Тебе чертовски повезло (гет)

Беда не ходит одна

Я знала, ночь будет долгой. Правда, ощущение времени исчезло довольно-таки быстро.

Первые пару часов до следующей кружки травного лекарства прошли в спокойной тишине. Артур спал полусидя, и даже мне удалось погрузиться в нечто близкое к зыбкой дрёме. Вторую порцию отвара Артур принял всё с той же трагичной обречённостью, осушил кружку залпом да пошутил, что мне бы следовало найти что-нибудь для закуси этого питья. Видя, что в Моргане жив игривый настрой, я несколько расслабилась, посчитав, мол, раз есть силы и желание шутить, значит, и состояние у него сносное. Знала бы я этого человека получше…

Меня тряхнуло, будто холодный воздух не просто коснулся кожи, а натолкнулся на меня, как приливная волна на камень. Распахивая глаза, я успела заметить про себя, что, похоже, задремала. Взгляд вслед за рукой попытался отыскать карманные часы, но тут же съехал к приоткрытой двери; снаружи сочился бриз летней ночи. Я поёжилась. Артур застрял в проходе с устало-вороватым видом и выжидательно смотрел на меня.

— Уже уходишь? — промямлила я. Стоило бы вновь ткнуть его в то, что ему нельзя вставать, но язык ворочался лениво, а потому я только красноречиво вздохнула.

— Извини, что разбудил… Просто… хотел глотнуть свежего воздуха, — гулким тоном отозвался Артур.

Я неуклюже встала и подошла к нему. Повеяло прохладой: и если я от этого невольно сжалась, то Артур испустил короткий выдох искреннего облегчения. Когда моя ладонь вновь коснулась его лба, он шарахнулся от меня, а я вздрогнула от неожиданности и нервно отдёрнула руку. Ко мне обратился туманно-вопросительный взгляд, требуя объяснения моим хмуро сдвинутым бровям.

— Либо я окоченела, либо ты превратился в печку… — мрачно протянула я. Эффект хинина слабел, и лихорадка брала своё.

Артур тихо хмыкнул:

— Кажется, и то и другое…

Я сбежала обратно к камину, подкинула дров и вернулась с новой порцией отвара. Артур покосился на кружку и с неохотой протянул руку. Пока он пил, я тщетно пыталась глубже закутаться в свой пыльник и пряталась от холода из двери. Артур залпом осушил остаток питья, покачнулся, поймал левой рукой опору и резко, отрывисто вдохнул, — его ожгло болью, но он только поморщился, как бывало морщатся в присутствии назойливого комара. Его стойкость, бесспорно, стоила восхищения, да только сейчас от неё не было никакого проку.

Я устало вздохнула.

— Знаешь, я имела дело с достаточным числом раненых, чтобы понимать твоё состояние. Я привычна ко всякого рода стонам, стенаниям, вздохам, проклятьям и всему прочему, что порождает боль. — Я качнула головой. — Тебе нет нужды притворяться, будто ты кремень.

Артур ткнул в меня уязвлённым взглядом.

— Ага, сама причитать не будешь, а от меня этого ждёшь? — Он слегка махнул рукой, медленно моргая. — Не дождёшься, цветик. Бывало и хуже…

Мне лишь оставалось закатить глаза под беззвучный стон.

Тепло камина манило обратно, но я заметила, что Морган не торопится снова укрыться от боли в тяжёлом сне: напротив, он задержал на мне взгляд, слегка прищуриваясь. Отчего-то стало не по себе. Будто в этом взгляде было что-то новое — не просто резонное недоверие или сомнение, а искреннее любопытство, нацеленное глубже, чем хотелось бы.

— Чего тебе? — вышло нервно, и сиплый голос придал словам грубоватый оттенок.

Артур удобнее прислонился к двери, не сводя с меня глаз.

— Не могу понять, зачем… — Он прочистил горло. — Зачем столько усилий? Травы, питьё это и прочее… Я бы справился и так, я крепкий малый… О себе бы позаботилась.

Я небрежно пожала плечами.

— Привычка выхаживать полумёртвых парней, помнишь? — Этот ответ возник в мыслях моментально, но, признаться честно, я не знала, насколько он правдивый.

— Да, точно… — пробормотал Артур. Трудно было сказать, удовлетворили ли его мои слова. Он прикрыл глаза на пару секунд, а затем проговорил c долей самоуничижительной иронии: — Не уверен, что стою этих усилий, правда.

