Формула возвращения (гет)

Утром следующего дня Тарас наконец собрался навестить свою часть на Васильевском острове. На мгновение задержал руку на фотокарточке, на любимом лице, и, прихватив заготовленные со вчера корзинки с гостинцами, спустился вниз. Кликнул извозчика и велел гнать к участку.

Покачиваясь в глубине пролётки, он вспоминал старых друзей и ловил себя на том, что улыбается заранее, предвкушая их изумление. В последнем письме Василию он коротко черкнул, что скоро вернётся, но не уточнял когда — да и не до того было.

* * *

Смерть жены, похороны, внезапный вызов от Виноградова в столицу… Всё закрутилось в бешеной спешке. Нужно было закрывать неотложные дела, сдавать пост преемнику, уже прибывшему на смену ему новому полицмейстеру, собирать свои пожитки. Труднее всего было прощаться с родителями. Они враз потеряли невестку и нерождённого внука, а теперь вот и сыночек единственный снова уезжает в дальнюю даль — и бог весть, когда ещё доведётся увидеться. Матушка плакала в голос, прижимаясь к Тарасовой груди, а отец только кряхтел и прятал глаза, прощаясь с сыном.

— Ну, благослови тебя Господь, сынок, — наконец выдавил из себя Петр Афанасьевич и, не удержавшись, крепко, до хруста, прижал к себе Тараску, тихонечко всхлипнув.

— Бать, ну ты-то чего… Ну не в тайгу же я уезжаю. В столицу! Теперь, вот, и поезда ходят, приехать вовсе не проблема. Обживусь — и вас к себе перетащу.

— Да куда уж мы… Ты лучше о себе побеспокойся. Анастасию Андревну бы…

— Батя, ну я ж просил! Не будет этого. Забудь!

Ещё раз обняв на прощание плачущую матушку, Тарас вскочил на подножку поезда.

И уже оттуда долго махал родителям рукой, обещая отписаться сразу, как устроится.

* * *

Пролётка остановилась неподалёку от участка. Расплатившись с извозчиком, Смолокуров подхватил корзинки и бодрым шагом направился к знакомой двери, над которой всё так же красовалась надпись «Полицейское управление №7». Волнение вдруг накрыло его с головой — он даже на мгновение остановился, чтобы коснуться ладонью шершавой стены здания, прежде чем открыть дверь и войти.

Взлетев по ступеням, чуть не бегом прошагал по коридору и вихрем ворвался в приёмную:

— Братцы, ну вот я и дома!

Филимон, сидевший за столом, замер на секунду, а потом вскрикнул на весь участок:

— Тарас Петрович! Голубчик! Родненький!!!

Он бросился обнимать бывшего начальника, и на этот крик сбежались все, кто был в тот день на службе. Василий выскочил из кабинета — того самого, что когда-то занимал Тарас — и тоже кинулся к нему.

— Ой, братцы, тихо! Задушите! — счастливо гудел Тарас, пытаясь вырваться из их тисков. — Ну полно, полно! Отпустите!

— Тарас Петрович, родимый, наконец-то! — причитали Ухов и Перетрухин, не веря глазам, обнимая бывшего пристава со всей силы.

Василий спохватился первым:

— Что ж вы не предупредили-то заранее, мы бы хоть к столу чего прикупили! А теперь и угостить-то вас нечем…

— Ничего, братцы, не переживайте. И это… велите-ка закрыть дверь. Я не с пустыми руками! — Тарас с гордым видом водрузил на стол корзину, в которой приятно-заманчиво звякнуло стекло. — А это — чтоб в магазин не бежать! — И рядом приземлилась вторая, откуда пахнуло густым ароматом копчёной ольхи. Поверх свёртков с жирным палтусом и розовой, тающей во рту сёмгой лежали перевязанные бечёвкой полоски тёмной, почти чёрной вяленой оленины — настоящий подарок для долгого разговора. — Там ещё окорок медвежий, специально вам вёз, небось, не пробовали никогда?

— Настоящая медвежатина? — охнул Филя.

— Носов, бегом за Родион Романычем! — распорядился Василий, сияя. — Подносов, закрывай входную! Вешай табличку: «Участок закрыт на… на…»

— На инвентаризацию! — подсказал Филимон.

