это я? Мои люди относятся благосклонно к тем, кому благоволю я, — наиграно произнёс аристократ. — Тебе нравится мой подарок?

— Очень нравится, — девушка мельком коснулась бус, которые не так давно хотела сорвать. Она бы с величайшим облегчением сделала это и теперь, но боялась.

— Хорошо, хорошо… — продолжал Урвик благодушным голосом. — Скажи мне, Энри, как ты видишь свою дальнейшую жизнь?

— Я… не знаю, господин барон.

— Чего же тут не знать? Ты будешь служить мне. Ясно?

— Ясно, господин барон.

— Знаешь, Энри, крестьянский труд тяжёл. А мне бы не хотелось, чтобы твоя красота через пару-тройку лет завяла, как сорванный цветок. Ты девушка умная, скромная, умеешь быть благодарной, поэтому я предлагаю тебе место в моей усадьбе. Служанкой.

В комнате повисла напряжённая тишина, однако Урвик её будто не замечал:

— Я очень не люблю принуждать к чему-то своих людей, поэтому ты можешь отказаться… от моей благосклонности.

Девушка по-прежнему не спешила отвечать.

— Скажи мне, Энри, ты ведь не за мужем, верно?

— Н-нет, господин б-барон.

— В твоём-то возрасте, — Урвик покачал головой. — Куда смотрел твой отец?

— …

— Не важно… — барон встал и обошёл Энри кругом. — В моём имении порядок другой. У каждой взрослой девушки должен быть муж, её благодетель и господин, у каждого мужчины — жена, хозяйка в доме и мать его детей. Так завещали нам Четверо. Поэтому я выдам тебя за муж, раз об этом не позаботился твой отец. Ты могла бы выбрать сама, за кого из моих домашних слуг пойдёшь… Если, конечно, согласишься служить в моём доме. Или мне придётся отдать тебя за какого-нибудь крестьянина. Недавно приходил ко мне один. Жена оставила ему тройню, а сама померла. Мужик-то он хороший, но ленивый и колотил её… но не оставлять же его без бабы из-за этого?

Энри по-прежнему не решалась вымолвить ни слова. Тогда Урвик приблизился к ней со спины и легко провёл рукой по волосам, потом коснулся плеча.

— Я понимаю, девочка, это очень сложное решение, поэтому я не требую ответа прямо сейчас.

Он прильнул к ней сзади, обхватил за талию и зашептал, уткнувшись головой в пшеничные волосы:

— Я хочу, чтобы ты пришла ко мне этой ночью, Энри. Подумай… Я не ко всем проявляю такое расположение. Не потеряй его. Уверен, твой папа очень расстроится, если ты упустишь этот шанс…

Девушка застыла, как соляная статую, боясь пошевелиться. Урвик отстранился:

— Ладно. А сейчас иди. Проверь, готова ли баня.