Клякса (гет)

Первое, что Гриммджоу заметил — тишина.

Ни грохота, ни крика, ни фаянса, летящего в стену. Комната выглядела нетронутой: посуда на месте, графин стоит, платья висят в гардеробе. Ни одно не порвано.

Ай сидела на полу у окна, обхватив колени. Лунный свет лежал на её волосах, на обруче, на голых ступнях. Она дышала — медленно, глубоко — и смотрела в одну точку.

Гриммджоу остановился на пороге.

— Эй.

Тишина.

Он ждал привычного — хлёсткого «убирайся», подноса в голову, хотя бы взгляда, от которого хочется огрызнуться. Ай сидела, обхватив колени, и его присутствие не оставило на ней ни следа.

— Ты оглохла?

Она моргнула. Медленно, тяжело. Повернула голову и посмотрела на него.

Гриммджоу стиснул зубы.

Он привык к её глазам — в них всегда что-то горело. Злость, упрямство, яд, вызов. Сейчас они были тусклые, пустые. Скользнули по нему и вернулись к окну.

Гриммджоу постоял ещё минуту. Потом развернулся и вышел.

Хлопнул дверью. Привычно, зло.

За дверью никто не вздрогнул.

Он пришёл на следующий день. И на следующий. И через день после.

Каждый раз — одно и то же. Ай сидела у окна, или на краю кровати, или на полу — менялась только точка. Поднос с едой стоял нетронутый. Книга лежала раскрытой на той же странице, что и вчера.

Гриммджоу говорил — она молчала. Он язвил — она отворачивалась. Один раз он хлопнул дверью так, что затряслась рама, — она вздрогнула всем телом. Коротко, резко. Рефлекс. А потом замерла снова, и пальцы на коленях сжались чуть крепче.

Он сел в кресло. Посмотрел на неё. Потом на потолок. Потом снова на неё.

Она не повернулась.

— Ты жрала хоть что-нибудь сегодня?

Молчание.

— А вчера?

Молчание.

Он перевёл взгляд на поднос. На серебре лежала еда — нетронутая, подсохшая по краям. Рядом стоял графин. Тоже полный. Раньше она хотя бы ковыряла вилкой, хотя бы швыряла тарелки. Теперь еда появлялась и уходила, и между этими двумя событиями не происходило ни черта.

Гриммджоу смотрел на её спину — тонкую, неподвижную, под белой тканью, сползшей с плеча. Чёрные узоры на коже проступали над лопаткой. Он видел, как она дышит: рёбра поднимались и опускались с паузами между вдохами, и паузы были длиннее, чем нужно.

Ему это не нравилось.

А ещё ему не нравилось, что ему это не нравилось. Какое ему дело до этой огрызающейся мелочи? Подохнет — одной проблемой меньше. Так он себе говорил. Говорил, уходил, и на следующий день снова толкал эту чёртову дверь.

Однажды он вошёл — и она заговорила.

Он уже привык к тишине. Привык, что его слова уходят в пустоту, что он огрызается на молчание, бесит себя собственными попытками и уходит злее, чем пришёл. В тот день он бросил очередную колкость — даже не запомнил какую, очередная попытка ткнуть палкой в потухший костёр — и уже развернулся к двери.

— Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь?

Гриммджоу замер. Рука на дверной ручке.

Её голос был тихим. Каждое слово выходило с усилием — тяжёлое, вязкое.

— Приходишь. Провоцируешь. Злишься. Уходишь. И возвращаешься, — она подняла на него глаза. Тёмные, сухие. — Зачем?

Гриммджоу стоял, сжимая ручку. Металл скрипнул под пальцами.

— Мне не за что сражаться, Джагерджак, — сказала она, и голос треснул на последнем слоге его фамилии. — Я думала, что сражаюсь за себя — но кто я? Случайность. Думала, за друзей — но…

Она запнулась. Сглотнула. Отвернулась к окну.

— Найди себе другое развлечение.

Тишина.