— Вот-вот, на неё, родимую! Ребята, давайте, живее, поворачивайтесь!.. Тащите стулья из кабинета! И стол тоже тащите… Господи, Тарас Петрович, как же я рад!.. как я рад вас видеть!!!

Тарас довольно огляделся, но вдруг заметил странное поведение Перетрухина.

— Филя… Филя! Ты чего всё мне за спину заглядываешь? У меня там что, хвост вырос?

— Так это… вдруг Анастасия Андреевна зайдёт, а я просмотрю…

— Она что, должна зайти? — у Тараса на мгновение перехватило дыхание.

— А разве вы ей не сказали, что будете сегодня тут?

— Филя! Ну ты соображай, что говоришь. Где Анастасия Андреевна, а где — я… — Тарас горько усмехнулся.

Эти же слова он когда-то говорил Василию, глядя из окна своего кабинета на «парижанку», которая что-то выспрашивала у городового возле участка… И вот, спустя три года, судьба повернула так, что снова он стал для неё чужим…

«Да нет, Тарас, — пронеслось в голове. — То не судьба повернула. То ты сам счастья своего испугался… Вот и улетел от тебя твой журавль…»

* * *

Пока Носов бегал за Карпенко, а Подносов возился с табличкой для входной двери, в приёмной наступило относительное затишье. Василий, сияя как начищенный самовар, усадил Тараса, а сам уселся рядом, спеша хоть немного ввести того в курс их дел.

— Ох, Тарас Петрович, сколько воды утекло! — Василий заговорил быстро, торопясь выложить всё сразу. — Мы тут без вас поначалу совсем осиротели. Но служба — дело такое, привыкли помаленьку. Вы не поверите, Анастасия Андреевна нас не забывает! Заходит иногда к Родион Романычу, когда по их части что приспичит. Ну и ко мне заглядывает, когда мне не справиться.

Тарас замер. Сердце предательски ёкнуло. — Заходит, значит? И как она… спрашивала обо мне? — он постарался, чтобы голос прозвучал буднично, но Ухов, слишком увлечённый рассказом, не заметил фальши.

— Да как вам сказать, Тарас Петрович… — Василий замялся, отводя глаза. — О делах говорит, о науке своей — хлебом не корми. А про вас… нет, не спрашивала. Мы-то поначалу всё пытались к слову прийти, мол, пишет Тарас Петрович из Архангельска, скучает, дескать… А она только посмотрит так, знаете, безразлично, и тему переводит. А потом и вовсе слух пошёл, что замуж она собирается. То ли за профессора какого, то ли за инженера… Видели её на улице с кавалером, да не раз.

Тарас почувствовал, как внутри всё похолодело. Он ожидал чего угодно — гнева, обиды, даже забвения, но это будничное «замуж собралась» ударило под дых сильнее кулака.

Тут дверь распахнулась, и в приемную стремительно вошел Родион Романович. Он замер на пороге, щурясь за стёклами очков, словно не доверяя собственному зрению.

— Тарас? — негромко спросил он, и в этом коротком вопросе было больше изумления, чем во всех криках Филимона.

— Я, Родя. Собственной персоной, — Тарас шагнул навстречу другу.

Карпенко подошёл вплотную, крепко обхватил Смолокурова за плечи, всматриваясь в его лицо с профессиональной дотошностью и чисто человеческой тревогой.

— Изменился ты, Тарас. Взгляд вон какой тяжёлый. Архангельск из тебя, видать, много соков выжал.

— Полно тебе, господин судмедэксперт, диагнозы ставить, — отшутился Тарас, но глаза отвел. — Везде люди живут, и в Архангельске жизнь не хуже, чем в столице.

Пока в приемной кипела суета — Носов и Подносов с грохотом тащили стол, Филимон расставлял стопки и тарелки для закуси, а Василий возбужденно всеми командовал, создавая дополнительную сумятицу, — Карпенко осторожно увлек Тараса в сторону, к тёплой печке.

— Ты надолго к нам? — спросил Родион, понизив голос. — Вася говорил, тебя Виноградов вызвал. В Департамент?

— В него, Родя. На Фонтанку. Чиновником для особых поручений. Мне еще неделю дали на обустройство — квартиру найти надо, вещи разобрать. Пока в гостинице обретаюсь. Так что теперь я в столице насовсем, петербургский житель, хоть и при другом ведомстве.

Карпенко понимающе кивнул, но взгляд его оставался серьёзным.

