Перфекционист (гет)

— Я же говорил, что красный — мой цвет!

С этими словами Грелль Сатклифф, осматривая себя в зеркало, поправил манжеты алого пальто. Уильям Т.Спирс произнёс, не отрывал взгляда от своих отчётов:

— Позвольте заметить, господин Главный Координатор, что на прошлой неделе Вашим любимым цветом был бордовый, а тремя месяцами ранее — угольно-черный.

Господин Сатклифф развернулся на каблуках, отчего полы пальто эффектно распахнулись.

— Бордовый, очевидно, был сезонным цветом. А красный — это цвет, неподвластный времени.

Уильям отложил ручку с неторопливой аккуратностью, заглянул в записную книжку и сказал, поправив очки:

— У Вас назначена встреча, господин Сатклифф. Саша ждёт Вас к семи.

* * *

Здание возвышалось на двенадцать этажей.

Грелль и Уильям вошли в нужный подъезл. Лифт был на последнем этаже. Уильям нажал кнопку вызова. Грелль в нетерпении постукивал каблуком по гладкой плитке, которой был выложен пол в подъезде. Они опоздали на полчаса. Конечно, во всём виноваты пробки, нытьё Спирса по поводу дороговизны шоколада и его беготня по магазинам! Уильяма начал раздражать стук каблука по плитке. Двери лифта окрылись и они зашли внутрь. Грелль смотрелся в зеркало, поправляя накрахмаленный воротник рубашки. Спирс стоял, не шелохнувшись, пока они не поднялись на нужный этаж.

Дверь им открыл брат Саши и сообщил, что она занята, и что у неё гость.

Грелль не обратил на него никакого внимания. Алым вихрем он пронёсся мимо кухни, держа в одной руке букет алых роз, а в другой — бархатную коробочку с кольцом и бросился вглубь квартиры, выбивая каблуками чёткое стаккато по паркету. Людгер вздохнул и отправился на кухню мыть посуду.

— Саша! Дорогая, я здесь!

Голос Грелля рикошетом отскакивал от стен. Неожиданно где-то в глубине квартиры раздался его возмущённый крик.

Уильям бесшумно подошёл и увидел, как Грелль отдернул руку от дверной ручки, на которой насмешливо покачивалась табличка с надписью: «Не беспокоить!»

А около двери аккуратно стояла пара белых ботинок.

* * *

Уильям никак не отреагировал. Только его пальцы незаметно сжали сильнее плитку шоколада. Фольга протестующе зашуршала.

— А, всё ясно. — сказал он голосом, более сухим, чем стопка отчётов в его кабинете. — Стажёр.

Дверь медленно открылась, как в фильмах ужасов, являя Рональда Нокса в обрамлении приглушённого света лампы. Его золотистый халат (очевидно, сшитый на заказ в тон цвету пшеничных волос) распахнулся ровно настолько, чтобы продемонстрировать созвездие укусов Саши вдоль ключицы. На кровати за его спиной, на смятых простынях, потягивалась Саша, словно довольная кошка.

Рональд прислонился к дверному косяку с непринуждённостью человека, который уже одержал победу.

— Господа! Вы пришли нас поздравить? Но церемония была в семь...

Он замолчал, иронично усмехаясь (Грелль решил, что это нарочно, чтобы показать уже отросшие четыре клыка) и переводя взгляд со стеблей роз Координатора на руку Уилла, сжимающую плитку шоколада. И вдруг он заморгал и притворно встревоженно воскликнул:

— О, нет! Неужели вам никто не сказал? Какая жалость...

Грелль шумно, со свистом, словно закипающий чайник, выдохнул через частокол клыков и процедил слова, способные кого-то ошпарить:

— А что именно, по-Вашему, мне должны были сказать?! То, что Вас, господин Нокс, повысили от «офисного сони» до «разлучника»?

Голос Уильяма был, напротив, леденяще-спокоен:

— Объяснение. Быстро.

Рональд пожал плечами и золотистый шёлк халата немного соскользнул с его плеч. Грелль был уверен, что это также было сделано намеренно, чтобы продемонстрировать ещё несколько свежих укусов Саши и позлить его, Главного Координатора.

Не обращая на Грелля никакого внимания, Рональд с самым невинным видом взглянул на Уильяма:

— Господин Спирс, Вы ведь одобрили мою просьбу об отпуске буквально на днях. В пятницу, если я не ошибаюсь?

С театральной медлительностью он взял с прикроватного столика хрустящий документ и развернул его лёгким движением запястья.

— Видите, господин Спирс? Ваша подпись, печать Департамента. Всё в порядке.

Уильям взял документ, не моргнув глазом. Свет в комнате высветил чернила его собственной подписи — чёткой, краткой — и рельефную печать Департамента, вдавленную в угол, как клеймо. «...В связи с вышеизложенным всем стажёрам предоставляется семидневный отпуск. Одобрено.» Его собственный почерк теперь обвиняюще глядел на него. Уильям медленно, контролируемо выдохнул через нос. Документ дрожал в его руках. Но не от эмоционального потрясения, а от физического усилия не смять эту бумажку в комок и не швырнуть в самодовольное лицо стажёра. Подпись можно было безошибочно узнать, сургучная печать была нетронутой. Дата — пятница — продолжала смотреть на него как молчаливое обвинение.

— Всё понятно. — сказал Уилл голосом, ровным, как стопка отчётов в его кабинете. — Как...разумно с Вашей стороны, господин Нокс.

Кровать едва слышно заскрипела, простыни зашуршали, словно шептали признание. Саша протянула руку к Рональду в молчаливом требовании:

— Ронни...принеси обезболивающее...пожалуйста.

