Зеленые деятели (джен)

После вчерашнего тело работало через силу. Каждое движение — вдох, шаг, поворот головы — отдавалось тупой, ноющей болью, которая сидела где-то глубоко, под рёбрами, и не проходила даже когда он замирал. Алексей привык. Он научился отключать боль, как отключают звук — просто переводить внимание на что-то другое. На книгу. На мысли. На план.

Сегодня он проснулся на теплотрассе от того, что замёрз. Октябрь выжимал последнее тепло из земли, и даже трубы, которые обычно грели, сегодня были холодными — где-то наверху их, наверное, отключили на профилактику. Алексей посидел, растирая ладони, потом встал, размял шею — хрустнуло, но не сломалась — и пошёл умываться к колонке во дворе.

В зеркале над раковиной — треснутом, мутном — отразился кто-то чужой. Очки треснули ещё вчера, и теперь мир распадался на две половинки: левая — чистая, правая — в паутине. Под глазом — синяк, губа разбита, на скуле — ссадина.

Красавец. Прямо с обложки журнала «Школьный ад».

Он умылся, пригладил волосы, надел чистую рубашку. Галстук завязал узлом — небрежно, но так, чтобы выглядело как форма, а не как попытка казаться лучше. Рюкзак — на плечо. Книга — на грудь, в специальный карман, который он сам пришил неделю назад, когда понял, что рюкзак могут отобрать.

Сегодня я не принесу книгу. Сегодня я не извинюсь. Сегодня они меня прибьют.

Он вышел из подвала и пошёл в школу.

В школе было тихо. Слишком тихо.

Обычно в коридорах орали, бегали, хлопали дверями — обычная школьная суета. Сегодня голоса звучали приглушённо, как будто все чего-то ждали. Или кого-то.

Алексей прошёл мимо стенда с объявлениями, мимо столовой, мимо кабинета завуча. У двери в класс стояла Марья Павловна, разговаривала с кем-то по телефону, увидела его — и отвернулась. Быстро. Как будто не хотела замечать.

Классика. Отвернулась, чтобы не видеть синяков. Чтобы потом сказать «я не замечала ничего». Чтобы совесть была чиста.

Он зашёл в класс. Сел на своё место — третья парта у окна, чтобы слева видеть дверь, справа — окно, на случай если придётся выпрыгивать.

Рядом — пусто. Соседний ряд — Ника. Она сидела, уткнувшись в телефон, но когда Алексей сел, подняла глаза на секунду. Потом снова в экран.

Не смотрит. Или делает вид. Или боится, что кто-то заметит её взгляд — и тогда она станет соучастницей.

Она уже соучастница. С того самого дня, как увидела первый удар и промолчала.

Уроки шли как обычно. Русский язык — Марья Павловна диктовала текст, старательно не глядя в сторону Алексея. Алгебра — Светлана Николаевна вызывала к доске, Алексей вышел, решил уравнение и сел обратно под сухим «хорошо, три». География — тётя с указкой, которая не помнила его имени и называла «мальчик в очках».

Никто не спросил про синяки. Никто не спросил про разбитую губу.

Я здесь невидимка. Мебель. Тень, которая ходит.

И это моя сила.

На четвёртой перемене он сидел в коридоре на подоконнике, читал книгу. Не ту, зелёную — ту он не вынимал на людях после того раза. Другую, серую, с оторванной обложкой, которую взял в школьной библиотеке и забыл вернуть. Толстый роман про войну, где все стреляли и умирали, а главный герой в конце всё равно проигрывал.

Хорошая книга. Простая. Смерть не выбирает, кто прав.

— Слышь, Зелёный.

Голос — не Влада. Не Данила. Чей-то другой, высокий, почти детский.

Алексей поднял голову.

Перед ним стоял парень из седьмого — или шестого? — класса. Маленький, щуплый, в очках (только оправа жёлтая, пластиковая, дешёвка). Глаза испуганные, руки трясутся.

— Чего тебе?

— Они тут, — парень кивнул в сторону лестницы. — Влад и Данил. Они сказали, чтобы ты после шестого урока вышел. На стадион.

Предупреждает. Кто он? Жертва? Свидетель? Или просто посыльный, который боится сказать «нет»?

— Спасибо, — сказал Алексей. — А тебе зачем это?

Парень пожал плечами.

— Не знаю. Просто... ты же им нос сломал. Я бы так не смог.

И убежал.

Алексей посмотрел ему вслед. Маленький, щуплый, в жёлтых очках.

Таким же я был два года назад. Только у меня даже очки были дешёвые.

Сейчас — другие. Треснутые, но мои.

Он закрыл серую книгу, убрал в рюкзак.