— Ну, — протянула я, — это всё из-за меня, в конце концов… — Артур несогласно фыркнул. — Так и быть, если возиться с тобой станет слишком сложно, я умою руки. Ты всё равно вряд ли заметишь… — добавила я между делом и натянула на губы подобие злодейской ухмылки.

Артур медленно кивнул, закрывая глаза. Что-то странное промелькнуло на его лице, что-то незнакомое и столь беглое, что разум не успел понять, однако это «что-то» заставило сердце ёкнуть. В горле запершило, но теперь не ироничным замечанием, а словами поддержки. Почему? Дело было в его состоянии? Или в моём чувстве вины? Или всего лишь в обычном человеческом сострадании? А, может, усталость заставила меня размякнуть?

Я привалилась спиной к стене, взгляд съехал к повязке на плече Артура.

— Я никуда не денусь, пока ты не решишь сыграть в ящик. — Несколько секунд тишины спустя,я посмотрела на него и встретилась с выражением забавного недоумения на его лице. Он будто бы спрашивал, в своём ли я уме или просто плохо шучу. Я же продолжила тем же негромким серьёзным тоном: — Тем более всё не так уж плохо… Есть шанс, что тебе не станет хуже и ты останешься в этом же состоянии — почти в здравом уме, хоть и слегка помятый.

Артур скептично искривил губу.

— А кто только что назвал меня «полумёртвым»?

— Эй, я не называла тебяполумёртвым, — возразила я, стараясь сохранить серьёзный вид. — Я говорила в общем. Говорю же, — сухо усмехнулась я, — почти в здравом уме.

— Это всё из-за этой отравы, которой ты меня поишь, — пробурчал Артур, махнув пустой кружкой в наигранном негодовании.

— Ну разумеется, — иронично протянула я, вторя ему, — а дыра в плече и лихорадка — так, сущие пустяки.

— Я пережил уже не одно ранение. Но не уверен, что переживу твоё варево.

— Переживёшь, — заявила я. — Даже просто из упрямства. — Артур воззрился на меня с возмущением. Помолчав пару секунд, чтоб собрать силы, я пояснила: — Не знаю, сколько удачи у тебя осталось, после того как доля этой самой удачи ушла на мой точно неточный выстрел, который умудрился тебя не убить, но в чём у меня нет сомнений, так это в твоём упрямстве.

Артур шумно хмыкнул с тенью усмешки.

— Тебя не переспорить, женщина, да? Ну ладно, тут ты права, я всегда был тем ещё упрямым мерзавцем…

Странно, я вроде пыталась ободрить его, но мне и самой полегчало, а улыбка на губах затеплилась вполне искренняя и светлая.

— Что ж, упрямый мерзавец, может, всё-таки ляжешь? Тебе нужен покой. И не забывай — чудесный напиток ждёт тебя через два часа, так что не трать время зря.

— Ладно, — проворчал он, будто признавая поражение. — Но только потому, что я слишком устал, чтобы спорить с тобой. — Он оттолкнулся от проёма и подался в сторону кровати.

— Конечно… — протянула я насквозь саркастичное.

Матрас был жёсткий, вместо подушки — сложенная куртка. Артур кое-как прилёг, снова отмахнувшись от моих попыток помочь. Я кое-как удержалась от того, чтобы закатить глаза.

— Уж постарайся разбудить меня через два часа, — выдохнул Морган сонную угрозу.

— Уж постарайся проснуться через два часа, — легко парировала я.

Артур глянул на меня из-под полуприкрытых век.

— Ну тебя… Я могу решить не просыпаться просто тебе назло, ведьма.

Поленья в камине трещали звонко, разбавляя неуютную тишину. Пляска пламени, сочащееся из камина тепло, свинцовая голова, гудящая болью нога и ватное тело — то, что надо, чтобы провалиться в сон, как в полынью, но, увы, уснуть не удавалось. Дело было не только в привычной сестринской чуткости, но и в чувстве невнятной тревоги, заставлявшем меня зябко вздрагивать.

Ещё дважды я будила Артура. Дважды он залпом опорожнял кружку с отваром, а затем жадно пил воду из фляжки. Дважды я беззвучно вздыхала, сознавая, что лихорадка всё крепче сжимает на нём свою хватку. На третий раз Артур опередил мой вздох.

— Лихорадка не сдаётся, а? — мрачно усмехнулся он, тяжело откинувшись на подобие подушки.

Я осела на край кровати. Сил нагонять в голос бодрости уже будто и не осталось, потому вышло сиплое и измученное, даже больше чем хотелось бы:

— Упрямая, как и ты сам.

— Логично… — шумно выдохнул он.

