Где сходятся миры (джен)

Ночь в пустыне обладала своим собственным, особым очарованием, присущим месту, где земля была настолько агрессивно плоской, что любой объект выше среднего кактуса имел неплохие шансы стать местной достопримечательностью. Тишина вокруг достигала прямо таки вселенского масштаба. Звезды появлялись на небе с легким смущением, свойственным небесным телам, которые все это время были здесь и теперь делают вид, что ничего не подслушивали в течении дня.

Тор Одинсон, ранее обитатель Асгарда, а теперь обитатель складного стула с шатающейся ножкой, делал кофе. Всего месяц назад он назвал бы это занятие Не Его Проблемой. За всю свою жизнь он сталкивался с напитками исключительно в готовом к употреблению виде. Но теперь, проработав месяц у двух безумных учёных в качестве специалиста по переноске тяжелого оборудования, он научился справляться даже со старой кофеваркой, которую Дарси прозвала Ленивицей потому что ее обязательно нужно было стукнуть в правильном месте чтобы она согласилась работать.

Он отмерял кофе с тщательностью человека, который когда-то размахивал молотом, способным сравнять с землей гору одним ударом, а теперь был вынужден уважать изменчивую химию молотых зерен. Две ложки сахара. Едва уловимая капля молока. Молоко, о котором шла речь, было приобретено на заправке, где также продавали живую наживку для рыбалки и памятные ложки, что Тор находил одновременно непонятным и странно восхитительным. Благодаря терпеливым наблюдениям и одному неудачному эксперименту с сухими сливками он понял, что отношения Джейн Фостер с кофе были одной из ее немногих постоянных материальных привязанностей. Она могла пропускать обед три дня подряд. Она настолько забывала про сон, что регулярно засыпала прямо за работой. Но кофе она потребляла только в одном, строго определённом виде.

Он протянул кружку Джейн, сгорбившейся над ноутбуком. Джейн машинально взяла её, не поднимая глаз и сделала глоток.

— Ты запомнил как я его пью — сказала она с удивлением человека, для которого открыть свой фургон шоколадным батончиком было обычным делом, а вот чужое внимание — нет.

— Ты всегда кладешь две ложки сахара, — ответил Тор, устраиваясь на складном стуле, который сначала издал протестующий звук, а затем стих до недовольного скрипа. — И каплю молока, которая немного меняет цвет, но не вкус. Я все это записал.

Джейн посмотрела на него так, как она обычно смотрела на аномальные данные, не желающие вписываться ни в одну из существующих моделей. Тор Одинсон, обозначивший свое появление в этой пустыне, попав под фургон, а затем расправившись с небольшим отрядом хорошо вооруженных правительственных агентов с помощью кулаков и чувства праведного негодования, записывал её вкусовые предпочтения. Жизнь, подумала она, иногда бывает значительно более странной, чем способны предсказать теоретические модели.

— Иногда я сама забываю как я его пью, — призналась она.

Тор подумал что он не удивлен. Насколько разум Джейн был способен понимать суть работы вселенной, настолько он был склонен терять из виду потребности тела. С такой оторванностью от материального мира само её пребывание в нём казалось небольшим чудом. Он встречал на Асгарде учёных, культивировавших облик рассеянной мудрости, но рассеянность Джейн была настоящей — не притворством, а фундаментальным принципом её существования, как будто её сознание постоянно находилось где-то в более интересном уголке космоса и лишь изредка проверяло её тело, чтобы убедиться, что оно ещё хоть как-то функционирует.

— Я думаю, — сказал Тор с той серьезностью, которую когда-то проявлял слишком редко, — что никогда еще не встречал человека, настолько способного находиться где-то в другом месте, стоя прямо передо мной.

Они сидели у костра, который Эрик Селвиг развел ранее с тихой, но уверенной компетентностью человека, понимающего горение как на химическом, так и на философском уровне. Селвиг сейчас находился внутри фургона, вероятнее всего, уставившись на дисплей с выражением лица человека, испытывающего сложные чувства к набору цифр. Дарси тоже была внутри, заявив, что она уже достигла своей дневной нормы пребывания на природе, и теперь пыталась научиться карточным фокусам с помощью сомнительных видеороликов из интернета. Сигнал здесь был ужасный, из-за чего видео загружались фрагментарно, а карточные фокусы Дарси приобрели сюрреалистический оттенок, который она сознательно интерпретировала как художественный замысел.

Дневная жара покидала пустыню с поспешностью гостя, вспомнившего о какой-то встрече. Млечный Путь расстилался по небу, словно кто-то опрокинул солонку, наполненную светом. Джейн отложила ноутбук, подняла глаза, и на ее лице появилось выражение, которое Тор уже научился узнавать. Это было похоже на возвращение домой.