Стадион. Открытое место. Там их будет видно со всех сторон. Но и меня — тоже. Значит, будут бить не прячась. Значит, им уже всё равно.

Ладно.

Шестой урок закончился. Алексей не собирался идти на стадион.

Он собрал вещи медленно, специально — чтобы все ушли. Влад и Данил, скорее всего, уже ждали внизу. Но он знал чёрный ход — через котельную, в подвал, оттуда на улицу, к забору, дыра в сетке, и на свободу.

Он уже взялся за ручку двери, когда услышал шаги.

— Не надо.

Марина Сергеевна стояла в дверях. Лицо бледное, губы сжаты.

— Не ходи туда, — сказала она.

— Куда?

— На чёрный ход. Они там тоже. Данил догадался.

Откуда она знает? Следила? Спросила кого-то? Рисковала.

— Вам не стоит вмешиваться, — сказал Алексей.

— Я знаю. — Она вошла в класс, закрыла за собой дверь. — Но сегодня... сегодня я не могу молчать. Просто... посиди здесь. Полчаса. Я скажу, что ты у меня остался переписывать. Они уйдут.

Дважды за неделю. Марина Сергеевна предлагает полчаса. Это уже не случайность. Это система.

— Почему? — спросил Алексей.

— Что — почему?

— Почему вы помогаете? Вы же знаете, что ничего не изменится. Сегодня они уйдут — завтра вернутся.

Она помолчала. Потом села за учительский стол и уставилась в стену.

— Потому что я однажды уже не помогла, — сказала она тихо. — Три года назад. Тот мальчик, о котором я говорила... он просил меня остаться после уроков. А я сказала «нет, у меня дела». На следующий день его избили. Сильно. В больницу положили.

Она рассказывала это вчера. Но главное сказала только сейчас.

Вина. Она носила вину три года. И теперь пытается отдать долг через меня.

— Я не тот мальчик, — сказал Алексей.

— Знаю.

— И вам не станет легче, если вы поможете мне.

— Знаю.

Она подняла глаза. В них не было жалости. Была усталость и какая-то странная решимость.

— Но я хотя бы попробую. В отличие от некоторых.

Алексей сел обратно за парту. Достал книгу. Не зелёную — серую. Открыл на середине.

Три года вины. Это много. Она сделала хуже, чем Марья Павловна. Та хотя бы не притворяется. А Марина Сергеевна притворялась, что не видит. Теперь перестала.

Слабость? Или сила?

— Ладно, — сказал он. — Полчаса.

Она кивнула и уткнулась в тетради. Красная ручка заскрипела.

Алексей не читал. Он смотрел в окно. Там, на стадионе, темнели две фигуры. Влад и Данил. Ходили туда-сюда, ждали, курили. Через полчаса они уйдут. А завтра вернутся.

Это не победа. Это отсрочка.

Но он взял книгу и написал на первом свободном листе:

«Марина Сергеевна два раза оставила меня после уроков. Мотив: вина за прошлое. Результат: я жив. Это много или мало — не знаю. Но сегодня я не извинялся. Сегодня я не принёс книгу. Сегодня я выиграл ещё один день.

Завтра будет новый пиздец.

Но теперь я знаю: даже среди них есть те, кто помнит. Это ничего не меняет. Но приятно.»

Он закрыл книгу и положил в рюкзак.

Марина Сергеевна не подняла головы.

Через час он вышел через главный вход. Стадион был пуст. Только окурки на траве и две глубокие колеи — там, где Данил мерил шагами газон.

Алексей пошёл домой. Нет — на теплотрассу.

По дороге он зашёл в магазин, купил хлеба и две шоколадки — те, что подешевле. Продавщица посмотрела на его синяки, но ничего не сказала. Только сдачу отсчитала молча и положила в ладонь.

Мир полон людей, которые смотрят и молчат. Это уже не злит. Это просто факт.

На теплотрассе он развернул шоколадку, отломил половину и положил в рот. Сладко. Тепло. Почти как человеческое тепло.

Он достал зелёную книгу. Не для записей — для чтения. Открыл на середине, на той странице, где карандашом было выведено:

«Человек не боится боли. Человек боится, что боль не имеет смысла»

Смысл есть. Я терплю, чтобы они не росли. Чтобы не стали сильнее. Чтобы, когда придёт настоящий противник — они сломались.

Этот смысл — единственное, что держит меня на ногах.

Он доел шоколадку, закутался в куртку и закрыл глаза.

Завтра будет новый пиздец.

Но он справится.

Потому что у него есть зелёная книга.

Потому что он знает, какие люди всё же суки.

Потому что он — архитектор их падения.