Несколько секунд Артур просто лежал с закрытыми глазами, а я слушала его отяжелённое дыхание.

— Как думаешь, — он приподнял веки, — сколько времени у меня, прежде чем лихорадка меня прикончит?

Я отстранённо моргнула, глядя на него. Ах, если бы всё дело было только в ране и лихорадке… Никаких лекарств, совсем немного целебного отвара… Подобный вопрос он должен был задавать прежде всего самому себе, ибо от меня с каждым часом зависело всё меньше.

Я протолкнула ком в горле.

— Если жар станет слишком сильным, несколько часов. — Он ответил негромким вздохом; невидящий взгляд упёрся в потолок. — Но, учитывая, как быстро лихорадка усилилась, я бы сказала, всё будет плохо, но терпимо. И ты справишься… в конце концов.

Артур скосил ко мне взгляд, на стойко-хмуром лице трудно было что-то прочесть.

— «В конце концов»?

— Часы? Дни? Недели? — Я неохотно пожала плечами.

— Да ты издеваешься… — прохрипел Артур c недоумением и злостью. — С чего ты так уверена?

«Чутьё», — просилось на язык, но сказала я другое:

— Опыт. — Я снова пожала плечами, будто извиняясь.

— А ну да, — ядовито протянул он, — ты же имела дело с целой толпой лихорадочных ублюдков…

— Ага, я даже бросила считать… — спокойно кивнула я. — Но ты пока держишься лучше многих. И, раз уж я здесь, я позабочусь о том, чтобы эти несколько часов или дней были терпимыми.

— Ты? Ты сама-то выглядишь паршиво, цветик, — вдруг смягчился он.

Я закатила глаза.

— Ещё немного, и я жить не смогу без ваших джентльменских манер, мистер Морган.

— Может, у меня лихорадка, но я не слепой и не идиот… — Артур многозначительно умолк, но я беззастенчиво проигнорировала его намёк. — От тебя так просто не избавиться, да? — обречённо вздохнул он.

Я покачала головой.

— И даже сильный жар тебе не поможет.

Его лицо помрачнело, в голосе вновь загудело негодование:

— На черта ты так стараешься?

Что ж, злость означала, что, по крайней мере, его волевой дух был потрёпан, но отказывался сдаваться. И мне захотелось поддержать этот огонь.

— Единственное затем, чтобы сказать: «Я же говорила», едва ты придёшь в себя, — вздёрнув подбородок, заявила я.

— Уверен, у тебя найдётся, что мне сказать… — согласился Морган, ещё больше хмурясь. Но затем уголок его губ дрогнул. — И будь я проклят, если оставлю последнее слово за тобой.

— Вот это настрой!

Состояние Артура делалось хуже. Я поила его водой, часто и небольшими глотками, и вскоре его фляжка опустела; прикладывала компресс на лицо и вокруг шеи, меняла воду, принося прохладную из бочки на улице… Но всё это не приносило видимого облегчения. Его рубашка взмокла, его била крупная дрожь, раздражающие капли пота скользили по искажённому болью лицу. Он ещё не бредил, но и сном это было трудно назвать — у него не было и секунды покоя; тяжёлое неровное дыхание заглушало даже треск поленьев в камине. Очередную порцию отвара он выпил с тем же безвольным рвением, что и несколько глотков воды. В конце концов боль и лихорадка взяли своё: он начал беспокойно метаться на кровати, что грозило причинить больший вред его ране. Вот так запросто удержать его на месте я тоже не смогла. Однако, ощутив давление моих рук, Артур пришёл в сознание, мутный взгляд посмотрел на меня с растерянностью и возмущением.

— Что за… где… который час? — ему с трудом удавалось держать веки приоткрытыми, но сопротивление под моими руками было ощутимым.

Я рассеянно глянула по сторонам.

— Рассвет… почти. Ты пережил ночь. — Вышло скорее удивлённо, чем ободряюще.

— Ночь… — тяжело выдохнул он. — Всего лишь…

Пару секунд я молча смотрела сквозь него.

— Зато больше никаких отваров…

В его выдохе мне даже послышалась радостная усмешка. Правда же была в том, что больше никаких отваров не осталось.

Артур помолчал, собираясь с силами.

— Ради такого… стоит выжить.

Я отстранённо кивнула, поднося к его губам свою фляжку и помогая ему попить. На эти несколько секунд мой взгляд застыл на дрожащем горлышке.

— Постарайся лежать спокойно, — тихо попросила я, опуская его обратно на подушку.

Артур гулко кашлянул, его глаза открылись на несколько мгновений.

