Осколки в кубке (гет)

Гермиона никогда не думала, что будет переживать из-за ревности.

Она была рациональной девочкой, которая в четырнадцать лет объясняла Рону, почему «волосы Гермионы» не могут быть темой для спора. Она презирала истерики, сцены и женские журналы с заголовками «Как заставить его ревновать».

Но сейчас она переживала.

Джон Смит был слишком внимательным. Слишком красивым. Слишком — американским. Он садился рядом с ней в библиотеке, спрашивал мнение о магической этике, поправлял прядь волос, упавшую на лицо. Не флиртуя. Просто — заботливо.

И Гермиона ждала, что Рон заметит.

Пожалуйста, — думала она, глядя, как Рон жуёт бутерброд, не поднимая глаз. — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Спроси, кто это. Приревнуй. Докажи, что я тебе небезразлична.

Она сидела рядом с Джоном за обедом (он сам подошёл, она не звала), и Джон что-то рассказывал про квиддичные стадионы в Техасе. Гермиона кивала, но смотрела на Рона.

Он чистил зубы.

Буквально. Ковырял в зубах палочкой, откинувшись на спинку стула, и смотрел в потолок.

— …а потом стадион загорелся, представляешь? — Джон рассмеялся. — И мы доигрывали матч под дождём из воды, которую вызвали из трёх озёр сразу.

— Удивительно, — рассеянно сказала Гермиона.

Рон зевнул. Встал. Ушёл за добавкой, даже не взглянув в её сторону.

Он не ревнует, — поняла она с холодной тоской. — Ему всё равно.

И это было хуже, чем любая сцена.

--

Вечеринка

На следующий день Макгонагалл разрешила устроить вечеринку в честь прибытия гостей. Большой зал превратили в танцпол — столы отодвинули к стенам, зажгли разноцветные фонари, и из динамиков (магловская техника, которую Гермиона помогла настроить) лилась музыка.

Все команды смешались. Дурмстрангцы пили огневиски кружками. Американцы танцевали так, будто войны никогда не было. Африканцы сидели в углу и тихо переговаривались, но их ловец Амара с интересом наблюдала за происходящим.

Гермиона пришла позже всех.

Она надела простое чёрное платье — без выреза, без блёсток, длиной до колена. Но платье сидело так, как будто было сшито на неё. Ткань облегала талию, подчёркивала ключицы, и её похудевшая фигура вдруг перестала быть признаком болезни — стала признаком красоты.

Она распустила волосы. Они падали на плечи густыми каштановыми волнами.

Гарри, увидев её, замер с кружкой в руке.

— Ты… выглядишь иначе, — сказал он.

— Я выгляжу как обычно, — ответила Гермиона, хотя знала, что это неправда.

Она прошла через зал. Мужские взгляды провожали её. Даже дурмстрангцы, которые ни на кого не смотрели, поворачивали головы.

Джон Смит присвистнул.

— Грейнджер, ты сегодня убьёшь наповал.

— Спасибо, — сухо ответила она.

Ей не нужны были его комплименты. Ей нужен был Рон.

Рон сидел в углу с кружкой огневиски и смотрел на неё. Не с гордостью. С злостью.

Как ты смеешь быть красивой? — читалось в его глазах. — Как ты смеешь нравиться другим, когда ты моя?

Но он не подошёл. Не сказал ни слова. Только сжал челюсть и отпил ещё.

--

К полуночи Виктор Крам перебрал.

Это было заметно по тому, как он начал улыбаться. Крам вообще редко улыбался — а тут улыбался всем подряд, даже Гарри.

— Грейнджер! — Он подошёл к ней, покачиваясь. — Моя старая подруга Гермиона. Ты такая красивая стала. Такая…

Он не договорил. Наклонился и поцеловал её. Прямо в губы. При всех.

Зал ахнул.

Гермиона замерла. Губы Крама пахли виски и мятой. Она не отвечала, но и не оттолкнула — от шока.

Поцелуй длился три секунды. Крам отстранился, довольно улыбаясь, и хлопнул себя по груди.

— Прости, — сказал он. — Не удержался.

И побрёл дальше, даже не заметив, что натворил.

Гермиона стояла, чувствуя, как горят щёки. Все смотрели. Гарри — с тревогой. Джинни — с жалостью. Джон Смит — с лёгким удивлением.

