Запретное наследие Блэков (гет)

12 ноября 1994

Мириэль брела по коридорам Хогвартса, и каждый её шаг гулким эхом разносился в давящей тишине, которая, казалось, давила на плечи тяжелее, чем любой груз. О том, что это Хогвартс, говорили хорошо узнаваемые каменные стены с их вековой кладкой, высокие стрельчатые потолки, теряющиеся где-то в темноте, и знакомые повороты, которые она начала потихоньку запоминать за эти две недели. Вот только это был немного не тот Хогвартс. Совсем не тот.

Здесь не было ни души. Ни студентов, которые вечно опаздывали на занятия, громко топая и переругиваясь на ходу. Ни профессоров, которые грозились снять баллы за каждое чихание или неправильно произнесённое заклинание. Ни привидений, вечно ноющих о своей несчастной загробной жизни и пугающих первокурсников в полуночных коридорах. Даже Филч со своей противной кошкой куда-то исчез, а ведь казалось, что этот скрюченный старик умудряется находиться в трёх местах одновременно, скрипя своими старыми ботинками по каменным плитам. Тишина стояла такая, что Мириэль слышала собственное дыхание, и оно казалось слишком громким, почти неприличным в этом безмолвии, будто она нарушала какой-то древний, негласный закон.

Но не отсутствие людей пугало её больше всего, и не эта неестественная, давящая тишина, от которой закладывало уши.

От былого великолепного убранства школы не осталось ровным счётом ничего, словно кто-то огромной губкой стёр всё, что делало Хогвартс живым и дышащим. Там, где ещё недавно висели портреты великих колдунов и колдуний в тяжёлых золочёных рамах, теперь зияли пустые стены, и только тёмные прямоугольные пятна на выцветших обоях напоминали о том, что когда-то здесь что-то было. Вместо богатых гобеленов, изображавших сцены из истории магии — битвы, коронации, великие открытия — на стенах болтались ободранные тряпки, которые невозможно было узнать, и они тихо шуршали от малейшего сквозняка, пугая своей бесплотной вознёй. Окна в некоторых кабинетах были выбиты, и ледяной ночной ветер задувал внутрь, заставляя рваные шторы хлопать, как крылья раненых птиц, которые пробовали взлететь, но не могли. Книги в классах валялись на полу в полном беспорядке, страницы были вырваны и разбросаны, корешки сломаны, и казалось, что здесь давно никто не наводил порядок — десятки, а может и сотни лет.

Мириэль прошла мимо библиотеки, заглянула в пустую классную комнату, где когда-то проходили зелья, и вдруг заметила, что её ноги сами несут её к лестнице, ведущей в кабинет директора. Она не знала, зачем туда идёт, и не могла точно сказать как именно узнала, что идет именно туда. А еще не могла объяснить себе эту странную, почти болезненную тягу, но что-то внутри, какой-то древний, почти животный инстинкт подталкивал её вперёд, не давая остановиться, не давая повернуть назад и просто проснуться. Лестница скрипела под ногами, издавая жалобные, протяжные стоны, будто дерево устало держать на себе хоть какую-то тяжесть. Ощущать это было странно, ведь В Хогвартсе на ее памяти были каменные ступени. Перила были покрыты толстым слоем пыли, в которой оставались отпечатки её пальцев, и на стенах не было ни одного портрета — только пустые рамы криво висели на гвоздях, и в их тёмных стёклах отражалась её собственная испуганная фигура, искажённая и будто чужак.

Дверь в кабинет оказалась приоткрытой, и из узкой щели сочился тусклый, сероватый свет, не похожий на свечной или лунный — скорее, на свечение гнилушек в болоте. Мириэль толкнула дверь, и она с жалобным, противным скрипом отворилась, впуская её внутрь, и этот звук показался ей похожим на предсмертный хрип.

В кабинете директора было ещё темнее, чем в коридорах, хотя казалось, что темнее уже некуда. Единственный источник света — тусклое, мерцающее пятно на потолке, похожее на застывшую молнию или на трещину в небе, сквозь которую сочится что-то, чему не место в этом мире. Стол Дамблдора, тот самый массивный, резной стол, за которым директор любил принимать гостей и пить чай из тонких фарфоровых чашек, был перевёрнут и валялся на боку, его ножки торчали вверх, как лапы мёртвого животного. Стулья были разбросаны по всему кабинету, некоторые сломаны, некоторые просто валялись на боку, и никто не удосужился их поднять. Книжные шкафы, раньше заполненные древними томами в кожаных переплётах, стояли пустые, их дверцы были распахнуты, а стёкла в некоторых местах разбиты.

И посреди всего этого хаоса, в центре кабинета, будто специально освещённая тем самым тусклым светом с потолка, стояла девушка.

На вид ей было около тридцати, может быть, чуть больше, но трудно было сказать точно, потому что её лицо хранило следы такого количества боли и страданий, которые могли выпасть и на долю более старого человека. Её кудрявые волосы, когда-то, наверное, красивые и ухоженные, сейчас свисали тяжёлыми, грязными, спутанными прядями, которые почти полностью закрывали одну половину лица. Цвета их было невозможно разобрать в этом тусклом свете — кажется, тёмно-русые или каштановые, но, может быть, просто от пыли. Одета она была в какую-то рваную, бесформенную мантию чёрного цвета, которая, казалось, была сшита из лоскутов разных тканей, едва держалась на плечах и волочилась по полу, собирая пыль и вековую грязь.