— Легко сказать… Я как… туша на вертеле…

— Надо беречь рану, — отозвалась я, словно эхо. Пальцы принялись неуклюже возиться с пуговицами, чтобы расстегнуть его рубашку.

Мысли блуждали. Подумалось, каким облегчением — для нас обоих — стали бы несколько капель лауданума, всего несколько капель… Просьба лежать спокойно в ушах Артура, как и любого стороннего наблюдателя, наверняка, прозвучала скорее издёвкой. О какой смирности можно говорить, когда тело горит изнутри, вместе с незримым пламенем разливается будто бы выворачивающая кости,изматывающая боль, а каждый жадный вдох лишь распаляет этот огонь, который выжигает не только гниль из раны, но и всякие силы.

— Чтоб тебя!.. — Артур выплюнул от неожиданности и даже попытался увернуться из-под моего прикосновения. Я застыла в недоумении. — Твои руки… холоднее, чем у мертвеца.

— Тебе кажется, — устало отмахнулась я. Откинула полы рубашки и принялась обтирать его грудь влажной тканью, а вскоре мрачно хмыкнула про себя — компресс нагревался быстрее, чем успевал охлаждать. Я снова и снова освежала ткань, всякий раз слегка вздрагивая, когда пальцы касались воды в ведре. Это было ещё одно привычное действие, уже механическое, дарующее толику причудливого спокойствия. Взгляд вновь стал невидящим, давящий гул в голове затих до невнятного шёпота, а руки делали своё дело.

Я перестала ощущать время, но в какой-то момент из морока меня вывел слабо ухмыляющийся голос:

— Ты притихла, цветик… Что-то новенькое.

Мой взгляд медленно прояснился и сдвинулся к Артуру. Тот смотрел на меня сквозь ресницы, и я осознала, что, похоже, он довольно долго наблюдал за мной.

— Тебе нужен покой, — проговорила я. Артур тихо фыркнул, будто заявляя, что это не мои слова. Поведя глазами, я добавила: — Решила избавить тебя от своего ворчания.

Артур слегка повернул голову в мою сторону.

— Это значит, я уже полумёртвый?

Я уставилась на него распахнутыми глазами. Удивил не сам вопрос, нет. А то, что даже в слабом, почти шепчущем голосе звучал глупый, ироничный азарт, будто речь шла о славном титуле.

— Не надейся, — фыркнула я, не задумываясь о правдивом ответе.

— Нет? — Он в очередной раз нервно двинулся от прикосновения компресса. — Чёрт, а по ощущениям очень похоже…

— Будь ты полумёртвым, мне бы достались только бессвязные стоны.

— Не надейся, — проворчал Артур с нотками привычного самолюбия. — Но если нет… чего ты так милосердна, что держишь язык за зубами?

— Нашёл время поболтать, — вздохнула я. — Береги силы, чтобы бороться с жаром.

Он неприязненно поморщился, а затем испустил резкий выдох.

— Нет, ты не можешь не поучать меня, даже когда я почти полумёртвый?

— А может, ты почти полумёртвый как раз-таки благодаря моему ворчанию, — негромко заметила я, освежая компресс.

— Конечно… и ещё твоему вареву… Оба одинаково невыносимы.

Губы против воли дёрнулись в улыбке, и следом я выдавила смешок.

— Держу тебя в форме.

Его лицо исказилось злостью и горечью. Он закрыл глаза и даже слегка отвернул голову с хриплым:

— Ты это называешь формой, женщина?

Артур говорил тяжело и медленно, и порой его слова можно было едва разобрать или расслышать сквозь судорожный выдох; ему удавалось приподнять свинцовые веки на секунду-другую, и всякий намёк на улыбку тут же искажался гримасой боли. И всё же вопреки рассудку, твердящему о покое, вопреки собственной усталости и безучастности вкупе с саднящим горлом, я чувствовала желание… даже скорее жажду продолжать беседу. Может, она даровала мне хрупкое успокоение, надежду, что Артуру не станет ещё хуже, а может, в ней не было привычной подобным моментам тоскливости: да, пусть наши улыбки были натянутыми, а усмешки вымученными, но причиной тому был упадок тела, но не духа.

— Ты держишься куда лучше, чем мог бы, — проговорила я. — Похоже, крепкий малый, твоё упрямство пригодилось.

— Сочту за комплимент… — пробормотал Артур. Затем искоса глянул на меня сквозь ресницы, и я готова была поклясться, что в его выражении лица промелькнуло что-то плутовское. — Продолжай в том же духе, и ты начнёшь мне нравиться, О'Дрисколл.