— Соболезную тебе, Тарас, — тихо сказал Родион, коснувшись его локтя. — Вася говорил про твою беду… Тяжело это...

— Спасибо, — коротко и отрывисто бросил Смолокуров, давая понять, что жалеть его не надо. — Жизнь, она вот такая… не спрашивает. Даже не то тяжело, что случилось… а то, как оно всё вышло. Женился-то я… сам знаешь, не по любви. По совести. А в итоге… Пусто и в доме, Родя, и в душе… тоже пусто.

Родион помолчал, раздумывая, стоит ли бередить старую рану, но всё же спросил:

— А про Анастасию Андреевну… знаешь? Что она здесь, в Петербурге? Что расследования не оставила?

Тарас замер, поглаживая ребристый бок печки.

— Знаю. Виноградов обмолвился. Да и Вася уже доложил.

— И что?

— И ничего, Родя. — Тарас наконец посмотрел другу в глаза, и тот увидел в них такую глухую тоску, что все заготовленные слова утешения застряли в горле. — Я ей теперь кто? Бывший жених, что бросил её безо всяких объяснений два года назад. И ни разу не написал.

— Дурак ты, Тарас Петрович, хоть и в чинах теперь, — беззлобно вздохнул Карпенко. — Как можно было сбежать от такой барышни — это до сих пор загадка для меня. Даже Анастасии Андреевне она, пожалуй, не под силу.

При этих словах тяжёлый вздох вырвался из груди Тараса, и он словно собрался начать оправдываться. Но неожиданно сник и согласился:

— Дурак. Ещё какой дурак.

— Кстати, видел её на днях — цветёт. С кавалером под ручку по набережной прогуливалась, статный такой господин, хорошо одетый. Хотя, — Карпенко нахмурился, — мне она про него ничего не говорила. Мы всё больше по химии да по составам ядов беседуем. Но вид у неё был… счастливый.

Тарас сжал кулаки так, что побелели костяшки. «Счастливый вид. С кавалером. Не спрашивала». Каждое слово старых друзей, сказанное от чистого сердца, вбивало гвоздь в гроб его надежд.

— Так, — громко прервал их тихий разговор Василий, когда столы были накрыты. — Хватит разговоров на сухую! А где это у нас Филя?

Все обернулись к углу, куда отставили корзинки, пока таскали столы и накрывали их скатертью, вытащенной из кладовки с уликами. Филимон, надеясь, что за бурными приготовлениями его не хватятся, притаился за шкафом. Щеки его раздулись, как у хомяка, а из уголка рта свисал хвост копчёной архангельской корюшки. Увидев, что его обнаружили, урядник замер, судорожно сглотнул и виновато моргнул.

— Филя! — ахнул Тарас, и это наконец заставило его искренне рассмеяться. — Ты что же, иродова душа, втихаря всё перепробовал?

— Так я это… Тарас Петрович… — прошамкал Филимон, вытирая рот рукавом. — Я ж на предмет порчи проверял! Мало ли, дорога дальняя, северная… Вдруг рыбка задохнулась? Но я вам докладываю — не задохнулась! Вкус — во!

— Ну, раз контроль качества пройден, — скомандовал Василий, — всем к столу! Филя, мечи на стол, что уцелело! Носов, стопки! Тарас Петрович, вот ваш стул!

— Пойдём к столу, Родя. Братцы ждут. — Тарас хлопнул друга по плечу, заставляя себя сменить тему.

Они вернулись к общему столу, где уже царило праздничное оживление. Стол в приемной был заставлен северными дарами. На тарелке розовела жирная, тающая во рту сёмга, рядом темнели ломти копченого лося и оленины, а из открытого бочонка дразняще пахло беломорской сельдью.

— Ну, братцы! — Тарас решительно выставил на стол бутылки с настойками. — Начнём, пожалуй, нашу «инвентаризацию»! Сегодня пристав Смолокуров… то есть, тьфу ты, чиновник Смолокуров угощает!

— Тарас Петрович, а вы сюда, во главе стола, отец вы наш родимый, — Филя засуетился, подставляя Тарасу стул, как в старые добрые времена, по центру, прямо напротив входа в урядницкую. — Родион Романович, и вы ближе, ближе садитесь!