Гриммджоу стоял у двери и смотрел на неё. Челюсть свело. Внутри клокотало — горячее, тёмное, и он не мог разобрать, злость это или что-то другое, и от невозможности разобрать злился ещё сильнее.

Она сидела перед ним — пустая, выпотрошенная, с опущенными руками. Та, которая швыряла в него вилки. Та, которая рвала платья и ходила босиком по ледяному мрамору, потому что отказывалась надевать чужую обувь. Та, которая лезла с четырьмя зубцами столового серебра в кулаке на Айзена. Сейчас от неё осталась оболочка.

Он разжал пальцы на двери.

— А знаешь что? — голос вырвался хриплым, глухим. — Мне было весело.

Ай не повернулась.

— С тобой, чёрт тебя дери, в этой сраной дыре, где каждый день одинаковый и все давно передохли внутри, — было весело. Когда ты кидалась тарелками, когда лезла в драку, когда…

Он оборвал себя. Стиснул зубы. Сказал больше, чем собирался.

— И мне плевать, — бросил он жёстче, злее. — Хогьёку ты там, синигами или хрен знает что ещё. Плевать. Ясно?

Развернулся. Двинулся к двери.

— Мне было весело, — повторил он тише, уже через плечо. — Вот что бесит.

Дверь хлопнула за ним.

* * *

Прошло несколько дней.

Ай лежала на кровати, глядя в потолок. Фрески — геометрические, холодные, вычерченные с безупречной точностью — она уже знала наизусть. Каждый угол, каждую линию, каждый завиток. Можно было закрыть глаза и восстановить рисунок по памяти. Бессмысленное знание. Одно из многих, которыми она обросла за эти недели.

Есть она пыталась. Отламывала кусок хлеба, клала в рот, жевала. Вкуса не было. Глотала с усилием, чувствуя, как пища проталкивается в горло — чужеродная, ненужная. На третьем куске поднималась тошнота, и Ай отодвигала тарелку.

Спала урывками. Забытьё длилось недолго: каждый раз в темноте вспыхивала голограмма — знакомые улицы, знакомые лица, и голос Айзена, который ложился поверх изображения мягким, сочувствующим ядом. Ай дёргалась и просыпалась. Лежала, глядя в потолок, пока пульс не выравнивался. Потом закрывала глаза и пробовала снова.

Иногда, в минуты, когда тишина в комнате становилась невыносимой, она ловила себя на движении — пальцы тянулись к обручу на горле, скользили по холодному металлу, искали край, шов, зазор. Царапали. Ногти соскальзывали. Она продолжала, пока кожа под металлом не начинала саднить, и тогда опускала руки.

Обруч держался. Всегда держался.

Мысли приходили и уходили — медленные, тяжёлые, бесформенные. Ай не гнала их и не цеплялась за них. Позволяла течь. Большая часть стиралась, едва возникнув.

Одна не стиралась.

«Мне было весело. С тобой.»

Ай перевернулась на бок. Уткнулась лбом в подушку.

Грубый голос, хриплый от злости. Слова, которые он выплёвывал, и были похожи на ругательства — по тону, по подаче, по тому, как он стискивал зубы между фразами. Он и сам не понял, что сказал. Или понял — и разозлился на себя за это, и ушёл, хлопнув дверью, и хлопок был злее обычного.

Ай провела ладонью по лицу. Пальцы были холодные.

Она пыталась вспомнить, когда последний раз кто-то говорил ей что-то, от чего внутри сдвигалось. Урахара — говорил, но его слова всегда были выверены, обёрнуты в шутку или в молчание, и за каждой фразой стояли расчёт и осторожность. Йоруичи — говорила прямо, жёстко, но даже её прямота имела цель. Ичиго — не говорил. Делал.

Гриммджоу не делал ничего из этого. Он просто бесился. Бесился — и проговаривался.

Ай села на кровати. Ткань платья сползла с плеча, обнажив тёмное пятно, расползшееся от ключицы вниз. Она провела по нему пальцами — кожа там ощущалась иначе. Чуть прохладнее. Чуть глаже. Она водила по границе снова и снова, по краю, где обычная кожа переходила в тёмную, — привычка, которая появилась здесь, в этой комнате, и которой раньше за ней не было.

