Угол стола (джен)

Утро началось так же, как и любое другое.

Будильник зазвенел в семь — резко, настойчиво, как всегда. Моблит открыл глаза, не чувствуя ни капли сна. Он лежал на спине, смотрел в потолок, на то самое сырое пятно в углу, и слушал, как бьётся сердце.

Ровно.

Спокойно.

Слишком спокойно.

Он не спал — он просто лежал с закрытыми глазами и ждал. Ждал этого звонка. Ждал этого утра. Ждал того, что должно было случиться.

Теперь оно наступило.

Моблит сел на койке. Свесил ноги на холодный пол. Нащупал тапки — старые, войлочные, которые он сшил себе сам, — и встал. Пол был ледяным, но он почти не чувствовал холода. Внутри у него горел какой-то странный огонь — не страх, не решимость, а что-то третье, чему он не знал названия.

Он подошёл к печке. Чайник был холодным. Он разжёг огонь — чиркнул спичкой, поднёс к щепкам, подул. Пламя лизнуло сухое дерево, зажужжало, разгораясь. Моблит стоял и смотрел на огонь, пока вода не закипела.

Он заварил чай. Мятный. Потому что другого не было. Потому что он хотел, чтобы в этот последний раз всё было как всегда.

Он намазал масло на хлеб. Два куска. Тонким слоем, ровно до краёв.

Поставил кружку на тот самый угол стола. Там, где Ханджи Зоэ неизбежно заденет её локтем.

Всё как всегда.

Кроме того, что сегодня он положил на стол ещё кое-что.

Небольшой конверт из грубой бумаги, которую он вырезал из старой карты. На конверте ничего не было написано — ни имени, ни адреса. Внутри лежало письмо — то самое, которое он написал ночью. То, где не было инструкций. Только слова.

Рядом с конвертом он положил тетрадь. Ту самую, в кожаном переплёте. На обложке он написал карандашом — мелко, почти незаметно: «Ханджи Зоэ. Через три дня.»

Он знал: она не откроет раньше. Она никогда не слушалась, но тут она послушается. Потому что в глубине души она всегда знала: он не делает ничего просто так.

Он постоял у стола несколько секунд. Посмотрел на конверт, на тетрадь, на кружку с мятным чаем.

Потом развернулся и вышел, не оглядываясь.

* * *

Ханджи Зоэ уже была во дворе.

Она стояла у конюшни, поправляла подпругу на Грете — своей гнедой кобыле с белым пятном на лбу — и что-то говорила конюху. Тот кивал, не перебивая, но по его лицу было видно, что он слушает вполуха.

Увидев Моблита, Ханджи Зоэ махнула рукой.

— Бернер! — крикнула она. — Ты сегодня снова без завтрака?

Он подошёл ближе.

— Я поел, — сказал он.

Соврал.

Она прищурилась. Окинула его взглядом с головы до ног — быстрым, цепким, как у хищной птицы.

— Врёшь, — сказала она. — Глаза у тебя красные. Ты вообще спал?

— Немного.

— Немного — это сколько?

— Достаточно.

Она остановилась в шаге от него. Посмотрела в лицо. В глаза. Моблит выдержал этот взгляд, как выдерживал всегда, но сегодня это было тяжелее. Внутри у него всё дрожало — та самая дрожь, о которой она говорила вчера. Он надеялся, что она не заметит.

— Ты какой-то… другой, — сказала она. — Сегодня ты другой особенно.

— Это вы вчера не спали, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У вас галлюцинации.

— У меня никогда не бывает галлюцинаций. Я учёный. — Она ткнула пальцем ему в грудь. — Учёные полагаются на факты. Факт: ты выглядишь как смерть.

— Вы льстите мне.

— Я не льщу. Я констатирую.

Она хлопнула его по плечу — сильнее, чем обычно. Моблит качнулся, но устоял. Там, где её ладонь коснулась его, осталось тепло, которое он почувствовал даже через плотную ткань рубашки. Он запомнил это тепло.

— Ладно, боец, — сказала она, и в её голосе вдруг появилась мягкость, которой он не слышал уже несколько дней. — Сегодня нам нужны твои глаза. Смотри в оба.

— Всегда смотрю, — ответил Моблит.

Она повернулась к лошади, не заметив, как он коснулся рукой того места, где она его ударила.

Не больно.

Просто тепло.

Он запомнил это тепло.

* * *

Отряд выступил в восемь.

На этот раз их было больше — два полных отряда, усиление от Леви и две группы поддержки. Тридцать семь человек. Тридцать семь жизней, которые могли оборваться в любой момент.