Тарас разлил по стопкам густую, пахнущую травами настойку. Участок наполнился звоном стопок, смехом и гулом голосов. На какое-то мгновение Тарасу показалось, что и не было этих двух лет, что сейчас откроется дверь кабинета, и без стука влетит Анастасия Андреевна со своим неизменным «Тарас Петрович, я тут подумала…». Но дверь оставалась закрытой.

Началось долгое, шумное застолье — первое по-настоящему теплое событие в жизни Тараса за последние месяцы.

Застолье было в самом разгаре, когда Тарас, хитро прищурившись, поднялся с места.

— Ну, братцы, а ведь я не только с выпивкой да закуской к вам.

Он подошёл к корзине, из которой до того извлекал настойки, и достал из неё свёрток.

— Василий, подойди-ка. Знаю, ты теперь человек официальный, пристав. Тебе фасон держать надо. Но подарок этот не столько тебе, сколько Матрёне твоей.

Тарас развернул плотную бумагу, и по комнате словно разлилось мягкое серебристое сияние. Роскошная шкурка соболя, густая, шерстинка к шерстинке, легла на руки Ухову.

— На воротник ей, к зимнему пальто. Пусть знает, что в Питере холода не страшны, пока муж на страже.

Василий только рот открыл, поглаживая невероятно нежный мех.

— Ну, Тарас Петрович… Ну, удружили! Матрёна-то… она ж от счастья дар речи потеряет!

— Филя, и ты держи подарок!

— Я? Тарас Петрович, да неужто вы мне… — и Филя всхлипнул от полноты чувств.

— Специально для тебя вёз — вот, принимай, — и Тарас протянул ему кусок тёмной резной кости на шнурке.

— Что это?

— Вещь редкая, из самой мерзлоты. Кость мамонта. В хозяйстве штука совершенно необходимая. Повесь на шею и носи под рубахой.

— Даааа? — Филя опасливо покосился на подарок. — А для чего это?

— Это, Филя, лучшее средство от порчи лошадей, надо только в конскую упряжь кусочек вделать — и всё, ни одна скотина у тебя не заболеет, а главное — это талисман на счастье вообще, и на удачу в рыбалке в частности. Ну и первейшее средство от лихорадок, Филя. И ещё от всяких стыдных болезней, впрочем, тебе это не понадобится, ты ведь у нас муж верный? Я ж твою Пелагею знаю, коли живой ты до сих пор, значит — верный!

Филимон принял оберег трясущимися руками, тут же нацепил на шею и спрятал за ворот.

Дошла очередь и до Карпенко. Тарас протянул ему продолговатый кожаный чехол. Родион Романович открыл его и замер: внутри, на бархатной подложке, хищно и благородно блестели ножи холмогорской стали.

— Это тебе, Родя, для твоей тонкой работы. Сталь там такая, что волос на лету правит. — Карпенко бережно достал один нож и благодарно посмотрел на друга.

Не забыл Смолокуров и про младших чинов.

— Носов, Подносов, идите сюда!

Он вручил парням по крепкому ножу в кожаных ножнах. Рукоятки были вырезаны из прочной кости, с простым, но ладным северным узором.

— Чтобы в службе всегда под рукой был верный помощник. Ножи эти не для похвальбы, а для дела. Пользуйтесь с умом.

Носов и Подносов, раскрасневшиеся и гордые, принялись тут же рассматривать подарки, пробуя большими пальцами остроту лезвий и восторженно переглядываясь.

Филя, одной рукой прижимая к груди драгоценный подарок, а другой подхватывая рыбку с тарелки, неожиданно спросил:

— Тарас Петрович, а вы сами мамонта видели?

— Кого?

— Мамонта! Говорят, он под землёй живёт.

— Нет, Филя, мамонта не видел. А вот слона — довелось.

— Живого? Слона? Расскажите, Тарас Петрович! — загалдели пьяными голосами его бывшие подчинённые.

Тарас обвёл взглядом раскрасневшиеся, родные лица сослуживцев и, лихо крякнув стопку клюквенной настойки, хлопнул ладонью по столу.

— А вот такой случай был, братцы! У нас же в Архангельске порт — дело серьёзное, международное. Кораблей тьма, флаги со всего света. И вот как-то по весне, когда лёд только сошёл, пришвартовался английский сухогруз. И капитан у них — сущий чёрт: борода до пупа, голосище как иерихонская труба, а по-нашему ни бельмеса.

Филимон, подавшись вперёд и забыв про рыбу на вилке, затаил дыхание.

