Дочь Принца (гет)

Глава 5. Пьяная библиотека

Декабрь накрыл Хогвартс снегом и тишиной. Белые хлопья падали за окнами, задерживаясь на подоконниках, и в воздухе стоял тот особенный холод, который делает каждый звук отчётливым — скрип половиц, дальний смех, хлопанье дверей.

Мы с Драко общались только на уроках и только по делу. «Добавь корень мандрагоры». «Ты неправильно держишь палочку». «Отойди, я сам». Ничего лишнего. Но иногда я ловила его взгляд — и он тут же отводил глаза, прячась за привычной маской безразличия.

Панси оказалась права. Он не спал. Бледный, с синими кругами под глазами, он ходил по замку как тень, почти не замечая окружающих. Я молчала. Не лезла. Но видела — и внутри что-то сжималось от этой тихой, беспомощной боли.

А ещё мне снились кошмары.

Родители смотрели на меня пустыми глазами. Мама в больничной палате не узнавала меня — вежливо улыбалась чужой девушке, которая пришла к ней с расспросами. Папа перелистывал страницы моих школьных писем и не понимал, кому они адресованы. А иногда мама была в мантии Слизерина — зелёный галстук, серебряная змея, и она улыбалась, но не мне, а кому-то за моей спиной. Кому-то, кого я не могла разглядеть.

Я просыпалась в холодном поту и долго сидела, глядя на огонь в камине, пока сердце не переставало биться так громко.

--

Я пыталась узнать правду.

Макгонагалл приняла меня в своём кабинете. В камине горел огонь, отбрасывая тёплый свет на стены, заставленные книгами и портретами бывших директоров. Я показала ей старую газету, ткнула пальцем в фотографию мамы — ту самую, с насмешливой улыбкой и зелёным галстуком.

— Вы помните эту девушку, профессор? Она училась на Слизерине. Выпуск 1973 года.

Макгонагалл долго смотрела на фото. Поправила очки. Наконец покачала головой, и этот жест был похож на приговор.

— Простите, мисс Грейнджер. Я не помню её. У меня были сотни учеников за эти годы. А война… — она помолчала, и в её голосе послышалась усталость, — война стёрла много имён.

— Но она училась здесь! — не сдавалась я, чувствуя, как отчаяние поднимается в груди.

— Возможно, она не хотела, чтобы знали, — тихо сказала Макгонагалл. — Некоторые маги после войны уходят из мира навсегда.

Я ушла ни с чем. Только холод в груди.

Тогда я поднялась в кабинет директора. Портрет Альбуса Дамблдора спал в золочёной раме. Его очки съехали набок, и он казался почти живым, почти настоящим.

— Профессор Дамблдор, — позвала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня усталым взглядом — тем самым, который я помнила с первого курса.

— Мисс Грейнджер, — произнёс он тихо.

— Я хочу спросить о моей матери. Она училась в Хогвартсе на Слизерине. Вы должны были её знать.

Дамблдор молчал. Долго. Его лицо, написанное красками, казалось непроницаемым, но я чувствовала — он что-то знает.

— Многие тайны не принадлежат мне, — сказал он наконец. — Есть тайны, которые должны быть раскрыты теми, кого они касаются. Или никогда.

Он закрыл глаза и больше не говорил.

Портрет молчал. Как и все вокруг.

--

Это случилось в середине декабря.

Мне снова приснился кошмар. Я проснулась с криком, зажала рот рукой, чтобы не разбудить Джинни. Сердце колотилось, в ушах звенело.

Было три часа ночи. Я не могла больше лежать.

Накинула халат и пошла в библиотеку.

Полуразрушенный замок спал. Коридоры были пусты, только ветер гулял в разбитых окнах и где-то далеко скрипела половица под чьей-то ногой. Я шла быстро, почти бегом, чувствуя, как холод пробирается под халат.

Библиотека была тёмной. Я зажгла палочкой свет — и увидела его.