Эрвин не хотел рисковать. После вчерашнего он приказал прочесать лес по всем направлениям, найти пропавших или их останки и уничтожить титанов, если те попытаются напасть.

Он стоял у ворот, глядя на выстроившихся солдат. Лицо его было непроницаемым, как всегда.

— Не вступайте в бой без необходимости, — сказал он. Голос его звучал ровно, без эмоций. — Но если вступите — бейте наверняка.

Ханджи Зоэ кивнула. Леви кивнул. Моблит кивнул.

Они поехали.

Лес встретил их тишиной.

Ни ветра. Ни птиц. Ни шороха листьев. Даже лошади, обычно шумные и нервные, сегодня двигались молча, словно понимали, что любой звук может стать последним.

Только стук копыт — глухой, ровный, как удары метронома — отсчитывал время, которое у них оставалось.

Моблит ехал слева от Ханджи Зоэ. Леви — справа.

Они двигались медленно, проверяя каждую поляну, каждый овраг, каждую группу деревьев, за которой мог скрываться титан. Солдаты держали руки на лезвиях, готовые выхватить клинки в любую секунду.

Ничего.

Пусто.

Слишком пусто.

— Мне это не нравится, — сказала Ханджи Зоэ вполголоса. Она оглядывалась по сторонам, и её пальцы нервно сжимали поводья.

— Мне тоже, — ответил Моблит.

Они проехали ещё километр. Два. Три.

Лес становился всё гуще, темнее, неприветливее. Деревья росли так близко друг к другу, что между стволами едва могла пройти лошадь. Сверху ветви сплетались в плотный полог, сквозь который почти не пробивался свет.

И тогда лес ожил.

* * *

Первый титан выскочил слева.

Он был небольшим — всего три метра, — но юрким, быстрым, с длинными руками, которые тянулись вперёд, как щупальца. Он вылетел из-за деревьев, как пробка из бутылки, и его когти направились прямо к лошади Ханджи Зоэ.

Моблит не думал.

Он просто рванул поводья влево, всем телом наваливаясь на левый бок лошади. Его кобыла всхрапнула, шарахнулась, но послушалась — метнулась в сторону, подставляя свой круп под удар.

Рука титана врезалась в лошадиный бок — мясо хрустнуло, кости треснули. Лошадь закричала — страшно, по-человечьи, — рухнула на землю, придавив Моблиту ногу.

— Бернер! — крикнула Ханджи Зоэ.

— Я в порядке! — ответил он, вырывая ногу из-под туши.

Он не был в порядке. Нога затекла, левая рука не слушалась — его ударило о корень, когда он падал, и плечо горело огнём, будто кто-то вонзил в него раскалённый прут. Но он встал. Потому что не мог лежать. Потому что если он сейчас ляжет, Ханджи Зоэ останется без прикрытия.

Он выхватил клинки — левой рукой, хотя та дрожала и плохо слушалась. Лезвия сверкнули в сером свете.

Леви уже был в воздухе. Он двигался молниеносно — раз, два, три удара, и голова трёхметрового титана отделилась от тела. Тварь рухнула, даже не успев закричать.

Леви приземлился рядом с Моблитом.

— Жив? — спросил он, даже не взглянув на него.

— Жив.

— Рука?

— Работает.

— Не ври.

Леви всё-таки посмотрел на него. Коротко. Один раз. И в его глазах мелькнуло что-то, чего Моблит не видел раньше. Беспокойство.

— Зоэ, — сказал Леви, поворачиваясь к ней. — Соберись.

— Я собрана, — ответила Ханджи Зоэ, но Моблит видел, что её руки дрожат. Она сжимала клинки так сильно, что костяшки побелели, а на лбу выступила испарина.

Он подошёл к ней. Коснулся её плеча — осторожно, едва ощутимо.

— Я в порядке, — сказал он.

— Ты упал, — ответила она, не глядя на него.

— Я всегда падаю. И всегда встаю.

Она посмотрела на него. Её глаза были большими и тёмными, как омуты. В них плескалось что-то, чего он боялся увидеть.

— Не делай так больше, — сказала она.

— Не могу обещать, — ответил Моблит.

Она хотела ответить, но не успела.

Потому что из леса вышли остальные.

* * *

Их было пятеро.

Маленькие — четырёхметровые. Средние — шестиметровые. И один большой — почти десяти метров, с кожей тёмно-серой, покрытой наростами, похожими на броню. Они двигались медленно, но неумолимо, окружая отряд с трёх сторон.

