Держи лицо, Тонкс! (джен)

Я проснулась с ощущением, что сегодня всё будет иначе. Не потому, что случилось что-то конкретное, а потому, что внутри поселилась лёгкость, та самая, которую я вчера впервые за две жизни разрешила себе почувствовать. Солнце только-только показалось над крышей соседского дома, в доме ещё царила тишина. И в этой тишине я первым делом потянулась к ящику стола.

Спектральные очки лежали там же, где я их оставила вчера вечером. Разноцветные стёкла мелко дрожали в такт какому-то неслышимому ритму. Я надела их и подошла к зеркалу.

Оттуда на меня смотрело чистое, тёплое, живое сияние, которое пульсировало в такт сердцу и расходилось от меня во все стороны, как круги по воде. Никакой серой сетки, никаких пут, стягивающих грудь и плечи. Я пошевелила рукой, и за пальцами потянулся шлейф радужных искр. Я улыбнулась, и отражение полыхнуло, как сверхновая звезда.

— Ничего себе, — прошептала я. — И это всё — я?

Ответа я не ждала. Но тут краем глаза, в самом углу спектрального зрения, заметила движение.

Я медленно повернула голову.

На подоконнике, рядом с куклой, той самой, с фиолетовыми волосами, которую я трансфигурировала из солонки, сидело нечто. Маленькое, бесформенное и полупрозрачное существо ростом с крупную кошку, но контуру как растрёпанный веник. Оно мерцало: то почти исчезало, сливаясь с утренним светом, то проявлялось чётче, и тогда я различала что-то вроде взъерошенной шёрстки, круглые, блестящие глазки и длинные, цепкие пальчики, которыми оно трогало куклу за волосы.

Это Нечто играло с моей куколкой. Гладило фиолетовые кудряшки, осторожно, даже нежно. Приподнимало и опускало крошечную ручку. И шевелило губами — явно что-то говорило, но я не слышала ни звука.

Существо быстро почувствовало мой взгляд. Оно медленно, очень медленно, повернуло голову в мою сторону. Наши взгляды встретились — и мерцающее нечто исчезло. Только кукла на подоконнике легонько покачнулась.

Я сняла очки. Потёрла глаза. Надела снова. Пусто.

— Так, — сказала я вслух. — Так-так-так.

Голос прозвучал спокойно, но внутри меня уже крутился вихрь мыслей. Я только что видела что-то, что тоньше привидения. Привидения видит любой волшебник, а это мерцало, видимое лишь сквозь специальную оптику.

— Не пугайся, — сказала я сама себе. — Луна же видит мозгошмыгов и нарглов. Ты теперь тоже видишь каких-то... тенепрядов, что-ли... Это слово довольно точно отражало тот факт, что Нечто было словно соткано из мерцающей светотени.

Убедив себя, что ничего страшного не произошло, я приступила к утренней тренировке, но спектральные очки на всякий случай не сняла. Решила, что сегодня займусь слухом. Без внешних изменений. Никаких кошачьих ушей — хватит с меня миссис Крэбтри и её модных журналов. Я буду работать с тем, что уже имею: с собственной улиткой, барабанной перепонкой, слуховым нервом. Улучшать, не меняя формы. Это будет тонкая настройка.

Я села на ковёр в центре комнаты, скрестила ноги и закрыла глаза.

"Со всей титанической силой своей личности, — нараспев произнесла я, — я уверываю в свою волшебную способность быстро-энергично развивать, обострять и усиливать слух. Во много раз усиливаются мои мозговые механизмы слуха. Мой слух обостряется-усиливается. Рождается молодой-молодой острый, сильный слух."

Внутреннее зрение включилось почти автоматически. Я увидела свои ушные каналы, барабанные перепонки, крошечные косточки (молоточек, наковальню, стремечко), улитку, нервные окончания. Увидела и приказала: чувствительность — выше. Волоски-реснички в улитке — стать длиннее, тоньше, отзывчивее. Слуховой нерв — проводить импульсы быстрее, чище, без потерь. Никаких внешних изменений, никаких кошачьих и эльфийских ушек, только внутренняя работа.

Появилось знакомое покалывание, потом ощущение, как будто мир на мгновение заложило ватой, а потом будто пробка вылетела из ушей, и я услышала вообще всё.

Сердце Теда, медленно и ровно бьющееся на первом этаже. Воробьёв на яблоне, которые обсуждали что-то на своём птичьем языке. Часы в гостиной, которые не просто тикали, а именно что щёлкали каждой шестерёнкой. Где-то далеко, в соседнем доме, миссис Крэбтри говорила своему коту: "Ты сегодня какой-то вялый, не заболел ли?". Кот, разумеется, не отвечал.

Я улыбнулась, не открывая глаз. Заработало!