«Мне плевать. Хогьёку ты там, синигами или хрен знает что ещё. Плевать.»

Она прижала ладонь к груди. Там, где должно было быть пусто — там, где Айзен старательно выжег всё, что могло гореть, — что-то саднило. Тупо, невнятно. Не боль. Скорее то место, где боль была, и ткань ещё помнит.

Это раздражало. Раздражало, что слова, брошенные в злости, задели её глубже, чем всё остальное. Раздражало, что она не может от них отмахнуться. Что за несколько дней они не стёрлись, не потеряли остроту, а наоборот — обросли весом, проступили чётче.

Ай подтянула колени к груди.

Он приходил каждый день. Неделю. Огрызался на её молчание, злился на стены, уходил, хлопал дверью. Возвращался. Никто его не заставлял. Его дежурство — следить, чтобы она не сдохла, — не требовало разговоров, колкостей, ежедневных визитов. Он мог заглядывать раз в сутки, убеждаться, что она дышит, и уходить.

Он заглядывал по три раза.

Ай закрыла глаза.

Она не могла себе позволить это чувство — то, у которого она отказывалась искать название. Айзен показал ей, как привязанность становится рычагом. Показал наглядно, красиво, с голограммой и сочувствующим голосом. Любая связь — это точка, в которую можно ударить.

Но отмахнуться не получалось.

Потому что Гриммджоу — единственное существо в её жизни, которому не было дела до того, чем она является. Все остальные — Урахара, Ичиго, Йоруичи — знали. И знание определяло, как они с ней обращались. Осторожно. Бережно. С оглядкой на то, что внутри неё спрятано. Гриммджоу не знал ничего. А когда узнал — отмахнулся.

Для него она была той, кто швыряет тарелки. Кто ходит босиком назло. Кто втыкает вилки в чужие предплечья. Ему хватало.

Ай уткнулась подбородком в колени и долго сидела так — неподвижно, с закрытыми глазами, чувствуя, как в груди медленно, неохотно, проворачивается что-то тяжёлое и тёплое. Она не стала это называть. Она и не собиралась.

Но когда арранкар-слуга принёс поднос, Ай взяла хлеб и съела его целиком.

* * *

Знакомый грохот двери.

Гриммджоу вошёл и остановился. Ай сидела в кресле — не у окна, не на полу — в кресле, с книгой на коленях. Пальцы лежали между страницами. Страница была другая, не та, что три дня назад. Поднос на столе — пустой.

Он отметил это и ничего не сказал.

— Айзен желает тебя видеть.

Ай перевернула страницу. Медленно, с нарочитой, церемониальной неспешностью.

— Айзен может подтереться своим желанием меня видеть.

Гриммджоу прислонился к дверному косяку.

Хорошо.

— Уверена? — он почесал затылок. — Говорят, Улькиорра притащил кого-то из мира живых. Вдруг кто-то из твоих дружков?

Книга в её руках дрогнула. Страница, которую она только что перевернула, затрещала под пальцами. Глаза поднялись — чёрные, острые. Живые.

— Ты врёшь.

— А тебе проверить слабо?

Книга захлопнулась с сухим хлопком. Ай вскочила — резко, одним рывком. Кресло отлетело назад и ударилось о стену.

Очень хорошо.

* * *

Зал встретил её холодом.

Тем же, что и в прошлый раз, — но теперь Ай знала, чего от него ждать. Белые колонны, чёрный мрамор, свечи, чьё пламя горело неподвижно. Тот же трон на возвышении. И тот же человек в нём — откинувшийся, расслабленный, заполнивший собой пространство от стены до стены, хотя не сделал для этого ни единого жеста.

Ай стиснула зубы.

Пальцы Гриммджоу впились ей в локоть — жёстко, предупреждающе. Он наклонился к её уху.

— Не вздумай, — голос был низким, хриплым. Приказ.

Она дёрнула локоть. Он не отпустил.