Сзади — лес, непроходимая чаща. Спереди — титаны. Слева и справа — тоже титаны.

Ловушка.

— В круг! — крикнул Леви.

Бойцы спешились, сомкнули ряды. Кто-то выхватил клинки, кто-то проверил газовые баллоны. Тридцать семь человек замерли, ожидая приказа.

Газовые баллоны зашипели — десятки механизмов зажужжали одновременно. Клинки сверкнули на солнце, которое наконец пробилось сквозь облака.

Ханджи Зоэ оказалась в центре. Там, где безопаснее всего. Но Моблит знал: безопаснее всего для неё — быть рядом с ним.

Он встал у её левого плеча. Клинки наготове. Лезвия блестят.

— Бернер, — сказала она, — отойди. Ты ранен.

— Я ещё не упал, — ответил он.

Титаны пошли в атаку.

* * *

Дальше всё было как в тумане.

Моблит рубил, уклонялся, падал, вставал, рубил снова. Он не считал, сколько титанов убил — три, четыре, может быть, пять. Цифры не имели значения. Он считал только одно: расстояние между Ханджи Зоэ и ближайшей тварью.

Она была в нескольких метрах от него — то ближе, то дальше, то заслонялась Леви, то сама уходила в атаку. Её хвост развевался на ветру, клинки сверкали. Она кричала — команды, ругательства, что-то ещё, что он не мог разобрать за шумом боя.

Она была жива.

Пока жива.

Это было главным.

Пятый титан рухнул под ударами Леви — голова отделилась от тела, покатилась по земле, оставляя кровавый след. Шестой — Моблит полоснул его по затылку, промахнулся, ударил снова, попал. Тяжёлое тело обрушилось на землю, поднимая облако пыли.

— Справа! — крикнул кто-то.

Моблит развернулся. Ещё один — четырёхметровый, с длинными руками и пустыми глазами. Он бежал прямо на Ханджи Зоэ. Она не видела — она была занята другим титаном, тем самым десятиметровым, который крушил деревья как спички.

Моблит рванул вперёд. Газовые баллоны взвыли на пределе. Он вылетел из-за её спины, принял удар на себя — лезвия скрестились с когтями титана, металл заскрежетал, посыпались искры.

— Бернер! — крикнула она.

— Я здесь! — ответил он, отбивая удар.

Он отшвырнул титана, перекатился, встал. Нога болела. Плечо горело. Но он стоял.

Она была жива.

В какой-то момент битва сместилась. Отряд разорвали — титаны прорвали круг, и теперь каждый дрался сам за себя. Кто-то кричал — от боли, от страха, от ярости. Кто-то звал на помощь. Кто-то молчал.

Моблит потерял Ханджи Зоэ из виду.

Он рванул туда, где в последний раз видел её развевающийся хвост. Сквозь деревья, сквозь дым, сквозь кровь, которая застилала глаза.

Он нашёл её у обрыва.

* * *

Она стояла на краю.

Спиной к пропасти. Перед ней — титан.

Не такой, как другие.

Большой. Пятнадцати метров — не десять, как показалось сначала. Кожа багровая, светящаяся, как угли в печи — та самая, которую они видели вчера. Тот самый титан. Из леса. Который смотрел, но не нападал.

Сейчас он смотрел на Ханджи Зоэ.

И медленно поднимал руку для удара.

Моблит всё увидел за три секунды.

Три секунды — это много. Три секунды — это целая жизнь, когда знаешь, что она заканчивается.

Первая секунда. Он увидел, как Ханджи Зоэ поднимает клинки. Как её лицо искажается от ярости и страха. Как её ноги скользят по мокрой траве. Как она не успевает уйти в сторону.

Вторая секунда. Он увидел, что рука титана падает не на неё, а рядом. В метре от неё. Если она останется на месте, если она попытается блокировать, если она замешкается хотя бы на мгновение, когти достанут её. Он — нет. Он успеет. Если он толкнёт её в сторону, она выживет.

Третья секунда. Он увидел её глаза. Она смотрела на титана, но в последний миг — может быть, на долю секунды — повернула голову и встретилась с ним взглядом.

Она смотрела на него.

Моблит улыбнулся.

Она не могла видеть его улыбку. Но он улыбнулся. Ей. В последний раз.

Три секунды.

Первую он выбирал: жизнь или смерть.

Вторую он понял, что выбора нет.

Третью он сделал шаг.

* * *

Он толкнул её в плечо.

Сильно. Резко. Так, как никогда не делал, потому что никогда не позволял себе быть грубым с ней.