— Мне было семь, — внезапно сказала она, — когда я впервые узнала что звезды на самом деле очень далекие солнца, а не просто маленькие огоньки. Мой отец тогда впервые взял меня к себе в лабораторию и показал мне свой телескоп и карты звездного неба. Потом я три дня не могла спать. Все думала об этом пространстве, об этих мирах. Я не могла представить как люди могут жить и даже не задумываться о них. И я подумала что кто-то должен как следует разобраться как оно работает. А потом решила что этим кем-то буду именно я. Вот так я и стала ученым.

Тор проследил за её взглядом. Он узнал звёзды, на которые она смотрела. Он путешествовал среди них, сражался среди них и прокладывал себе путь мимо них в те давние времена, когда Девять Миров ещё не находились в состоянии равновесия, а Один был моложе и ещё не решил, что дипломатия предпочтительнее, чем нанесение ударов до тех пор, пока твои противники с тобой не согласятся. Он знал их названия на языке, которого не существовало на этой планете. Однажды он даже сжег свой шаттл в одной из них, но об этом он предпочитал не вспоминать.

Но он никогда не думал о них так, как думала Джейн Фостер. Для него они всегда были координатами. Пунктами назначения. Фоном для великих свершений и еще больших катастроф. Он никогда не рассматривал их как загадку. Как задачу, которую обязательно нужно решить.

— В Асгарде, — сказал он задумчиво, — мы не смотрим на звезды. Мы смотрим со звезд. Это другая перспектива. Не обязательно лучшая.

Джейн повернулась к нему.

— Что ты видишь сейчас, когда ты смотришь на звезды отсюда? — спросила она.

Тор ответил не сразу. Месяц назад он бы сказал, даже не задумываясь: "Я вижу те царства, которыми однажды буду править", потому что именно так его учили отвечать. Но теперь он больше не был наследным принцем. Его отец был мертв, на троне сидел его брат, а Тор сидел на складном стуле в пустыне Нью-Мексико с ученым, который разговаривал со своими компьютерами, с женщиной, которая угрожала кофеварке феном, и с Джейн Фостер, который могла забыть про еду и сон, но никогда не забывала смотреть вверх.

— Я вижу, — ответил он, — огромное количество мест, где я так и не успел побывать. Хотелось бы мне знать что твой отец сказал бы об этом.

Джейн улыбнулась.

— Он бы задал тебе миллион вопросов о тех местах где ты уже успел побывать, — сказала она. — А потом он бы угостил тебя кофе.

Они сидели в приятной тишине, которая наступает, когда два человека обнаруживают, что, вопреки всем разумным ожиданиям, смотрят в одном направлении. Над ними звезды занимались своими древними делами, мерцая так, что для человека с богатым воображением это могло бы выглядеть как одобрение. А в фургоне Дарси успешно достала из-за уха тройку треф, что она восприняла как неопровержимое доказательство наличия у нее таланта к карточным фокусам.

* * *

После того как Щит неожиданно легко и подозрительно быстро отпустил его вместе с конфискованным оборудованием и весьма солидной компенсацией, они честно поделили её на четверых. Затем они сделали единственно логичную в данных обстоятельствах вещь: вернулись к своим исследованиям в пустыне, потому что ничто не является лучшей иллюстрацией к выражению “учиться на своих ошибках” чем возвращение в то самое место, где вас недавно терроризировали правительственные агенты.

Их расписание являло собой воплощение самой концепции хаоса. Джейн работала до тех пор, пока её тело не начинало открыто выражать протест, после чего Дарси материализовывалась рядом с ней с тихой неизбежностью заставки на экране и приносила еду или одеяло. Селвиг с удовольствием жил бы по тому же циклу, если бы в силу возраста его тело не сопротивлялось более активно. А Тор с немалым удивлением обнаружил что здесь, в бескрайней бежевой пустоте пустыни, ему впервые в жизни оказалось практически нечего делать. И тогда, за неимением альтернативы, он начал думать.

Времени на это, благодаря неравномерному распределению рабочих часов, у него было хоть отбавляй, из-за чего он незаметно для себя добрался даже до абстрактных концепций. Они сами собой начинали выстраиваться в его сознании, словно гости на званом ужине, которых так и не представили друг другу должным образом. Он думал о концах и началах, и о своеобразном качестве света пустыни в сумерках. Он думал о смерти отца, которая все еще лежала у него в груди, как камень, точно откалиброванный так, чтобы быть чуть-чуть слишком тяжелым, чтобы его игнорировать, но не настолько тяжелым, чтобы мешать дышать, и он обнаружил, к своему умеренному удивлению, что может с этим справиться.

С Локи все было сложнее.

С Локи всегда было сложнее, потому что Локи был тем человеком, от которого Тор парадоксальным образом никогда не ждал ничего неожиданного. Его брат был чем-то само собой разумеющимся, как гравитация или склонность пиршеств превращаться в драматическое зрелище с подбрасыванием жареного кабана. Но теперь Тор сомневался знал ли он вообще о нем хоть что-то.