Одеяло соскользнуло, обнажив пять тонких параллельных царапин на коже вдоль тазовой кости — безошибочно угадываемые по своему происхождению.

Улыбка Рональда смягчилась, став близкой к искренней, когда он наклонился, чтобы поцеловать её в пересохшие губы.

— Три раза за ночь, это, наверное, был перебор, моя искорка.

Он произнёс это, и Сатклиффу показалось, что в его голосе было больше гордости, чем извинения. Пальцы Рональда задержались на виске Саши, отводя влажный локон с нежностью, от которой у Уильяма скрутило живот.

Бархатная перчатка господина Сатклиффа скрипнула о коробочку с кольцом, издав звук, похожий на стрекотание умирающей цикады.

Шёпот Рональда повис в воздухе, как аромат дешёвого кофе, горький и ни с чем не сравнимый. Такой аромат остаётся на Ваших губах ещё долго после того, как Вы пожалеете, что попробовали его.

Нокс выпрямился, облизав верхние клыки и сказал, обернувшись через плечо:

— И, кстати, по поводу подарков, господин Спирс. Саша терпеть не может шоколад!

Его длинные пальцы прошлись когтями по россыпи пятен на сложенной вчетверо простыне с небрежностью человека, который уже нанёс на карту каждый сантиметр изведанной территории.

Челюсть Уильяма немного отвисла, как у сломанной марионетки, у которой обрезали все нити. Пальцы судорожно сжали подтаявший шоколад.

«Три раза».

Золотистый халат Рональда внезапно приобрёл оттенок лавров победителя.

Рука Уильяма взлетела ко рту, холодная кожа перчаток прижалась к губам, и он выбежал из квартиры.

Парковая скамейка под коленями Уильяма была холодной. Кованое железо подлокотников жгло сквозь дешёвую материю брюк, когда его вырвало на куст белых роз.

Грелль нашёл его пятнадцать минут спустя, в том же парке около пруда.

— Вот, Спирс, возьмите. Вытрите лицо.

Главный Координатор протянул ему батистовый надушенный платок с вышитой монограммой: «А.Д.» и Уильям вытер рот. Но это не помогало ему. Или, по крайней мере, мало утешало теперь.

— И выбросите, наконец, этот подтаявший шоколад! Вы испачкали все перчатки!

Уильям швырнул шоколад в урну и начал сбивчиво говорить, сдерживая всхлипы:

— Нокс — негодяй и подлец!...Так...так не поступают!...Какая досада — Саша не ест шоколад!...

Грелль забрал носовой платок, пробормотав что-то про прачечную.

Уильям всё ещё тяжело, прерывисто дышал, сдерживая слёзы. Он внезапно ощутил жгучее чувство, будто его обманом заставили подписать мошеннический договор. Он оказался доверчивым дилетантом, марионеткой в руках стажёра.

Грелль склонил голову набок и в очках отразился свет луны. Его голос приобрёл тонкую интонацию:

— Вот в этом и заключается настоящая трагедия, Спирс. Почему за все те месяцы, которые вы проверяли отчёты Саши, Вам ни разу не пришло в голову просто спросить, что ей нравится?.. Что ж, Уильям, я вынужден покинуть Вас. Призрак из прошлого зовёт меня в ином направлении...Прощайте!

Поза Главного Координатора сменилась: он выпрямился и замер, как гончая, заметив в глубине парка молодую девушку в коричневом пальто и больших круглых очках. Театральность Грелля никуда не делась, но сменилась сосредоточенной, жадной тоской. Перейдя на изящный бег, он растворился в вечернем сумраке.

Ошибиться было невозможно: этой девушкой была Мэйлин, горничная из поместья графа Фэнтомхайва. Но что она здесь делала, и почему сейчас её так нежно окутывала волна алого кашемира?

Не успел Уильям прийти к какому-либо выводу, как сцена изменилась: Грелль, всё ещё смеясь, плавно повёл Мэйлин к скамейке. Их разговор превратился в поток сплетен и хихиканья, который показался Уильяму щебетанием двух певчих птиц. Затем, словно по сигналу невидимого дирижёра, Грелль внезапно замер, прижал руку к груди и начал декламировать стихи своим низким, глубоким голосом.

Переход был плавным — от поэзии до расчётливой романтики. Грелль изящно соскользнул со скамьи и приземлился на одно колено. С грацией опытного актёра он сунул руку во внутренний карман пальто и достал маленькую бархатную коробочку. Он сделал лёгкое движение запястьем, и крышка коробочки открылась, являя взору Мэйлин платиновое кольцо с семью бриллиантами, сверкающими в свете фонарей.

Мэйлин удивлённо ахнула, и на мгновение застыла, не в силах оторвать взгляд от роскоши бриллиантов. Затем потрясение сменилось несколькими энергичными кивками, и её очки сползли на кончик носа. Казалось, что энергия её согласия вызвала у Грелля необузданную реакцию: он подпрыгнул с возгласом и, заключив Мэйлин в объятия оторвал от земли и закружил в алом вихре.

Уильям вспомнил недавние слова начальника: «просто спросить, что ей нравится». Уильям начал рыться в памяти, перебирая тысячи взаимодействий с новой стажёркой. Он помнил: дату стажировки и возраст Саши, наклон её почерка, группу крови, голос, рост, цвет волос и глаз. Неожиданно для самого себя, Уильям осознал, что ничего не знает о её предпочтениях. Он ни разу не задумался о том, что у неё могут быть страхи, желания и пищевая аллергия.

И вдруг Уильям вспомнил, что именно Рональд посоветовал ему купить шоколад для Саши.