Эспада стояли полукругом — Ай ощущала их присутствие кожей, каждого по отдельности, тяжёлые сгустки рейацу, давившие на воздух. Она скользнула взглядом по залу, не задерживаясь на лицах, — и остановилась на одном.

Люппи. Шестой. Тот, кто занял место Гриммджоу.

Он стоял у колонны, скрестив руки. Ай видела его впервые, но ей хватило одного взгляда. Способ, которым он смотрел на Гриммджоу — с ленивым превосходством, — и на неё, — с брезгливым любопытством, — рассказал ей всё, что нужно.

Гриммджоу рядом с ней окаменел. Хватка на локте стала жёстче. Ай не стала его одёргивать — она понимала.

— Хогьёку, — голос Айзена прошёл через зал мягко, без усилия. — Рад видеть тебя снова.

Ай не двинулась. Гриммджоу подтолкнул её вперёд, и пальцы на локте разжались — медленно, по одному.

Она шагнула вперёд. Одна, с прямой спиной, с подбородком, который дрожал бы, если бы она позволила.

Не позволила.

— Ты выглядишь лучше, — заметил Айзен. В его голосе звучала забота. Тёплая, внимательная, безупречная. — Я рад. Мне бы не хотелось, чтобы наш прошлый разговор оставил неприятный осадок.

Ай не ответила..

— Впрочем, — Айзен улыбнулся, — я позвал тебя сегодня по другому поводу. У нас гостья.

Тяжёлые двери за спиной Ай заскрипели, и в зал вошёл Улькиорра.

А за ним —

Орихиме.

Рыжие волосы в мертвенном свете Лас Ночес казались тусклыми, выцветшими. Школьная форма — та самая, в которой она ходила каждый день, — мятая, с заломами на юбке. Она шла за Улькиоррой на полшага позади, опустив голову, сжимая подол пальцами, и каждый её шаг был выверенным, осторожным — шаг человека, который точно знает, что за ним наблюдают.

Ай знала эту Орихиме. Видела её — однажды, давно — когда Орихиме рассказывала про брата. Тот же наклон головы, та же тишина, те же руки, вцепившиеся во что-то, чтобы держаться. Орихиме, которая боялась, но не позволяла страху пройти дальше пальцев.

Потом Орихиме подняла глаза.

Их взгляды встретились — и время в зале остановилось.

Губы Орихиме дрогнули. Она шагнула вперёд — коротко, инстинктивно, всем телом подавшись к Ай, прежде чем разум успел остановить движение. Пальцы разжались на подоле и потянулись вперёд.

— Ай…

Голос сорвался. Тонкий, хрупкий.

Ай почувствовала, как внутри что-то рухнуло. Стена, которую она строила — из тишины, из пустоты, из айзеновских слов, повторённых сотню раз, — дала трещину. Потому что в глазах Орихиме не было ни страха, ни отвращения, ни той растерянности, которую Ай ждала, готовилась увидеть, заранее приняла. Было другое.

«Ты здесь. Я тебя нашла.»

— Ори… — имя вырвалось само, и тело рванулось раньше мысли.

Гриммджоу перехватил её. Рука сомкнулась поперёк рёбер, дёрнула назад. Её спина ударилась о его грудь, и он прижал её к себе, вдавив пальцы в бок.

— Ты совсем охренела?! — шипение прямо в ухо. И в нём — то, что она уже научилась распознавать за злостью.

Ай рванулась. Он держал.

Улькиорра шагнул вперёд, закрыв Орихиме собой. Его зелёные глаза остановились на Ай — пустые, безразличные.

— Не приближайся к этой женщине.

Но Орихиме уже тянулась к ней — через руку Улькиорры, мимо его плеча. Пальцы вытянуты вперёд, и в этом жесте было столько, что Ай перестала дышать.

Её не стёрли. Не забыли. Не вычеркнули.

Орихиме смотрела на неё, и в этом взгляде не было ни секунды колебания. Ни тени сомнения — кто Ай, что Ай, какое существо прячется под этой кожей с чёрными пятнами. Для Орихиме она оставалась тем, кем была всегда.