Теперь вдруг оказалось что Локи всегда хотел занять трон и не хотел видеть его в Асгарде и уже было слишком поздно что-то менять, а Тор именно сейчас обнаружил что скучает по нему, потому что они были вместе сколько он себя помнил.

И Мьельнир.

Отсутствие молота ощущалось физически. Он всё ещё иногда тянулся к нему движением, настолько прочно вошедшим в его сознание, что его рука сжималась в воздухе, прежде чем он успевал это осознать. Это было похоже на потерю руки, или, точнее, на потерю чувства — попытку видеть без глаз, попытку слышать без ушей. Молот так долго был продолжением его самого, что он уже не был до конца уверен, где заканчивается Тор и начинается Мьёльнир. К его искреннему удивлению, несмотря на его отсутствие, он продолжал вполне неплохо себя чувствовать.

Однажды днем, наблюдая за тем, как особенно амбициозный паук пытается заселить левый ботинок Дарси, Тор кое-что осознал, и это заставило его отставить кружку кофе и долго смотреть в горизонт. На самом деле он никогда не хотел править Асгардом. Эта мысль пришла не с драматическим раскатом грома — у него временно закончился лимит на такие вещи — а с тихим щелчком ключа, открывающего дверь, о существовании которой он не подозревал. Чего он хотел, чего, по-видимому, всегда хотел, так это путешествия без четкой цели по разным местам вроде маленьких городков в пустыне, где продавались непонятные вещи вроде брелка, играющего странные мелодиии. Там можно было выбирать одежду в маленьких магазинчиках просто потому, что она ему нравилась, не слишком задумываясь насколько внушительно он в ней выглядит. Там у него не было обязанностей серьезнее регулярного напоминания Джейн, что человеческому телу нужна вода, чтобы оставаться телом, и спасения обуви Дарси от восьминогих нарушителей, которые посягали на нее так часто, что это наводило на мысль о космическом заговоре или личной неприязни. Так, подумал он, обдумывая незнакомое слово, вероятно, и выглядит свобода. На вкус она была удивительно похожа на песок.

* * *

Судьбоносный звонок приняла Дарси, потому что когда-то она сама назначила себя Хранительницей Телефона, и исполняла эту роль с театральной серьезностью храмового оракула. ​​Телефон был потрепанной спутниковой моделью которую нужно было держать под определенным углом и говорить с ней твердым тоном, а Дарси обладала достаточно твердым голосом чтобы телефон ее уважал.

— Эй, это тот самый, — объявила она, выходя из фургона с телефоном, поднятым вверх, словно священная реликвия. — Коулсон. Хочет поговорить с Эриком. Говорит что это срочно, но не говорит в каком смысле срочно.

Селвиг выбрался из своей информационной пещеры, места такого концентрированного академического хаоса, что Дарси прозвала его Бумажной Сингулярностью. Он взял телефон с выражением лица человека, срочно пытающегося вспомнить, как работает устная речь.

— Селвиг. Да. Малибу? Вы серьезно? Аномалия у Тони Старка? Это бюджет? Настоящий бюджет? Нет, нет, я не отказываюсь. Я говорю, что это бюджет, обычно ассоциирующийся с небольшими странами или армиями среднего размера. О какой аномалии мы говорим?

Дарси откуда-то достала пакетик с орешками. — Это движение бровями, — сообщила она тоном спортивного комментатора, — означает что ему интересно, но он не хочет это признавать. Классический Селвиг.

Джейн оторвалась от разглядывания звезд. Упоминание аномалии подействовало на нее так же, как валерьянка действует на кошку, или слово "шведский стол" действует на человека, который месяц питался бутербродами с заправки.

— Малибу? — переспросила она. — Но в Малибу ничего нет. Малибу не представляет интереса с точки зрения физики. Откуда там может быть аномалия?

Селвиг прикрыл телефон рукой: — Пространственно-временная аномалия в доме Тони Старка. Очень странные показания. ЩИТ не может понять что происходит. Похоже, одно из его изобретений сработало не в ту сторону. Он вернулся к телефону и его брови приняли совершенно новую форму, которую Дарси описала как "Мы едем в Малибу".

Тор почувствовал, как в груди зашевелилось ощущение, знакомое по тем временам, когда боевой рог наполнял воздух особой энергией грядущего движения. Это было предвкушение, обещание чего-то нового, чего-то неизвестного и неожиданного. Это было приключение. Слово поднялось из какой-то старой части его души, той части, которая веками стремилась к горизонту, лишь бы увидеть и победить то, что находится по ту сторону. И океан. Малибу означало океан, которого он не видел уже дольше месяца. Он вырос у моря и редко отсутствовал вдали от него так долго. Море было у него в крови, вместе с привкусом соли и волнами. Он хотел увидеть его снова, пусть даже моря и океаны Мидгарда были не совсем теми, которые он знал.