Но самое страшное было не в её одежде и не в её запутанных волосах. Её лицо было всё в шрамах. Тонкие, белые линии пересекали кожу крест-накрест, сеткой покрывали щёки, лоб, подбородок, некоторые были свежими, розовыми, ещё не зажившими до конца, другие — старыми, затянувшимися, матово-белыми на бледной коже, но от этого не менее жуткими. Казалось, кто-то специально вырезал на её лице карту неизвестной страны, полной боли и отчаяния. Глаза — карие, глубокие, почти чёрные в полумраке, с длинными, густыми ресницами — смотрели прямо на Мириэль, и в них не было ни страха, ни боли, ни удивления. Только какая-то странная, почти пугающая спокойная уверенность, будто девушка ждала этого момента всю свою жизнь. И на лице застыла улыбка. Не добрая, не злая, не насмешливая, не радостная. Какая-то неправильная, будто девушка давно забыла, как улыбаться по-настоящему, как растягивать губы в искренней, живой улыбке, и теперь просто делала это по привычке, механически, от чего улыбка казалась чужой на её изуродованном лице.

Мириэль хотела отступить, выбежать вон, проснуться наконец, потому что это определённо был сон — слишком странный, слишком живой, слишком страшный, чтобы быть правдой. Но ноги не слушались, налились тяжестью, будто их приковали к каменному полу, и она застыла на месте, как вкопанная, не в силах сделать ни шага назад, ни шага вперёд.

— Наконец-то, — сказала девушка, и её голос звучал глухо, будто из-под воды, из глубокого колодца, из самой преисподней. — Всё начинается.

Это «наконец-то» повисло в воздухе, и Мириэль почувствовала, как от этого слова по спине побежали мурашки, а волосы на руках зашевелились. Девушка произнесла его с таким облегчением, с такой надеждой, будто ждала этого момента целую вечность, и теперь, когда он настал, она могла наконец выдохнуть.

Мириэль сглотнула, и комок в горле едва не задушил её. В горле пересохло, язык будто прилип к нёбу, и каждое слово давалось с трудом, будто она вытаскивала их из самой глубины.

— Кто вы? — спросила она, и голос её прозвучал хрипло, чуждо, будто не её.

Девушка рассмеялась. Тихий, сухой смех, похожий на треск старого пергамента, который пытаются развернуть после долгих лет забвения, или на шуршание осенних листьев под ногами. В этом смехе не было радости, не было веселья — только какая-то странная, почти болезненная ирония, будто девушка слышала этот вопрос миллион раз и каждый раз не могла на него ответить.

Она сделала шаг вперёд, и Мириэль заметила, как её босые ступни оставляют на пыльном полу чёткие, глубоки следы. От девушки пахло пылью, старой бумагой, вековой затхлостью и ещё чем-то неуловимо знакомым, от чего сердце забилось быстрее, а в груди разлился холод. Чем-то, что она не могла определить, но что заставляло каждую клеточку тела кричать об опасности.

— Скоро узнаешь, — сказала девушка, наклоняясь к самому уху Мириэль. Её дыхание было холодным, как зимний ветер, как дыхание самой смерти, и Мириэль почувствовала, как её щека покрывается инеем. — Скоро узнаешь, Мириэль. Всё. Каждую тайну. Каждую ложь, которую тебе говорили. Всю правду о том, кто ты есть на самом деле.

Мириэль попыталась отшатнуться, отдёрнуть голову, сделать хоть что-то, чтобы разорвать эту страшную близость, но не смогла. Её тело будто парализовало, и единственное, что она могла — это смотреть прямо перед собой, в тёмные стены кабинета, и чувствовать, как холодное дыхание девушки обжигает кожу.

— Кто вы? — повторила она, и на этот раз голос её дрожал, срывался, выдавая тот страх, который она так старательно скрывала всю свою жизнь. — Пожалуйста... скажите.

Девушка выпрямилась, и её улыбка стала шире, почти до ушей, и в этой улыбке Мириэль увидела что-то ещё — что-то тёплое, почти человеческое, почти нежное, что совершенно не вязалось ни с её изуродованным лицом, ни с её рваной мантией, ни с этим мёртвым Хогвартсом вокруг.

— Ты уже знаешь, — ответила она, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление или, может быть, на усталость. — Просто пока боишься себе признаться.

Она сделала шаг назад, потом ещё один, и тьма вокруг неё сгустилась, закручиваясь в спирали, клубясь, как живая, поглощая её фигуру, делая её силуэт всё более размытым, всё менее реальным.

— Спи, Мириэль, — донёсся уже издалека, из самой глубины этой тьмы, её голос. — Скоро ты проснёшься. И всё начнётся по-настоящему.

Тьма сомкнулась вокруг девушки, поглотила её целиком, и Мириэль осталась одна в пустом, мёртвом кабинете, и только холодное дыхание всё ещё чувствовалось на щеке.

А потом всё исчезло.

— Мириэль!

Чей-то голос пробивался сквозь плотную вату сна, настойчивый, встревоженный, не желающий ждать.

— Мириэль, проснись! Ты кричала во сне!

Мириэль открыла глаза.

Над ней, склонившись, стояла Гермиона, её волосы были растрёпаны, глаза широко раскрыты от беспокойства, а рука всё ещё лежала на плече Мириэль, будто она боялась, что та снова провалится в кошмар.

В комнате было тихо и тепло. За окном уже брезжил рассвет, и бледный, молочный свет пробивался сквозь щели в шторах, ложась на пол мягкими, расплывчатыми пятнами. Где-то в гостиной камин потрескивал дровами, и этот уютный, живой звук казался Мириэль самым прекрасным, что она слышала в своей жизни.