— Ну и вот, — продолжал Тарас, прищурившись. — Заявляется ко мне в участок этот «морской волк» и орёт на своем ломаном, руками машет. Я к нему и так, и эдак — не понимаю. Вызвал переводчика из таможни, тот послушал и бледнеет. Говорит: «Тарас Петрович, беда! Капитан заявляет, что у него с борта среди бела дня слона украли!»

— Кого?! — хором выдохнули Василий и Носов. Родион Романович тихонько хмыкнул в кулак.

— Вот и я так же! — Тарас рассмеялся. — Какой, думаю, слон в Архангельске? У нас из экзотики только лоси, олени да пьяные матросы. А англичанин не унимается, в грудь себя бьёт, требует обыскать все прибрежные склады. Ну, пошли мы. Иду я по причалу, злой как собака, представляю, как в рапорте напишу: «В ходе дознания слонов на территории вверенного мне участка не обнаружено».

Тарас, выдержав театральную паузу, обвёл присутствующих хитрым взглядом.

— Идём мимо склада купца Еремеева. Слышим — шум, гам, ругань. Заходим внутрь, а там… Картина маслом: два наших грузчика пытаются впихнуть в ломовую телегу огромный, в человеческий рост, медный барельеф с мордой слона. Оказалось, капитан этот — любитель диковинок, вёз из Индии украшение для своего поместья. А наши умельцы решили, что это «бесхозная медяшка» и её срочно нужно сдать на переплавку.

— И что, Тарас Петрович? Повязали?! — ахнул Филимон.

— Да какое там! Один из грузчиков, как меня увидал, как закричит: «Ваше высокоблагородие, не губите! Мы ж думали — это Змей Горыныч!» Капитан, когда через переводчика это услышал, так хохотал, что у него пуговицы на кителе поотлетали. В итоге помирились: англичанин им по фунту табака выдал, чтоб больше «змеев» не воровали. А я теперь официально — единственный пристав в империи, который дело о краже слона раскрыл!

Участок взорвался дружным хохотом. Василий вытирал слезы, а Филимон довольно качал головой:

— Ну, Тарас Петрович, ну мастер! Насмешили, ей-богу!

Смолокуров улыбался вместе со всеми, и в этот миг казалось, что тяжесть последних двух лет действительно отступила, растворившись в юморе и тепле старой компании. И только Василий Игнатьич заметил, как быстро погасла эта улыбка, стоило Тарасу на мгновение замолчать и посмотреть на входную дверь.

* * *

Смех затих так же внезапно, как и начался. В помещении приёмной, наполненном густым ароматом закуски и настоек, повисла та особенная тишина, которая бывает лишь в минуты полного единения старых друзей. В этой тишине слышалось лишь уютное потрескивание дров в печи да колотушка дворника за окном.

Смолокуров сидел неподвижно, всё так же глядя на входную дверь. Там, за порогом, жил своей шумной, равнодушной жизнью огромный Петербург — город, который он когда-то покинул один, и в который вернулся, лишь острее ощутив своё одиночество.

— Тарас, ты чего? — негромко спросил Карпенко, коснувшись его рукава. — Задумался о чём?

Тарас вздрогнул, моргнул и, словно стряхивая наваждение, потянулся к бутылке.

— Да так, Родя... Подумалось... Ведь здесь, на этом самом месте, жизнь когда-то казалась такой понятной. Преступники, протоколы, допросы... Всё по полочкам, всё родное. А теперь, что впереди? Особые поручения, Департамент… Да и в личном плане, сам чёрт ногу сломит.

— Ну, вы это бросьте, Тарас Петрович! — Василий решительно пододвинул к нему тарелку с ломтями сёмги. — Всё у вас сложится! И в личном наладится, вон, Филимону сон вещий был. Да, Филя?

Василий ткнул в бок Перетрухина, который как раз нацелился на рыбу в тарелке под самым носом у Тараса. Филимон вздрогнул, виновато заморгал и тут же затараторил:

— Да, видел, видел! Истинный крест! Будто стоите вы, Тарас Петрович, в какой-то тесной пыльной комнате, прямо перед дверью. Стоите на самом пороге, а оттуда, снаружи, голос вас зовёт. Прям нежно так, ласково, аж за душу берёт... И тянетесь вы эту дверь открыть, рука уж на ручке лежит. И тут меня Пелагея толкнула — мол, Филя, не храпи — я и проснулся… — Перетрухин развёл руками. — Так и не разобрал, чей голос-то был.