И тут я услышала кое-что ещё. Шорох. Совсем близко, прямо у меня за спиной.

Я вздрогнула, открыла глаза и медленно повернулась.

На подоконнике, где минуту назад было пусто, снова сидело то самое существо. Оно вернулось и снова выглядело как переливающийся перламутровый комочек с двумя любопытными глазками и длинными, почти паучьими пальчиками-лучиками. Оно смотрело прямо на меня. И на этот раз я не двигалась, не дышала, просто смотрела в ответ.

Существо склонило голову набок, совсем как любопытная собака, а потом (я едва удержалась, чтобы не ахнуть), я услышала тихий и чуть дребезжащий, как старая пластинка голосок, который произнёс обиженно:

— Придумала меня, а потом бросила!

* * *

Я сняла спектральные очки — существо исчезло. Надела снова — вот оно, никуда не делось, сидит на подоконнике, подобрав под себя длинные паучьи ножки, и смотрит на меня с ожиданием.

— Кто ты? — произнесла я одними губами.

— Совсем-совсем меня забыла, я же Мерцун! — пропищал этот странный персонаж совсем уж отчаянно, казалось, что ещё немного и существо зарыдает горькими детскими слезами. — А ещё другом называ-а-ала-а!

Оно начало мерцать в другом ритме и подёргиваться, а до меня медленно дошло.

Прежняя Нимфадора — маленькая неловкая девочка с яркими волосами, сидела здесь, в этой самой комнате, и играла с невидимым другом. Придумала его, кормила с ладошки воображаемыми крошками, а, возможно и своими яркими эмоциями, шепталась с ним перед сном. А потом действительно забыла, выросла, перестала видеть. Как и все остальные дети перестают видеть своих "воображаемых" друзей.

Но он-то никуда не делся. Так и сидел на подоконнике, ждал.

— Мерцун, — прошептала я, пробуя имя на вкус. — Она звала тебя Мерцун?

Существо вздрогнуло, перламутровая шёрстка на мгновение вспыхнула ярче.

— Мерц, — поправил он. — Она звала меня Мерц, а Мерцун — это когда сердилась.

— Мерц, — повторила я. — Подходящее имя.

Он долго смотрел на меня, потом медленно, осторожно, протянул свой длинный пальчик и коснулся края моего рукава. Прикосновение было лёгким, как дуновение сквозняка.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда, может, поиграем?

Я улыбнулась. Это было странно, и совсем не по плану, но почему-то казалось правильным. "Мы в ответе за тех кого приручили..." В моём случае, прирученные создания перешли мне по наследству, но что это меняло?

— Может, и поиграем, — ответила я. — Только дай мне сначала записать всё это в Журнал.

Мерц кивнул и снова потянулся к кукле. Кажется, они уже подружились.

Я достала с тумбочки Журнал метаморфизма, открыла чистую страницу и записала:

"Сегодня я увидела существо, которое тоньше привидения. Ничего странного, вот Луна видит мозгошмыгов, а я, выходит, вижу... пусть будут тенепряды... или тонкопряды. Ещё не решила.

Существо назвалось Мерц (полное имя Мерцун). Это воображаемый друг прежней Нимфадоры. Она придумала его в детстве и играла с ним до пяти лет. Потом выросла, перестала видеть и забыла. А он остался. Ждал.

Из чего следует, что детские фантазии, подпитанные магией, не исчезают бесследно. Они остаются в доме, как старая фотография, которую никто не переворачивает. И если достаточно долго смотреть в правильные очки и слушать правильными ушами — можно их разглядеть."

* * *

Потом мы сидели на ковре: я, прислонившись спиной к кровати, и Мерц, устроившийся на подоконнике в обнимку с куклой. Он рассказывал, а я слушала. Вернее, слушала не только ушами, его голос звучал где-то на границе сознания, как радиостанция, которую ловишь только в хорошую погоду.

Первым, по словам Мерца, из их дружной компании "воображаемых друзей" исчез Лось. Большой, мохнатый, с ветвистыми рогами, которые маленькая Нимфадора украшала ленточками. Он был спокойный и молчаливый, как старый диван. Потом пропал Пушистик, нечто среднее между котёнком и одуванчиком, который всё время чихал от пыли. И наконец, Валентин Иванович.

— Кто? — переспросила я, и мой голос дрогнул.

— Валентин Иванович, — повторил Мерц, не замечая моего изумления. — Он был в шляпе. И всё время говорил: "Ну, знаете ли, это не по протоколу". Я не знал, что такое "протокол", но звучало важно.