— Ты в порядке? — спросила Гермиона, и в её голосе было столько искренней тревоги, что Мириэль на секунду растерялась.

Она хотела сказать «да», хотела отмахнуться, сказать, что это просто дурной сон и не стоит беспокоиться. Но не смогла. Внутри всё дрожало, перед глазами до сих пор стояло лицо той девушки — шрамы, улыбка, тёмные глаза.

— Кошмар приснился, — выдавила она наконец, и голос прозвучал хрипло, будто она долго кричала.

Гермиона понимающе кивнула, поправила одеяло и села на край кровати.

— Хочешь, я посижу с тобой?

Мириэль покачала головой, но благодарно сжала её руку, прежде чем та успела встать. Где-то левее фыркнули две девушки. Обернувшись, Мириэль увидела еще двух своих соседок по комнате. Кажется она успела напугать не только Гермиону, но и их тоже. Но в отличие от Грейнджер, что смотрела на нее обеспокоенными глазами, те двое смотрели с неким скепсисом. Видимо решили, что придурялась, чтобы привлечь к себе внимание.

— Просто дай мне минуту, — в конце-концов тихо попросила Малфой. — Пожалуйста.

Гермиона кивнула, но не ушла. В любой другой день до приезда в Хогвартс Мириэль бы никого и близко не подпустила. Разве, что Аманду, которой разрешение не требовалось, ведь она была старостой. С Гермионой же было по-другому. Несмотря на то что та была не чистых кровей, Малфой чувствовала себя рядом с ней удивительно спокойно.

Она смотрела в потолок и прокручивала в голове сон. Каждую деталь. Каждое слово. Лицо той девушки, которое казалось таким знакомым и таким чужим одновременно.

«Ты уже знаешь», — сказала она.

Мириэль вынырнула из тяжёлых, остаточных мыслей о сне только когда Гермиона, уже полностью одетая и завязавшая галстук идеальным узлом, повернулась к ней и сказала, качнув головой:

— И всё-таки какая-то ты странная.

Мириэль с трудом сдержалась, чтобы не огрызнуться. Внутри всё клокотало от недавнего кошмара, от лица той девушки с шрамами, от её холодного дыхания и страшных слов, и этот безобидный комментарий Гермионы почему-то ударил по нервам, как пощёчина. Она хотела рявкнуть что-то резкое, грубое, обозвать Грейнджер не подобающим образом, но в последний момент прикусила язык, сжала челюсть и просто кивнула, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы не начинать утро со скандала. Малфой не очень-то хотела терять первого друга, если Грейнджер можно было назвать так.

— Вот и отлично, — улыбнулась Гермиона, пропустив её молчание мимо ушей или просто сделав вид, что ничего не заметила, и принялась расчёсывать свои непослушные, вечно путающиеся волосы, которые никак не хотели укладываться в причёску. — У тебя есть полчаса на то чтобы принять душ, а потом идём на завтрак. Нужно подбодрить Гарри.

Мириэль не стала спорить, хотя внутри так и чесалось сказать, что она сама прекрасно может решить, когда ей вставать, когда идти в душ, а когда спускаться в Большой зал, и что не нуждается в няньке, которая будет командовать каждым её шагом. Но она промолчала, потому что, с какой-то стороны, Грейнджер была права. Поттер действительно нуждался в поддержке.

Последние дни в Хогвартсе выдались не самыми спокойными. По всей школе разлетелись значки, которые наверняка были идеей Драко — его почерк чувствовался в каждой ехидной букве, в каждой насмешливой фразе. На одних было написано «Гарри Поттер — настоящий «чемпион»», и они горели зелёным, а другие, с надписью «Поттер — позор школы», вспыхивали красным, и каждый второй студент носил их с гордостью, поглядывая на Гарри с усмешкой. Мириэль сама не раз ловила на себе такие же взгляды — ведь она была сестрой Драко, и многие, видимо, считали, что она в этом участвует или хотя бы радуется травле Гарри.

К тому же, ссора с Роном не давала никому покоя. Рон, который раньше был неразлучен с Гарри и Гермионой, теперь сидел отдельно от них за завтраком, за обедом и за ужином, и свирепо поглядывал не только на Гарри, но и на Мириэль. В его взгляде было столько обиды и злости, будто она была причиной того, что друзья поссорились, будто это она заколдовала Кубок Огня, чтобы тот выплюнул имя Гарри, будто это она заставила Рона отвернуться от лучшего друга. Мириэль это было дико обидно, но она держала лицо и старалась не обращать внимания — не хватало ещё влезать в чужие разборки.

Гермиона, заметив, что Мириэль замешкалась с ответом, вздохнула и, отложив расчёску, подошла ближе.

— Знаю, что тебе тяжело, — сказала она тихо, и в её голосе не было обычной назидательности, только искреннее сочувствие. — И что ты не привыкла, чтобы кто-то о тебе заботился. Но мы здесь все немного чужие, и нам нужно держаться вместе. Если ты поступила к нам на факультет, то уже стала членом нашей семьи.

Мириэль сглотнула. Ей вдруг стало стыдно за свои мысли, за ту агрессию, которая кипела внутри и грозила выплеснуться на единственного человека, который пытался проявить к ней участие.

— Я в порядке, — сказала она глухо, не глядя на Гермиону. — Просто... сон был очень странный. Я не выспалась.