Рука у него была левая — та самая, которая болела, которая плохо слушалась. Но сейчас он не чувствовал боли. Только силу. Только желание. Только одно движение — последнее в его жизни.

Ханджи Зоэ отлетела в сторону. Упала на землю, покатилась к краю обрыва. Но не за край. Она ухватилась руками за корень, повисла, вскрикнула.

А он остался стоять на месте.

Рука титана пришлась точно в него.

Он не почувствовал удара. Не почувствовал боли. Только тяжесть. Огромную, всепоглощающую тяжесть, которая обрушилась на него, как небо на голову Атланта. Позвоночник хрустнул — он услышал этот хруст. Рёбра сломались — он не услышал их треска, только почувствовал, как что-то горячее разливается внутри, заливая лёгкие, желудок, всё, что было живым.

Он упал на спину.

Небо было серым, низким, тяжёлым — как крышка старого сундука, которую никогда не открывают.

Он смотрел в это небо и думал: «Жалко, не увижу, как она найдёт моё письмо».

Где-то рядом кричала Ханджи Зоэ. Он слышал её голос — отчаянный, рвущийся, но не мог разобрать слов. Слишком далеко. Слишком тихо. Словно кто-то намотал вату на его уши.

Она кричала: «Бернер! Бернер! Моблит!»

Его имя. Она впервые назвала его по имени.

В ушах звенело. В глазах темнело. Он хотел сказать ей что-то. Что-то важное. Что-то, что она должна была услышать. Что-то, что он никогда не говорил, но должен был сказать хотя бы сейчас.

Но сил не было.

Только одна мысль билась в голове, как птица в клетке:

«Она жива. Я сделал это. Она жива».

Он улыбнулся.

И закрыл глаза.

* * *

Ханджи Зоэ добьёт титана.

Леви прикроет её спину.

Эрвин отдаст приказ возвращаться.

Они уедут, оставив его тело на мокрой траве, в луже крови, которая будет медленно впитываться в землю, в корни деревьев, в саму эту проклятую землю, которая уже столько раз видела смерть.

Через три дня Леви войдёт в её комнату и положит на стол конверт и тетрадь. Он будет молчать. Он всегда молчит, когда больно.

— Это тебе, — скажет он. — Бернер просил передать.

Она не возьмёт их сразу. Посмотрит. Спросит: «Что это?» Леви не ответит. Просто выйдет и закроет дверь.

Она откроет конверт через три дня. Ровно через три дня, потому что она — Ханджи Зоэ. Потому что если кто-то сказал «через три дня», она откроет через три дня, даже если будет умирать от любопытства. Даже если руки будут дрожать так сильно, что она порвёт бумагу.

Она прочитает письмо.

Она заплачет.

Потом вытрет слёзы, соберёт волосы в хвост, наденет очки и пойдёт в лабораторию.

Потому что у неё слишком много работы, чтобы тратить время на слёзы.

Это он написал.

И это будет правдой.

Но сейчас — сейчас она кричит. Сейчас она пытается подняться, но ноги скользят на мокрой траве. Сейчас она ползёт к нему, сжимая его холодную руку, встряхивая его, будто он просто спит, будто его можно разбудить.

— Бернер! — кричит она. — Бернер, встань! Ты не можешь! Ты не можешь умереть, ты же обещал! Ты сказал: «Вы без меня не справитесь»! А я без тебя не справлюсь! Не справлюсь!

Слёзы текут по её щекам. Она не вытирает их.

— Ты слышишь меня, Бернер? — шепчет она, прижимаясь лбом к его холодному лбу. — Ты слышишь?

Тишина.

Только ветер в листве.

Только крик птицы где-то далеко.

Только тяжелые шаги Леви, который подходит, кладёт руку ей на плечо и тихо говорит:

— Зоэ. Хватит.

— Он дышит! — кричит она. — Он дышит, Леви! Я чувствую!

Леви молчит. Потому что он видит. Потому что он знает.

— Хватит, — повторяет он.

Она поднимает глаза. Смотрит на него. На его лицо — непроницаемое, как всегда.

— Он дышит? — спрашивает она.

Леви молчит.

И она понимает.

— Бернер, — шепчет она, прижимаясь к его груди. — Бернер, Бернер, Бернер…

Она повторяет его имя снова и снова, будто заклинание. Будто если повторить достаточно много раз, он откроет глаза, посмотрит на неё своим спокойным взглядом и скажет: «Вы устали. Идите спать».

Но он не говорит.

Он молчит.

Он будет молчать всегда.