В тишине и ожиданиях (джен)

Ци Жун не плакал. Давно разучился — слёзы кончились в тот день, когда мамина рука последний раз гладила его по голове, пахнущая больницей и прощанием. Он просто сидел на табурете на кухне Цзюнь У, сжимая в руках кружку с чаем, пока Жое сопела в импровизированной кроватке из выдвижного ящика.

Цзюнь У стоял у плиты, спиной к нему. Плечи напряжены — даже сквозь пижаму видно, как перекатываются мышцы. Сильный. Надёжный. Чужой.

— Я не предлагаю просто так, — сказал он, не оборачиваясь. Голос низкий, ровный — никаких эмоций, только факты. — Ты не выживешь там. Он тебя убьёт. Не сегодня, так завтра. Не со зла — по пьяни.

Ци Жун молчал. Смотрел, как пар от чая поднимается к лицу, затуманивает взгляд.

— Я могу подать в опеку. Вас заберут от него.

Тишина. Такая плотная, что её можно резать ножом.

— Ци Жун. Он придёт в себя и всё равно будет пить. А потом придёт в себя снова, и снова будет пить. Знаешь, как это называется, Ци Жун?

Мальчик не ответил. Отвёл взгляд.

Цзюнь У обернулся. Взгляд — тёмный, цепкий, изучающий. Таким смотрят на сломанные вещи, прикидывая, стоит ли чинить. И понимая, что починить можно лишь разломав.

— Постой. Ты же не надеешься, я прав?

Ци Жун поднял глаза. Промолчал. Мотнул головой.

— Я обещал присмотреть за ними. — повторил он. — И я люблю их. Братик просто устал.

— Ты…

Цзюнь У шагнул ближе. Остановился в полуметре. Не прикасаясь. Но близко — так, что Ци Жун чувствовал тепло его тела, запах лавандового мыла и кофе.

— Ты ж ребёнок. — сказал он. И в этих словах не было жалости. Только констатация. — Ты не можешь присмотреть за собой. Как ты присмотришь за ними?

Жое во сне пискнула, перевернулась. Ци Жун дёрнулся, но не встал — сил не было.

— Я справлюсь. Братик расслабится, поспит и всё будет хорошо. — прошептал он.

— Я знаю. — ответил Цзюнь У. И вдруг сел на корточки перед ним — так, что их глаза оказались на одном уровне. — Ты справишься. Но не должен. Не обязан. Ты ребёнок.

Ци Жун смотрел в это лицо — грубое, некрасивое, с глубокими морщинами у губ и шрамом на скуле. И чувствовал, как внутри что-то трескается. Не ломается — трескается. Как лёд весной.

— Останься. — сказал Цзюнь У. Не предложение. Почти приказ. — Хотя бы на неделю. Отоспишься. Поешь нормально. А потом решим. У меня тоже свой идиот есть, может, общий язык найдёте.

Мальчик кивнул. Один раз. Коротко.

Цзюнь У поднялся. Взял его кружку, долил чая. Поставил обратно. Пальцы на секунду задержались на плече Ци Жуна — тяжело, обжигающе, обещающе.

— Спать будешь в моей комнате. — сказал он, уже идя к двери. — Я на диване.

— Зачем? — вырвалось у Ци Жуна. Тихо. Почти неслышно.

Цзюнь У остановился. Не обернулся.

— Потому что кто-то должен о тебе заботиться. — ответил он. И вышел.

А Ци Жун остался сидеть на кухне, сжимая кружку, и впервые за долгое время позволил себе почувствовать, что есть на свете тёплые руки, в которых не больно.