— На завтраке выпьешь кофе, — просто ответила Гермиона, не стала допытываться, и Мириэль была ей за это благодарна. — А потом, если захочешь, расскажешь. Не захочешь — не надо.

Она подошла к своей кровати, взяла сумку и направилась к выходу.

— Я подожду тебя в гостиной, — сказала она уже у двери. — Только не копайся слишком долго. Профессор Снейп опозданий не любит.

Мириэль кивнула, и Гермиона вышла, прикрыв за собой дверь. В комнате снова стало тихо и пусто, и Мириэль осталась одна со своими мыслями, которые снова потащили её в тот страшный кабинет, к той женщине с шрамами на лице.

«Всё начинается», — сказала она. И Мириэль не знала, что именно должно начаться, но почему-то боялась этого больше, чем любых других угроз. В какой-то момент она даже разозлилась, что женщина не дала более точных ответов. Как ей понять, что должно произойти. И вообще стоило ли верить в подобные сны?

Опомнившись, что сидит и ничего не делает, Мириэль наскоро приняла душ, стараясь не думать о сне, не прокручивать в голове лицо той женщины с шрамами, не вспоминать её холодное дыхание и страшные слова. Горячая вода хоть немного успокаивала, смывала липкий страх, который до сих пор сидел под кожей, но полностью избавиться от него не получалось. Она стояла под струями дольше, чем планировала, уставившись в белую кафельную стену, и чувствовала, как время утекает сквозь пальцы, но не могла заставить себя выключить воду и вернуться в реальность.

Когда пар в душевой кабинке стал почти непроглядным, Мириэль всё-таки выключила кран, вытерлась насухо и, замотав голову полотенцем, вышла в спальню. Комната уже успела наполниться утренним светом, серым и бледным, пробивающимся сквозь тяжёлые шторы, в воздухе пахло деревом, старыми книгами и ещё чем-то едва уловимым, чем пахнут старые замки.

Она подошла к зеркалу, висевшему над туалетным столиком, и сняла полотенце с головы. На неё смотрела привычная девушка с бледным, заспанным лицом, с тёмными кругами под глазами после бессонной ночи и с густой копной мокрых, тяжёлых кудрей, которые уже начинали завиваться, подсыхая на воздухе. Мириэль вздохнула, открыла ящик столика и достала маленькую стеклянную баночку с выпрямляющим бальзамом.

Это было её маленькое утреннее проклятие, ритуал, который она ненавидела всей душой, но который повторяла каждое утро, потому что так требовал Люциус. В семье Малфоев у всех были прямые, гладкие, блестящие волосы — холодные и правильные, как и всё в этом семействе. У Нарциссы — белокурая, идеально уложенная волосок к волоску. У Люциуса — длинные, серебристые, всегда безупречные. У Драко — такие же, аккуратно зачёсанные назад, открывающие высокий лоб.

А она была кудрявой. С самого детства эти непослушные, вечно путающиеся, торчащие во все стороны кудри доставляли ей столько хлопот, что хватило бы на десятерых. Но дело было даже не в хлопотах. Люциус, глядя на неё с неизменным холодным разочарованием, часто повторял, что она должна хотя бы внешне соответствовать семье, что её кудри кричат о её чужеродности громче любых слов, что Малфои не носят такие дикие, неуправляемые гривы. Несколько раз, в детстве, она слышала, как он говорил Нарциссе: «Если она не может быть настоящей Малфой, пусть хотя бы выглядит как одна из нас».

И Мириэль подчинялась.

Она нанесла бальзам на влажные волосы, пальцами тщательно распределяя его по длине, от корней до самых кончиков. В воздухе запахло чем-то химическим, чуть сладковатым, и этот запах почему-то всегда напоминал ей о холодных стенах Малфой-мэнора, о длинных коридорах, где её шаги терялись в тишине, о бесконечных обедах, где она боялась сказать лишнее слово. Она терпеливо ждала несколько минут, чтобы состав впитался, и только потом взяла расчёску и начала медленно, прядь за прядью, расчёсывать волосы, вытягивая их, разглаживая тугие завитки.

Мокрые волосы всегда слушались лучше. Они послушно выпрямлялись под расчёской, из тяжёлых мокрых колечек превращались в гладкие прямые пряди, и Мириэль смотрела в зеркало и с каждым движением расчёски всё меньше узнавала себя. Из отражения на неё смотрела бледная девушка с тёмными, неестественно прямыми волосами, которые безжизненной массой падали на плечи, и в её лице не было ничего, кроме усталости.

Она ненавидела этот момент. Ненавидела, как исчезают кудри, которые она на самом деле любила — видимо, во вред себе, назло Люциусу и всем Малфоям. Иногда, оставшись одна, она долго разглядывала старые детские фотографии, на которых была ещё маленькой и по-настоящему счастливой, и везде её волосы торчали в разные стороны непослушной шапкой кудрей, и это казалось единственным настоящим в её облике, единственным, чего её не коснулись чужие правила.

Но сейчас она послушно выпрямила каждый завиток, каждый упрямый усик, и теперь её волосы висели прямыми, блестящими, чуть влажными прядями, делая её похожей на всех остальных Малфоев.

Она убрала баночку обратно в ящик, поймала своё отражение в зеркале и едва заметно поморщилась. Идеальные Малфои с идеальными прямыми волосами. Она ненавидела эту маску, но снимать её было нельзя. Не здесь. Не сейчас. Когда-нибудь, но точно не сейчас.