Тарас криво усмехнулся. Ему очень хотелось верить Филимону, но перед глазами всё равно стоял образ «статного господина», о котором упомянул Карпенко. Счастливый вид Анастасии... Эта мысль жгла больнее, чем самая крепкая настойка. Он пил, но хмель не приносил облегчения, лишь делал грусть тяжелее, свинцовее.

— Ладно, братцы, — Смолокуров поднял стопку, обводя взглядом своих бывших подчинённых. — Последний тост на сегодня, да пойду я. Давайте выпьем за вас, родные мои. Спасибо, что приветили, спасибо, что ждали.

Василий смотрел на него, и в его глазах, обычно таких бодрых, блеснула непрошеная слеза. Он видел, как за напускной весёлостью Смолокурова скрывается боль, и у него сердце разрывалось от невозможности помочь. Он относился к Тарасу как к младшему брату, а порой и как к непутёвому сыну, и сейчас ему остро хотелось защитить его от этой тихой, разъедающей тоски.

Тарас начал собираться, тяжело поднимаясь из-за стола.

— Пора мне. Завтра дела, квартиру искать надо.

Филимон, окончательно разрумянившийся и то и дело поглаживающий через рубаху свой новый мамонтов оберег, внезапно грохнул кулаком по столу:

— Тарас Петрович! Родненький! Вы завтра-то… это… квартиру идти выбирать не смейте один! Я с вами пойду. Я все доходные дома в округе знаю, у меня глаз наметанный — где клопы, где хозяйка злыдня, а где подвал сырой — я вмиг учую. Помогу, всё в лучшем виде устроим!

Тарас рассеянно кивнул:

— Спасибо, Филя. Приходи… К десяти в гостиницу заглядывай.

— Ну, ладно, братцы, — Тарас поднялся, слегка покачнувшись. — Пора и честь знать. Спасибо за приём. Уважили…

Все зашумели, задвигали стульями. Носов и Подносов, переполненные восторгом от новых ножей, наперебой благодарили за подарок, Карпенко крепко и долго тряс руку, заглядывая в глаза с немым вопросом. Прощались долго, шумно, с объятиями и пьяными обещаниями видеться каждый день.

— Тарас Петрович, а вы заходите! — Василий проводил его до самых дверей. — Мы теперь всегда… инвентаризацию устроим, ежели что!

— Зайду, Вася. Обязательно зайду.

Выйдя на улицу, Смолокуров глубоко вдохнул влажный, пропитанный запахом Невы воздух. На Васильевском острове уже зажглись редкие фонари, отбрасывая длинные дрожащие тени на брусчатку. Тарас медленно пошёл в сторону моста, чувствуя, как тоска сжимает сердце.

«Счастливый вид», — снова всплыли в памяти слова Родиона.

Он остановился у парапета, глядя на темную воду.

«Ну что ж, Анастасия Андреевна… Если вы счастливы, значит, я всё сделал правильно…».

— Неправильно! — он внезапно ударил кулаком по парапету. — Неправильно! Неправильно! — слова срывались с губ вместе с тяжёлым, прерывистым дыханием.

Он бил по парапету ещё и ещё раз, пока резкая боль не заглушила шум в голове. Кожа на костяшках лопнула, по руке разлилось горячее, отрезвляющее жжение, но он его почти не заметил. Эта боль была ничем по сравнению с яростью, что поднялась в нём против себя.

Виноват. Кругом виноват.

Виноват в том, что в ту последнюю встречу подумал о ней плохо. Виноват, что придумал за неё это решение, приписал ей свою собственную неуверенность. Виноват, что не спросил, не посмотрел в глаза прямо, не дал ей возможности выбора.

— По совести решил... — прохрипел он, глядя на разбитую руку. — Героя из себя строил.

Он вытащил платок, небрежно обмотал руку и сжал кулаки так, что в глазах потемнело. Боль в руке казалась сейчас честнее, чем вся та фальшивая жалость к себе, которой он занимался два года.

Если он всё разрушил сам — значит, сам и должен найти способ хотя бы попросить прощения. Даже если она его не выслушает. Даже если для неё он действительно стал никем.

Тарас вздохнул, поднял воротник шинели и решительно зашагал по набережной, в пустой гостиничный номер, к фотографии в деревянной рамке.