Голограмма Айзена врала. Или говорила правду — но не всю. И разница между этими двумя вещами впервые показалась Ай огромной.

— ОРИХИМЕ!

Крик вырвался из неё — рваный, хриплый, — и разнёсся по залу, ударился о колонны, о потолок, о каменные лица Эспады.

Айзен улыбнулся.

— Воссоединение. Как трогательно, — произнёс он.

Айзен поднялся. Движение было плавным, неторопливым — он не вставал, а разворачивался, занимая собой всё больше пространства.

— Впрочем, — он обвёл взглядом зал, — воссоединение подождёт. У нас есть дело поинтереснее.

Его взгляд остановился на Орихиме. Та стояла за плечом Улькиорры, опустив руки. Пальцы, только что тянувшиеся к Ай, сжались в кулаки вдоль тела.

— Тебя зовут Иноуэ Орихиме, верно?

— Да, — голос был тихим. Орихиме смотрела в пол.

Ай стиснула зубы. Она видела, как Орихиме держит плечи — жёстко, высоко, вбитыми вверх. Видела, как та дышит — коротко, мелко, экономя воздух. Ай знала это тело. Знала, что Орихиме так выглядит, когда собирает себя по частям изнутри. Когда снаружи — тишина и послушание, а внутри стиснуты зубы на всём, что рвётся наружу.

— Орихиме, — голос Айзена стал мягче. — Прости, что так внезапно. Но не могла бы ты продемонстрировать нам свою силу?

Пауза. Орихиме подняла голову.

— Пожалуйста, восстанови левую руку Гриммджоу.

Тишина в зале сгустилась. Ай почувствовала, как Гриммджоу за её спиной перестал дышать. Она не обернулась. Не могла — потому что смотрела на Орихиме, на её лицо, на то, как зрачки расширились и снова сузились. Страх. Понимание. Решение — быстрое, принятое в один вдох.

Люппи захохотал.

— О чём вы, владыка Айзен? — он выступил из полумрака, согнувшись от смеха, тыча пальцем в сторону Гриммджоу. — Его руку сжёг Тоусен! Там нечего восстанавливать!

Ай скрипнула зубами. Она знала, на что способна Орихиме. Знала лучше всех в этом зале — и от этого знания в груди поднималось что-то горькое, удушливое. Сила Орихиме, её дар — то, что должно было спасать и защищать, — сейчас будет использовано по приказу, перед толпой, для чужой выгоды.

И одновременно — её взгляд скользнул туда, куда она запретила ему скользить. На пустой рукав. На Гриммджоу, который стоял неподвижно, и только по напряжению в его челюсти можно было прочитать то, что он не позволял себе показать.

Ай отвернулась.

Орихиме шагнула вперёд. Она шла к Гриммджоу, и её шаги были мерными, ровными — слишком ровными для девушки, у которой минуту назад дрожали губы. Ай узнавала это. Орихиме делала то же, что и всегда: прятала страх за действием. Пока руки работают — можно не думать. Пока лечишь — можно не бояться.

— Сотэн Кисcюн. Я отвергаю.

Золотистый свет заполнил зал. Тёплый, живой — единственный живой свет, который Ай видела с тех пор, как попала сюда. Два лепестка с заколок Орихиме материализовались в воздухе, и между ними растянулся щит из чистой энергии.

Ай смотрела, как под сиянием щита из ничего проступает плоть. Кисть. Запястье. Предплечье. Мышцы, сухожилия, кожа — всё рождалось заново, слой за слоем, и от этого зрелища у Ай перехватило горло. Она видела силу Орихиме раньше — видела, как та лечит порезы, ожоги, сломанные кости. Но это было другое. Орихиме возвращала то, чего не существовало. Отменяла факт.

Гриммджоу медленно сжал восстановленную ладонь в кулак. Разжал. Сжал снова — и Ай видела, как по его лицу проходит нечто, чему в его арсенале гримас места раньше не было. Потом оно исчезло, и на его место вернулось привычное, хищное, голодное.