Наскоро расчесав почти высохшие волосы, Мириэль заплела их в привычную косу — аккуратную, строгую, не оставляющую ни единого шанса своевольным завиткам вырваться наружу. Потом надела школьную мантию, поправила галстук, проверила, выключила ли свет в ванной, и, накинув сумку на плечо, вышла из спальни.

В гостиной её уже ждала Гермиона, которая сидела в одном из кресел с книгой в руках и даже не подняла головы, когда Мириэль появилась.

— Ну наконец-то, — сказала она, закрывая книгу и поднимаясь. — Я уж думала, ты решила проспать весь день.

— Не дождёшься, — буркнула Мириэль, хотя в её голосе не было злости, только привычная усталость.

Когда она спустилась в Большой зал вместе с Гермионой, Гарри уже сидел на своём обычном месте, и вид у него был такой, будто он вообще не ложился. Под глазами залегли глубокие тёмные круги, плечи были напряжены, а пальцы нервно теребили край скатерти, отрывая маленькие ниточки. Он коротко кивнул Гермионе, потом перевёл взгляд на Мириэль и задержал его чуть дольше обычного, внимательно разглядывая её лицо. Она сидела тихая, почти не прикасалась к еде, даже не пыталась огрызаться на чьи-то косые взгляды, которые наверняка ловила краем глаза, и Гарри, видимо, заметил, что с ней что-то не так. Но он не стал спрашивать при всех, только нахмурился и, судя по всему, отложил этот разговор на потом, когда они останутся вдвоём, без лишних ушей.

Завтрак закончился довольно быстро и студенты четвертого курса отправились на зельеварение. Подземелья Хогвартса встретили Мириэль привычным холодом, который пробирал до костей и, казалось, въелся в каменные стены настолько глубоко, что его не могли выветрить даже самые жаркие летние дни. Сырой, тяжёлый воздух пах плесенью, старыми камнями и чем-то кислым — остатками вчерашних зелий, которые никто не удосужился толком проветрить. Мириэль спускалась по узкой винтовой лестнице медленно, не глядя по сторонам, и в ушах у неё до сих пор звучали слова той женщины из сна — «скоро ты узнаешь, скоро всё начнётся», — и от этого пульсирующего, навязчивого шёпота хотелось заткнуть уши и закричать.

В отличие от светлых, просторных классов Шармбатона, здешняя лаборатория напоминала скорее склеп. Низкий потолок нависал над головами тяжёлыми каменными сводами, и казалось, что он давит на плечи, заставляя сутулиться и говорить шёпотом. Вдоль стен тянулись длинные столы из тёмного, отполированного до блеска дерева, на которых располагались медные котлы разного калибра — от маленьких, для индивидуальных заварок, до огромных, в которых, наверное, можно было сварить зелье на целую больницу. На полках позади преподавательского стола теснились заспиртованные твари в стеклянных банках — бледные, пугающие, они плавали в мутной жидкости, и их мёртвые глаза, казалось, следили за каждым движением студентов.

Мириэль заняла своё место между Гермионой и каким-то угрюмым парнем из Слизерина, который даже не поднял головы, когда она села рядом. Она принялась выкладывать на стол ингредиенты, которые понадобятся для зелья от простуды, но мысли её были далеко, всё ещё там, в том страшном кабинете с той страшной женщиной. Пальцы двигались на автомате, совершенно не слушаясь, и она даже не заметила, как вместо корня мандрагоры, который следовало мелко нарезать, схватила баночку с дроблёными костями какого-то мелкого зверька, маркированную черепом и скрещёнными костями.

— Мириэль, — прошептала Гермиона, и в её голосе слышалось что-то среднее между беспокойством и лёгким ужасом. — Это не тот ингредиент.

Мириэль только отмахнулась, не слушая, и щедрой рукой высыпала кости в котел, где уже нагревалась основа. Жидкость, которая до этого имела приятный золотистый оттенок и пахла травяным настоем, в ту же секунду потемнела, пошла пузырями, и над котлом поднялся густой, едкий дым, от которого защипало глаза. Мириэль закашлялась, замахала на дым рукой, но стало только хуже — дым заполнил пространство вокруг неё, и сосед по парте закашлялся следом, метнув в её сторону раздражённый взгляд.

Она попыталась исправить ошибку, лихорадочно зашелестела страницами учебника, но вместо того чтобы добавить успокаивающие ингредиенты, вылила в котел полную мензурку настойки полыни, после чего зелье окончательно потеряло всякую надежду на спасение. Жидкость приобрела мерзкий синий оттенок, напоминающий цвет чернил, и от неё воняло так, будто в котле сварили тухлые яйца с серой.

— Мисс Малфой.

Голос Снейпа раздался прямо над ухом, хотя Мириэль не слышала ни шагов, ни шороха мантии. Он обладал этой жуткой способностью материализовываться из ниоткуда, и от этого его появление всегда вызывало у студентов нервную дрожь. В этот раз её бросило в жар, и она медленно, как приговорённый, подняла голову.

Он стоял всего в двух шагах, заложив руки за спину, и смотрел на её котёл сверху вниз с таким выражением, будто перед ним была не ошибка студентки, а личное оскорбление. Его чёрные глаза скользнули по мутной синей жиже, по разбросанным вокруг ингредиентам, по её дрожащим рукам, и на тонких губах застыла знакомая, ледяная усмешка, не предвещающая ничего хорошего.