А еще море означало перспективу увидеть Джейн в той одежде, которую женщины Мидгарда использовали для купания. Научившись выходить в интернет со старенького ноутбука, он первым делом расширил свои познания в интересующих его областях и нашёл купальные костюмы весьма вдохновляющими. После месяца в фургоне с красивой женщиной, которая практически никогда не вспоминала о своей красоте, такие мысли казались совершенно естественными. Он понимал, что ухмыляется. Его это не смущало.

Его смущала только неуверенность, есть ли какие-то специальные правила в Мидгарде для приглашения женщин на пляж. В Асгарде у него никогда не было с этим проблем, но тогда он был принцем а не бездомным инопланетянином без четкого юридического статуса.

Он решил что разберется с этим. Разобрался же он с кофе, пауками и тонким искусством напоминать Джейн о необходимости выпить воды так, чтобы это не звучало как приказ. Вряд ли приглашение может оказаться сложнее чем втискиваться в крошечное пространство для сидения в фургоне, управляться с кофеваркой и правильно произносить Wi-Fi.

— Коулсон хочет, чтобы мы прибыли в Малибу немедленно, — объявил Селвиг, повесив трубку с выражением лица человека, который только что согласился на то, о чём потом собирался пожалеть. — Нас уже ждёт самолёт. Судя по той сумме что они предлагают, они либо в отчаянии, либо мы можем погибнуть в процессе изучения, но я все же склоняюсь рискнуть.

— Да! — Дарси сжала кулак, разбрасывая орешки по пустынной земле в знак празднования. — Прощай, пыль. Прощайте, пауки в кроссовках. Привет, Калифорния. Привет, океан. Привет, нормальный здоровый загар. Джейн, ты слушаешь?

Джейн уже осматривала салон фургона с немного паническим выражением лица человека, которому нужно было упаковать около четырехсот предметов научного оборудования, и который не был уверен, где находятся коробки и существуют ли они в принципе.

— Нам нужно защитить данные. Жесткие диски. Датчики. Где же… где калибровочные инструменты? Эрик, куда ты их положил? Если мы оставим их в пустыне, клянусь…

— Я положил их в ящик с надписью "Калибровочные инструменты", — сказал Эрик с терпением человека, который давно понял, что маркировка вещей — единственная защита от энтропии, которая следует за Джейн Фостер, как верный пёс. — А ещё там хранятся кофейные фильтры и запасные предохранители, потому что кто-то… — он посмотрел на Дарси, — никогда не читает что написано на ящике.

— Надписи это тюрьма для разума, а ящик все равно был пустой.

Тор поднялся со складного стула, который издал скрип облегчения.

— Я буду рад возможности поплавать. Я слышал что в Малибу есть для этого неплохие места.

— Они есть, — подтвердила Дарси, — и я обязательно проведу в воде не менее семидесяти двух часов подряд, выходя только за закусками и чтобы посмеяться над Эриком, когда он опять обгорит на солнце.

— Я не обгораю на солнце, — сказал Селвиг с достоинством человека, который как раз сегодня обгорел, и доказательством тому был облезший нос. — Я загораю. В конце концов. После стадии обгорания.

— Ты знаешь что загар так не работает.

Джейн вышла из фургона, неся стопку жестких дисков в защитных чехлах. Ее выражение лица выражало ярую сосредоточенность, такую, которая означала, что она уже мысленно производила вычисления, уже прослеживала аномалию в ментальном ландшафте уравнений и возможностей. Она чуть не наткнулась на кактус, и Тор мягко остановил ее, положив руку ей на плечо.

— Осторожно, — сказал он. — Было бы обидно проиграть кактусу, прежде чем мы даже доберёмся до аномалии.

— О. Точно. Кактус. Такой большой. Спасибо. — Она моргнула, глядя на него, и на мгновение её внимание переключилось с аномалии на его лицо — Выглядишь взволнованным.

— Перспектива приключений, — сказал он. — И море. Мне нравится и то, и другое.

— Море, — повторила она, и что-то мелькнуло в её выражении лица, что-то, что, возможно, было мимолетной памятью о большом количестве воды и отсутствии нескольких слоёв одежды, защищавших её от пустынного холода ночью. — Точно. В Малибу есть море. Я совсем забыла об этом.

Они начали собирать вещи под звездным небом, закреплять оборудование и торопиться на самолет.

Позади них в сумерках пустыни стоял фургон, судя по недовольному ворчанию двигателя, уже догадавшийся о том, что его бросают, и тихо планировавший свою пассивно-агрессивную месть. Звезды продолжали смотреть на них, загадочные и вечные, как и всегда.