— Эй, девчонка, — голос был хриплым. — Подлатай ещё одно место.

Он развернулся спиной к Орихиме. Ткнул большим пальцем новой руки себе за плечо.

Ай поняла раньше, чем увидела.

Под золотистым сиянием на коже Гриммджоу проступила шестёрка. Чёткая, вплавленная в тело. Его номер. Его место. Его право.

Люппи перестал смеяться.

— Что ты задумал, Гриммджоу? — голос Люппи стал тихим. Его рука потянулась к мечу.

Гриммджоу повернулся к нему. Медленно. И Ай увидела его лицо.

Она знала его ухмылки — десятки, на любой случай. Ленивую. Злую. Скучающую. Ту, которой он встречал её оскорбления, — острую, с прищуром. Эта была другой. Широкая, оголённая, с обнажёнными зубами до дёсен. Лицо существа, которое наконец получило то, чего ждало очень долго.

— А? — он наклонил голову.

И исчез.

Ай даже не успела моргнуть. Воздух хлопнул — и Гриммджоу стоял перед Люппи, и его рука была внутри его груди. Кулак вошёл спереди и вышел из спины, и между этими двумя точками Люппи ещё пытался вдохнуть.

— Гримм…джоу… — кровь полезла из его рта вместе со словами.

Гриммджоу притянул его ближе. Сказал что-то — тихо, в самое ухо. Ай не расслышала.

Алая вспышка серо сожрала тишину.

Когда свет погас, от Люппи осталась нижняя половина тела. Она стояла ещё секунду — на подгибающихся ногах, — а потом рухнула на мрамор.

Гриммджоу стоял над ней. Пар шёл от его руки — новой, только что рождённой, уже в крови. Он запрокинул голову и захохотал — громко, рвано, — и этот хохот заполнил зал до потолка, отразился от колонн, вернулся обратно.

— Вернулась! — он сжал кулак, глядя на собственные пальцы, на кровь и дым. — Моя сила вернулась!

Ай стояла неподвижно. Смотрела на кровь, растекающуюся по мрамору. На то, что осталось от Люппи. На Гриммджоу — живого, цельного, ликующего.

Она должна была что-то чувствовать. Ужас, отвращение, страх. Она перебирала эти слова и не находила ни одного, которое подходило бы. Внутри было пусто и звонко — и в этой пустоте билось только одно: он снова целый. И от этой мысли — от того, что она вообще возникла, от того, что пришла первой, — Ай стало страшно сильнее, чем от крови на полу.

Гриммджоу повернул голову — и на одно мгновение их взгляды встретились.

Его глаза горели. Дикие, яркие, полные того, что она видела в нём в первый раз — когда он ещё был Шестым, когда ей хватало одного взгляда, чтобы понять: это существо живёт только тогда, когда дерётся. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было места ей — там была только его сила, его победа, его возвращение. И всё же он посмотрел. Из всего зала — на неё.

Ай отвела глаза первой.

И тогда — пальцы. Тёплые, тонкие, осторожные. Они обвили её ладонь и сжали — мягко, но уверенно. Ай вздрогнула и не отшатнулась.

Орихиме стояла рядом. Она не дрожала. Не плакала. Держала Ай за руку — просто, молча, — и в этом прикосновении было всё, что не поместилось бы ни в какие слова. Ай не смотрела на неё. Не могла. Но ладонь Орихиме — тёплая, живая — держала её на месте.

И одновременно — в этой же руке, в этих же пальцах, которые минуту назад ткали из ничего плоть и кость — Ай чувствовала всё, что разламывало её изнутри. Орихиме вернула ему руку. Орихиме вернула ему силу. Орихиме, сама того не зная, вернула в строй врага, которого Ай больше не могла назвать врагом — и который стоял сейчас посреди зала, залитый чужой кровью, запрокинув голову, и был счастлив так, как бывают счастливы только те, кто рождён убивать.

Ай сжала пальцы Орихиме. Крепко, до побелевших костяшек. Та сжала в ответ.

Она не убрала руку.