— Я ожидал от вас большего, — произнёс он, и голос его, тихий и тягучий, разносился по всей лаборатории, заставляя студентов замирать и прислушиваться. — Учитывая ваше воспитание в доме Малфоев и обучение в Шармбатоне, где, как мне говорили, зелья преподают на достойном уровне, я полагал, что вы способны хотя бы правильно заварить простейшее зелье от простуды, не превращая его в яд. Очевидно, я переоценил ваши способности.

Мириэль сжала зубы так сильно, что заныли челюсти, и уставилась в свой котёл, потому что знала — если поднимет глаза, то не сдержится и скажет что-то, о чём потом будет жалеть. Внутри всё кипело, злость поднималась из живота к горлу, горячая и липкая, и она уже открыла рот, чтобы ответить, хотя гдето в глубине души понимала, что это глупо и только усугубит ситуацию.

— Если бы вы изволили объяснять тему, а не просто писать рецепт на доске и надеяться, что мы сами сможем разобраться в тонкостях приготовления, возможно, ошибок было бы меньше, — выпалила она, и каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду.

На секунду ей показалось, что в классе перестали дышать. Даже шипение котлов, которое до этого было единственным звуком, нарушающим тишину, теперь казалось неестественно громким. Снейп медленно, очень медленно повернулся к ней, и его чёрные глаза впились в её лицо, сканируя каждую черту, каждую эмоцию, каждую трещинку в её самообладании.

— Узнаю породу, — сказал он тихо, почти ласково, и от этой ласковости Мириэль стало по-настоящему страшно. — Та же гордость, та же неспособность признавать свои ошибки, та же безрассудная дерзость, которая когда-то привела вашего отца к печальному концу. Вы точная копия его, мисс Малфой.

Он сделал паузу, давая ей осознать сказанное, и Мириэль почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Могу вам сказать честно, — продолжил он, и в его голосе появились нотки почти искреннего сочувствия, от которого становилось ещё хуже, чем от обычной издёвки, — ваше появление в Хогвартсе было ошибкой. И чем скорее вы это поймёте, тем лучше будет для всех.

Он отвернулся и направился к другому котлу, оставив Мириэль сидеть с горящими щеками и трясущимися руками, чувствуя на себе сочувственные взгляды однокурсников, которые были страшнее любых насмешек.

После зельеварения Мириэль поднималась в башню Сивиллы Трелони на ватных ногах, и каждый шаг давался ей с трудом, будто она шла не по каменным ступеням, а по зыбучим пескам, которые тянули её вниз, в темноту. Коридоры на верхних этажах были тихими и пустыми — сюда редко заглядывали студенты, считая прорицания несерьёзным предметом, и от этой тишины становилось только тревожнее.

Внутри башни пахло так же, как всегда — ладаном, старыми шторами, пыльными коврами и ещё чем-то сладковатым, приторным, похожим на запах цветов, которые слишком долго стояли в воде и начали гнить. Этот запах всегда действовал Мириэль на нервы, но сегодня она почувствовала тошноту, едва переступив порог. Она села на своё место, тихонько кивнув Гарри. Тот едва заметно удивился, ведь раньше она сидела позади него.

Трелони, как всегда, сидела в своём массивном резном кресле, напоминающем трон, закутанная в бесчисленные шали и шарфы, которые делали её похожей на клубок ярких ниток. Её огромные очки блестели в свете свечей, и она смотрела поверх них на входящих студентов с выражением, которое должно было казаться загадочным, но на самом деле было просто усталым.

— Сегодня, мои дорогие, — начала она, когда все расселись, и её голос звучал мечтательно, будто она разговаривала сама с собой, — мы продолжим изучать природу сновидений. Сны — это окна в душу, дети мои. Через них с нами говорят те, кто давно ушёл, и те, кто ещё не родился. Через них с нами говорит сама судьба.

Она поднялась с кресла и принялась расхаживать между рядами, заглядывая в раскрытые тетради студентам через плечо, иногда хмыкая, иногда качая головой, иногда останавливаясь слишком долго, заставляя нервничать.

Трелони остановилась рядом с Мириэль, и её тень упала на раскрытый дневник, заслоняя ровные строчки мелкого, аккуратного почерка.

— Покажите мне ваши записи, дорогая, — попросила она, и Мириэль, не спрашивая зачем, протянула тетрадь.

Трелони принялась листать страницы, и её лицо, обычно отстранённое и безразличное, постепенно менялось. Брови поползли вверх, губы сжались, а на щеках проступил слабый румянец, которого Мириэль никогда на ней не замечала. Она переворачивала страницу за страницей, и в какой-то момент её пальцы, украшенные кольцами, задрожали.

— Тяжёлое будущее ждёт вас, дитя моё, — сказала она, и её голос потерял привычную мечтательность, став глухим и низким. — Очень тяжёлое. Тени вьются вокруг вас, запутываются в вашей судьбе, и я боюсь, что вы не готовы к тому, что приближается. Ваши сны — не просто сны. Это предупреждения. И они будут становиться только страшнее.

Она закрыла тетрадь, но не вернула её, а прижала к груди, и Мириэль показалось, что она боится выпустить её из рук, будто страницы могли убежать.

А потом Трелони сделала то, чего Мириэль никак не ожидала. Она протянула свою сухую, холодную руку и схватила Мириэль за запястье с такой силой, что кости хрустнули. Её пальцы были ледяными, и их прикосновение напоминало прикосновение скелета.

— Что вы... — начала Мириэль, но договорить не успела.