Драко сидел за дальним столом в углу, в той самой части библиотеки, где мы когда-то разбирали книги с мадам Пинс. Перед ним стояла пустая бутылка огневиски и наполовину полный стакан. Его голова лежала на раскрытой книге, волосы упали на страницы, и он казался совсем беззащитным — не тем Драко Малфоем, который привык прятаться за колкостями, а просто испуганным мальчиком.

— Малфой? — тихо спросила я, подходя ближе.

Он медленно поднял голову. Глаза красные, мутные, и я поняла — он пьёт не первый час.

— Грейнджер, — прохрипел он, узнавая меня. — Ты тоже решила сбежать от кошмаров?

Я села напротив, положив палочку на стол.

— Они и тебя мучают?

Он усмехнулся — той самой кривой, безрадостной усмешкой, которую я уже видела раньше.

— Каждую ночь. Просто обычно я хожу в Выручай-комнату. Но сегодня… не дошёл.

— За что пьёшь? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— За всё, — он откинулся на спинку стула, и я увидела, как дрожат его руки. — За отца в Азкабане. За мать, которая боится выходить из дома. За метку, которая не жжёт уже — Волан-де-Морт мёртв. Но шрам чешется по ночам. Когда снится то, что было.

Он замолчал. Машинально потёр левое предплечье через рукав, и этот жест был таким привычным, будто он делал это сотни раз.

— За Круциатус, — сказал он тихо, и его голос дрогнул. — Который Волан-де-Морт накладывал на меня снова и снова. А потом я смотрел на метку и понимал — он всё равно вернётся за мной. Всегда будет возвращаться. Пока жив.

Я молчала. Слова застряли в горле.

— Почему он не убил меня, когда узнал, что я дал разрешение Добби войти в Мэнор? — спросил он вдруг, и в его голосе появилась странная, почти детская горечь.

У меня перехватило дыхание.

— Он не знал. Никто из них не знал. Лорд был слишком высокомерен, чтобы интересоваться магией домовиков. А чистокровные… они считают эльфов мебелью. Им даже в голову не приходило, что хозяин может тайно открыть дверь. — Драко помолчал, глядя в пустой стакан. — Я знал это. Я изучил эту тему после твоего дурацкого проекта по защите домовиков.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Ты изучал магию домовиков из-за меня?

— Не из-за тебя, — буркнул Драко, и я увидела, как он покраснел. Или это огневиски? Не важно.

— Спасибо, — тихо сказала я, и эти два слова значили гораздо больше, чем могли вместить.

— Не благодари. Я не ради тебя.

Но его голос прозвучал не так убедительно, как ему, наверное, хотелось бы.

--

Я подлила себе ещё немного огневиски. Жидкость обожгла горло, разливаясь теплом по груди. За окнами шумел ветер, и где-то в замке хлопнула дверь.

— Я тоже не сплю из-за кошмаров, — призналась я, глядя в стакан. — Про родителей. Я стёрла им память. Отправила в Австралию. И теперь не могу вернуть. Ничего не работает.

— Расскажи, — неожиданно мягко сказал Драко. В его голосе не было обычной колкости, только тихая усталость.

И я рассказала. Про пустые глаза мамы, которая вежливо улыбалась незнакомке. Про свадебное фото папы, на котором он смотрел на чужую женщину. Про библиотеку, в которой я ищу ответ и не нахожу. Про ночи, когда я просыпаюсь в слезах.

Драко слушал молча. Он не перебивал, не задавал вопросов. Просто сидел напротив и смотрел, и в этой тишине было что-то почти родное.

— Мою мать наказали, — сказал он, когда я закончила. — Три года домашнего ареста в Мэноре. Она не может покинуть замок. И не может пользоваться магией.

Я подняла голову.

— Она помогала Волан-де-Морту. По приказу отца, но помогала. Её не посадили в Азкабан — благодаря тому, что она солгала Волан-де-Морту в лесу. Сказала, что Гарри мёртв. Это спасло её от тюрьмы. — Он помолчал. — Но наказание осталось. Три года взаперти. Без права выйти за ворота. Без палочки.

— Она совсем одна?