Я откинулась на кровать и уставилась в потолок. Валентин Иванович. В шляпе! В воображении маленькой английской девочки из семьи волшебников. Что это? Как это можно придумать? Или это отголосок чего-то большего, какой-то тонкой, межмировой связи, которая проявилась еще до моего попадания? Или просто детская фантазия причудливо преломила то, что витало в эфире? Я потёрла виски.

— Значит ты один теперь в доме из тонких существ? — спросила я.

Мерц сразу помрачнел, и его перламутровая шёрстка потускнела, став почти серой.

— Есть ещё противный важный дух, — пробормотал он. — Он очень старый. И всё время брюзжит. И пытается меня поучать... Говорит, что я "неподобающе легкомысленный" и "дис-кре-ди-ми-ти-ру-ю тонкоматериальное сообщество". Я к нему на чердак не захожу.

Я встала и поправила очки.

— А я, пожалуй, зайду.

* * *

Дверца на чердак обнаружилась в потолке коридора второго этажа. Я дёрнула за кольцо, и вниз с шорохом опустилась складная старая лесенка с вытертыми ступенями. Пахнуло пылью.

Весь чердак был завален хламом. Сундуки с наклейками "Блэк" перемежались с коробками из-под маггловской техники (Тед, наверное, хранил кое-какие приборы на запчасти), валялась сломанная метла, стояли какие-то пыльные банки. И лишь в дальнем углу, под самым скатом крыши, было пусто. Аккуратно, неестественно пусто — ни пылинки, ни паутинки, будто это место регулярно вылизывали до блеска.

Там я его и увидела.

Призраком его назвать было нельзя. Привидения — они жемчужно-белые и полупрозрачные, их видит любой волшебник, а это было другое. Он не имел чёткой формы, а представлял собой клубящуюся дымку, внутри которой плавали те самые отсутствующие на полу пылинки. Если долго смотреть на него, можно заметить, что эти пылинки складываются в подобие фигуры — высокий воротник, сутулые плечи. Из этого пыльного тумана было и кресло, на котором он сидел, положив ногу на ногу, и даже нечто, похожее на призрачную книгу, которую он держал в руке.

— Доброе утро, — сказала я и сама удивилась, как спокойно прозвучал мой голос.

Дух поднял голову, уставился на меня и издал звук, похожий одновременно на вздох и на скрип старой двери. Когда он заговорил, его "ртом" стало внезапно образующееся в дымке тёмное отверстие, из которого сочился холодный сквозняк.

— Явилась, — проговорил он. — Отпрыск опальной ветви.

— Вы меня знаете? — спросила я, подходя ближе, но не решаясь войти в его идеально чистый угол.

— Я знаю всё, — он окинул брезгливым взглядом чердак. — Я ХОВР: Хранитель Отверженных Ветвей Родов. Аббревиатура, если ты не заметила, складывается в имя. Хотя в моё время аббревиатуры были куда изящнее.

Он закрыл свою пыльную "книгу" и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, так, наверное, антиквар смотрит на картину, которая досталась ему по наследству, и прикидывает, во сколько её оценить.

— Что ж, — произнёс он наконец. — В тебе течёт кровь Блэков, а я Хранитель-свидетель вашей отожжённой ветви рода Блэк. Старинный и благородный род Блэк имеет кураторов даже для таких ветвей.

— Так, что вы храните, простите? — не нашла я ничего лучшего чем задать этот вопрос.

— Я Хранитель последней черты. Есть духи, которые активируются только в момент, когда род на грани исчезновения, а род Блэк, к сожалению, очень близко подошёл к последней черте. Этот печальный факт позволил мне проснуться. Такие духи как я, в такие критические моменты отдают последний резерв магии, будят древние заклинания, открывают тайные убежища. И я уже наготове как аварийный механизм спасения.

— А по-моему, ты не аварийный механизм, а просто старый зануда, — раздался из-за моей спины тихий, но дерзкий и дразнящий голосок.

Мерц сидел на краю люка и сверкал глазками из-под своей лохматой чёлки.

— Ах, это ты, — Ховр брезгливо поджал губы. — Явился — не запылился! Исчадие детской фантазии, ты хоть знаешь, что твоё существование противоречит всем законам тонкоматериального мира?

— А вы хоть знаете, что от вас пахнет нафталином? — парировал Мерц и хихикнул.

— Дрянной мальчишка, — проворчал Ховр, но в его голосе мне послышалось что-то похожее на довольство, как если бы эта пикировка доставляла ему странную радость.

Я смотрела на них: старого, занудного духа-аристократа и маленького воображаемого друга детства, и улыбка сама собой расползалась по лицу. Мой дом, оказывается, не был пуст. Более того, он был населён. И эти двое, с их спорами и взаимными подколками, вызывали тёплые чувства, хотя, я уже чувствовала, что они будут отвлекать меня от великой миссии становления суперчеловеком.