Глаза Трелони закатились, и стали видны только белки, а тело её вытянулось и замерло, будто она превратилась в статую. В классе воцарилась тишина, студенты замерли, не зная, что делать, а Гарри схватил Мириэль за плечо, пытаясь отстранить, но профессор держала железной хваткой.

Когда Трелони заговорила, её голос звучал совершенно иначе. Он был низким, вибрирующим, будто исходил не из человеческого горла, а из глубины колодца, из самой земли.

— Ты ничего не знаешь о себе, Мириэль, — произнесла она, и каждое слово падало в тишину, тяжёлое и неотвратимое. — Всё, что ты слышала о своей семье, о своём прошлом, о том, кто ты есть — ложь. Ложь, выдуманная чужими людьми, которые боялись правды. Правду тебе откроет тот, кто дал тебе жизнь. Родной отец. Ты встретишься с ним через несколько месяцев, и он расскажет тебе всё, что скрывали годами. Он ждёт тебя. Он всегда ждал. Не бойся его. Он не тот, кем его считают.

Голос Трелони сорвался, превратился в шипение, и она отпустила запястье Мириэль. Её тело обмякло, она пошатнулась и схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Её глаза снова стали нормальными — большими, чуть безумными, но совершенно обычными. Она моргнула, оглядела класс, будто не понимала, где находится, и почему все на неё смотрят.

— Что... — пробормотала она, поправляя очки дрожащими руками. — Что-то случилось, мои дорогие?

Никто не ответил. Студенты смотрели на неё с ужасом, а некоторые — с недоверием, шептались, переглядывались. Гарри, который до этого держал Мириэль за плечо отошел и сел на место.

Трелони, будто не замечая всеобщего напряжения, вернула Мириэль дневник, спокойно улыбнулась и сказала:

— Продолжайте вести записи, моя дорогая. Сны — это ключ к тому, что скрыто. Возможно, скоро вы поймёте, что они вам говорят.

Мириэль взяла тетрадь дрожащими руками, поднялась из-за стола и вышла в коридор, не слушая, говорит ли ей кто-то вслед. Она шла, не разбирая дороги, и в голове у неё звучал только этот страшный, чужой голос, произносящий слова, которые переворачивали всё, что она знала о себе.

«Правду откроет тебе родной отец. Ты встретишься с ним через несколько месяцев».

Она думала об этих словах и чувствовала, как внутри растёт что-то огромное, липкое, невыносимое, похожее на надежду, которую она боялась впустить.

Они вышли из башни Трелони, и Мириэль почти бегом спускалась по винтовой лестнице, не обращая внимания на то, что Гарри едва поспевал за ней, цепляясь за перила и перепрыгивая через ступеньки. Её дыхание было сбивчивым, и она сжимала тетрадь с дневником снов так сильно, что костяшки пальцев побелели, а острые углы впивались в ладонь, причиняя тупую, но приятную боль, которая хоть немного отвлекала от того, что творилось у неё внутри.

— Мириэль, стой! — окликнул её Гарри, когда они наконец выбежали в пустой коридор на третьем этаже, где не было ни души, только портреты во все глаза смотрели на них, приоткрыв рты, да факелы трещали на стенах, отбрасывая длинные пляшущие тени. — Подожди!

Она остановилась, упёршись руками в стену, и тяжело дышала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и каждый удар отдаётся в висках. Гарри подошёл ближе, тоже тяжело дыша после бега, и встал рядом, заглядывая ей в лицо.

— Что сегодня с тобой происходит? — спросил он, и в его голосе не было обычной колкости, только искреннее, тёплое беспокойство, которое почему-то злило Мириэль сильнее, чем любые насмешки. — Ты сама не своя. Я заметил ещё за завтраком, на зельях ты наговорила Снейпу лишнего, а теперь эта сцена с Трелони. Она тебя напугала? Её предсказания? Это всё ерунда, она постоянно такое говорит, не стоит принимать близко к сердцу. Мне на третьем курсе она вообще сказала, что я погибну от Грима, а на самом деле это оказался С... Ладно, не важно. Просто не бери в голову, хорошо?

Мириэль покачала головой, не оборачиваясь, и упёрлась лбом в холодную каменную стену. Прохлада приятно обожгла кожу, немного успокаивая, но мысли продолжали метаться, как птицы в клетке, и никак не хотели собираться в стройные ряды.

— Дело не в Трелони, — сказала она глухо, и голос прозвучал хрипло, будто она долго кричала или не пила воду несколько дней. — И не в Снейпе, хотя он тоже хорош. Дело в том, что мне приснился очень странный сон. Кошмар. Я не хочу вдаваться в подробности, ладно?

— Но если тебе нужно выговориться... — начал Гарри, делая шаг ближе, и его голос был настолько мягким, что у Мириэль внутри всё сжалось от неожиданной, неуместной благодарности.

— Не нужно, — резко оборвала она, оттолкнувшись от стены и поворачиваясь к нему лицом. — Я не хочу об этом говорить. Не сейчас. Может быть, никогда. Просто оставь эту тему, хорошо?

Гарри поджал губы, но не стал настаивать. Он прислонился к противоположной стене, скрестил руки на груди и принялся смотреть в пол, на каменные плиты, покрытые тонким слоем пыли и мусора. В коридоре повисла тишина, неловкая и тяжёлая, будто между ними выросла невидимая стена, которую ни тот, ни другой не знали, как разрушить.

Мириэль вздохнула, провела рукой по косе, проверяя, не выбились ли непослушные волоски, и сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, без тени дрожи:

— Тебе пора готовиться к первому испытанию. Осталось всего несколько дней, ты сам говорил. Не трать время на меня и мои проблемы.