Рон — с усмешкой.

Он встал. Подошёл к Краму. Хлопнул его по плечу.

— Крам, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Ты знаешь, что она моя девушка?

Крам замер. Его лицо вытянулось.

— Я не… простите, я не знал…

— Да ладно, — махнул рукой Рон. — Знаешь что? Я тебе предложу сделку.

— Какую?

Рон ухмыльнулся. В его глазах плясало огневиски, злость и желание сделать больно.

— Забирай её. Она твоя. — Он махнул рукой в сторону Гермионы, как будто указывал на вещь. — А вы проиграете нам матч. Идёт?

На секунду повисла тишина.

Крам не засмеялся. Он выглядел растерянным и пьяным одновременно.

Но Рон засмеялся — громко, наигранно. К нему присоединились несколько парней из Дурмстранга, не понявших шутки, но готовых поддержать старого товарища. Забини хмыкнул. Кто-то из американцев нервно улыбнулся.

— Шучу, — сказал Рон, хлопая Крама по плечу. — Шучу, конечно. Но поцелуй был хорош. Гермиона, иди сюда.

Он протянул к ней руку.

Гермиома смотрела на эту руку. На лицо Рона — красное, веснушчатое, улыбающееся. И не видела в нём ничего, что любила раньше.

«Он торгует мной, — подумала она. — Публично. В шутку. Но он торгует мной».

Она не пошла.

Она развернулась и вышла из зала.

--

В коридоре

Коридор был холодным и пустым. Эхо музыки доносилось приглушённо, как из другой вселенной.

Гермиона прислонилась к стене и дала слезам волю.

Она плакала не из-за поцелуя Крама. Не из-за взглядов. Она плакала от унижения — того, что Рон выставил её товаром на публичных торгах. И от того, что она всё ещё оправдывала его.

«Он был пьян, — шептал внутренний голос. — Он не хотел сделать больно. Он просто… ревновал. По-своему».

Ревнуют не так, — возражал другой голос. — Ревнуя, бьют соперника, а не девушку.

— Гермиона.

Она вздрогнула.

Из тени выступил Драко. Белая рубашка, чёрные брюки, волосы чуть растрёпаны. Он не был на вечеринке — или был, но стоял в углу, незаметный, наблюдающий.

— Ты плачешь, — сказал он ровно, без насмешки.

— Нет, — всхлипнула она. — У меня… аллергия.

— На мудаков?

Она почти улыбнулась. Почти.

— Оставь меня, Малфой.

— С удовольствием. — Он не сдвинулся с места. — Но сначала ответь на один вопрос.

— Какой?

Драко сделал шаг вперёд. Его серые глаза в полумраке казались почти прозрачными.

— Ты действительно в своём уме?

Гермиона замерла.

— Что?

— Ты слышала. — Его голос стал жёстче. — Этот рыжий идиот только что выставил тебя на аукцион. При всём честном народе. Он сказал Краму: «Забирай её». А ты стоишь здесь, в слезах, и… что? Оправдываешь его сейчас?

— Я не оправдываю!

— У тебя на лице написано «он не специально, он просто устал, он хороший». — Драко скопировал её интонацию с пугающей точностью. — Я прав?

Гермиона открыла рот — и закрыла.

Потому что он был прав.

— Это не твоё дело, — выдавила она.

— Нет, — согласился Драко. — Не моё. — Он повернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился. — Но знаешь что, Грейнджер? Ты умнее всех в этой школе. Ты сражалась с Пожирателями. Ты уничтожала крестражи. А теперь позволяешь какому-то… — он запнулся, подбирая слово, — …недорыцарю продавать тебя за победу в квиддич.

Он посмотрел на неё через плечо.

— Если ты не в своём уме, скажи мне. Я найду тебе целителя. Если в своём — то прекрати вести себя как тряпка.

С этими словами он ушёл.

Шаги затихли в конце коридора.

Гермиона осталась одна. Слёзы высохли. Вместо них пришло странное, холодное спокойствие.

Она вытерла щёки тыльной стороной ладони, поправила платье — и пошла не обратно на вечеринку, а в спальню.

Собирать мысли.

И, возможно, перестать оправдывать тех, кто этого не заслуживает.