— Нет. Я прихожу, когда могу. Она гуляет по замку — это не запрещено. Но за стенами Мэнора — ни шагу.

Мы замолчали. Где-то на верхних этажах ухнула сова.

— Твой отец, — начала я. — Ты говорил, она его боялась. Почему?

Драко долго молчал. Я видела, как он борется с собой — хочет сказать, но не может.

— Потому что он был жестоким, — сказал он наконец, и его голос стал тихим, почти неразличимым. — Не со мной — с ней. Я не знаю всех подробностей. Знаю только, что она плакала по ночам, когда думала, что я сплю. А днём улыбалась и подавала ему чай.

Я закрыла глаза. В груди сжалось что-то тяжёлое, почти болезненное.

— Война сломала всех.

— Всех, кто остался, — поправил он.

Огневиски кончился. Мы сидели в темноте, только палочка горела слабым светом, отбрасывая тени на стеллажи.

— Не хочу идти в спальню, — сказала я.

— Не хочу оставаться один, — сказал он, и в его голосе слышалась такая тоска, что у меня защемило сердце.

Я положила голову на сложенные руки. Он опустил голову на раскрытую книгу.

— Побудем здесь? — спросила я сквозь сон, чувствуя, как сон окутывает меня.

— Побудем, — ответил он, и это слово прозвучало как обещание.

--

Утро пришло громко.

Мадам Пинс отодвинула шторы с таким треском, что я подскочила на месте, чуть не упав со стула. Свет ударил в глаза, и я зажмурилась.

— Мисс Грейнджер! — голос мадам Пинс был ледяным, и я никогда не слышала в нём такой стали. — Мистер Малфой! Я не ожидала увидеть вас в библиотеке в таком… состоянии.

— Мы просто… — начала я, чувствуя, как краска заливает лицо.

— Не важно. Убирайтесь оба.

Мы молча собрались. Драко спрятал пустую бутылку в сумку, и я заметила, как дрожат его пальцы. В коридоре мы остановились, глядя друг на друга.

— Ты ничего не помнишь? — тихо спросила я.

— Да, — быстро кивнул он, и в его глазах мелькнула надежда, что я подыграю.

— И я ничего не помню, — сказала я мягко.

Он развернулся и пошёл в спальни Слизерина, не оглядываясь. Я — к гриффиндорской башне, чувствуя, как в груди бьётся сердце.

--

Гарри ждал меня у входа.

Он стоял у портрета Полной Дамы, скрестив руки на груди, и я сразу поняла — он ждал давно.

— Где ты была? — спросил он, и в его голосе слышалось напряжение.

— В библиотеке.

— Всю ночь?

Я промолчала.

— Гермиона, я видел, откуда ты идёшь. И с кем.

— Ты следишь за мной?

— Я беспокоюсь за тебя! — в его голосе прорвалось то, что он сдерживал так долго. — Ты не спала, пропала на всю ночь, а возвращаешься с Малфоем.

— Он не враг, Гарри.

— Я знаю. Он мог выдать меня Беллатрисе в Мэноре — не выдал. Он мог убить Дамблдора — и не смог. Я это помню. — Гарри помолчал, и я увидела, как он сжал челюсть. — Но это не значит, что я должен спокойно смотреть, как ты проводишь с ним ночи.

— Мы разговаривали.

— Пили огневиски, судя по запаху.

Я не нашлась, что ответить. Он был прав, и это делало всё только хуже.

Гарри вздохнул. Его плечи опустились, и он вдруг стал выглядеть старше своих лет.

— Я не запрещаю тебе. Я просто… боюсь за тебя. Ты стала другой. Более замкнутой.

— Ты уже помогаешь, — тихо сказала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Тем, что ты здесь.

Он обнял меня. Крепко, по-родному.

— Просто будь осторожна. И, пожалуйста, приходи в спальню.

— Обещаю.

Я рухнула на кровать, не раздеваясь. За окном светлело декабрьское утро, и первый снег падал на подоконник, тая на тёплом стекле.

В висках стучало. Но внутри было… легче.

Я рассказала. И меня услышали.