Гарри дёрнул головой, и его лицо мгновенно изменилось — расслабленное беспокойство сменилось напряжением, а в глазах вспыхнула знакомая, почти болезненная искра раздражения.

— Как я могу готовиться, если я даже не знаю, какое будет испытание? — огрызнулся он, и голос его прозвучал резче, чем он, наверное, хотел. — Никто мне ничего не говорит. Дамблдор молчит, остальные профессора делают вид, что ничего не происходит, а все вокруг только и делают, что пялятся на меня и носят эти дурацкие значки. Я даже не знаю, с чего начать!

— Хватит, — холодно сказала Мириэль, и её голос вдруг стал таким ледяным, что Гарри замолчал на полуслове, уставившись на неё с недоумением. — Я не Рон, чтобы ты срывал на мне своё раздражение. И не Гермиона, чтобы терпеть твои выпады. Ты сам предложил поговорить, сам начал этот разговор, и теперь ты на меня кричишь за то, что я пытаюсь помочь. Знаешь что? Иди готовься сам. Или не готовься. Мне всё равно.

Она развернулась и пошла прочь, чеканя шаг, и её мантия хлестала по ногам, как крыло раненой птицы. Гарри остался стоять у стены, ошарашенный и растерянный, и смотрел ей вслед, не зная, что делать. Его губы шевелились, будто он пытался что-то сказать, но слова не шли, застревали в горле колючим комком.

Он постоял так несколько секунд, а потом сорвался с места и побежал догонять.

— Мириэль! — крикнул он, и эхо разнесло его голос по пустому коридору. — Подожди! Я не хотел... Я не должен был...

Она не останавливалась, и он догнал её уже у поворота, схватил за локоть, но тут же отдёрнул руку, будто обжёгся, и пошёл рядом, глядя куда-то в пол.

— Извини, — сказал он тихо, и в его голосе было столько искреннего сожаления, что Мириэль невольно замедлила шаг. — Ты права. Я не должен был срываться. Просто... всё это навалилось, и я не знаю, куда бежать. Рон отвернулся, Гермиона пытается помочь, но она не понимает, а ты... Ты единственная, кто, кажется, понимает, каково это. Когда на тебя все смотрят и ждут, что ты ошибёшься.

Мириэль остановилась, и он остановился следом, стоя в шаге позади, не решаясь подойти ближе.

— Слушай, Мириэль, — сказал он, и его голос вдруг стал твёрдым и решительным, будто он принял какое-то важное решение. — Давай станем друзьями?

Она обернулась и посмотрела на него долгим, испытующим взглядом, пытаясь понять, не шутит ли он. Но его лицо было серьёзным, даже слишком серьёзным для мальчишки, который и сам не знал, что его ждёт через несколько дней.

— Зачем? — спросила она, и в её голосе не было вызова, только искреннее, глупое недоумение, потому что никто никогда не предлагал ей дружбы просто так, по доброй воле. — У тебя есть Гермиона. Рон, может быть, одумается, и вы помиритесь.

Гарри пожал плечами и чуть заметно улыбнулся, но улыбка вышла грустной, и он сразу опустил глаза, разглядывая носки своих ботинок.

— Просто мне кажется, что нам обоим нужен друг, — сказал он. — Который понимает, каково это — когда весь мир настроен против тебя, когда ты ничего не можешь сделать правильно, и когда тебя боятся или ненавидят просто за то, кем ты родился. Я думал... я надеялся, что ты можешь меня понять.

Мириэль молчала несколько секунд, и в этой тишине было слышно, как где-то далеко хлопнула дверь и послышались голоса — кто-то из студентов возвращался в классы после обеда.

— Хорошо, — сказала она наконец, и её голос прозвучал мягче, чем она ожидала. — Давай попробуем. Но если ты меня подведёшь или снова сорвёшься на мне из-за своей злости, я найду способ тебя проклясть. У меня есть связи с Малфоями, в конце концов.

Она не улыбнулась, но в уголках её глаз заплясали смешливые искорки, и Гарри заметил это и неожиданно легко, по-мальчишески, рассмеялся.

— Договорились, — сказал он, протягивая ей руку, и Мириэль пожала её, чувствуя, как в груди разливается странное, почти забытое тепло.

Они пошли дальше по коридору, не глядя друг на друга, но шагая в ногу, и в тишине, повисшей между ними, не было ни капли неловкости. Только усталость, только понимание и что-то ещё, что нельзя было назвать словами, но что грело лучше, чем камин в холодную зимнюю ночь.

У лестницы, ведущей в гостиную Гриффиндора, они разошлись в разные стороны, и Мириэль, уже сделав несколько шагов, обернулась и тихо сказала:

— Гарри.

Он обернулся.

— Ты справишься с этим испытанием, — сказала она, и её голос звучал так уверенно, будто она видела будущее. — Я не знаю, что там будет, но я знаю, что ты сильнее, чем думаешь. Иначе ты бы не выжил тогда, тринадцать лет назад.

Гарри улыбнулся, широко и светло, и в его глазах мелькнула благодарность, которую он не высказал словами.

— Спасибо, — сказал он, и это короткое слово вместило в себя всё, что он хотел сказать, но не мог.

Мириэль кивнула, отвернулась и пошла в гостиную, чувствуя, как внутри неё что-то медленно, но верно меняется, как после долгой зимы начинает таять лёд, и становится теплее, и светлее, и, кажется, появляется надежда.