Я изогнула бровь в красноречивом возмущении.

— Ты, похоже, будешь отпускать шуточки, даже когда тебя хоронить будут, — беззлобно проворчала я, закатывая глаза.

Артур едва заметно кивнул:

— Буду язвить прямо из могилы.

— Что ж, тогда буду навещать твою могилу почаще.

Его глаза приоткрылись, нетвёрдый взгляд задержался на моём лице, будто оценивая серьёзность моих намерений.

— Чёрт… — сокрушённо выдохнул Артур. — Тогда нужно надгробие поприметнее… Надпись… Что-нибудь остроумное… — Я молча слушала его и затем саркастично ухмыльнулась про себя: острота мыслей у нас обоих была не лучше, чем заплетающийся язык. Артур полежал в тишине с полминуты, и вдруг с его губ слетело шумное, но довольное фырканье. — А!.. «Здесь лежит Артур Морган. Умер, потому что не сумел вовремя заткнуться».

В следующий миг я прыснула со смеху, согнулась пополам, едва не ткнувшись носом ему в грудь, делая рваные вдохи и охая от вспыхнувшей в горле боли, но совершенно неспособная прекратить. Момент для веселья был если не самый худший, то всё равно неподходящий, но я не испытывала ни стыда, ни смущения. Пришлось спешно приложить ладони к губам, чтобы унять хохот. На глазах выступили слёзы, но даже так размытый взгляд заметил косую, весёлую ухмылку на лице Артура. На душе стало ещё легче: то ли от этой ухмылки, то ли от осознания, что нам обоим хватало наглости дерзить смерти даже в столь мрачный час.

— Ты просто нечто… — гулко прохрипела я в ладонь.

Артур выдохнул сухой смешок.

— Нечто жалкое, да…

— Ты и понятия не имеешь, — протянула я. Истерзанное горло заставило умолкнуть на несколько секунд, и за это время на лице Артура померк последний отсвет улыбки. Я кашлянула, торопясь объяснить: — Твоя выдержка… Насколько она меня возмущает, настолько же и восхищает. И да, ты первый в моём списке лихорадочных мерзавцев, с кем я могу так бессовестно шутить о смерти.

На его лице отразилось что-то похожее на невольное уважение.

— Похоже, мне и впрямь повезло с сестрой милосердия.

«А мне с пациентом», — просилось с губ, но я прикусила язык. Всё же какая-то часть разума ещё соображала, напоминая, как совсем недавно этот самый пациент и его упрямство довели меня до белого каления.

Я в очередной раз вышла из хижины, чтобы набрать свежей воды. Холодная сырость утра заставила меня съёжиться, бессмысленно кутаясь в тонкий плащ-пыльник; сочащийся сквозь деревья солнечный свет болезненно ударил по глазам. Когда, зачерпнув воды из глубокой бочки, я вытащила ведро, взгляд вдруг помутился, от навалившейся слабости дрогнули колени, и рука испуганно вцепилась в край бочки. Сковывающая дрожь прошла по всему телу. Только этого не хватало… Я ругнулась сквозь зубы, тряхнула головой, прогоняя морок, и поплелась обратно в хижину.

…Окунуть ткань в ведро, отжать, приложить к телу, подождать, окунуть в ведро…

Лихорадка заставляла Артура беспокойно ёрзать и ворочаться в заведомо тщетной и почти неосознанной попытке обрести крупицу покоя. Я видела, как он борется с самим собой; любое чуть более смелое движение приносило ему не облегчение, а новый всполох боли.

— Да чтоб тебя… — Это был едва слышный выдох сквозь зубы, полный злости и беспомощности. Я ничего не сказала, освежила компресс и положила ему на лоб. Артур бегло глянул на меня сквозь ресницы. — Чёрт… В следующий раз, наверное, я подумаю дважды над тем, чтоб ловить пулю…

Я тускло улыбнулась.

— Ага. Я, пожалуй, тоже подумаю дважды, прежде чем стрелять в тебя.

— Тебе лучше подумать раз пять, не меньше… А то я могу принять это к сердцу… — пробормотал Артур.

Я ощутила укол глупого разочарования, не услышав в его голосе полагающейся ироничности, — голос был ровным и почти бесцветным. Его организм жаждал блаженного забытья, но Артур упрямо сражался за каждую минуту бодрствования.

— Не то чтобы мне наскучила беседа, но тебе нужен отдых.

Артур слегка кивнул, вроде бы признавая мою правоту.

— На том свете отдохну… — в его словах даже прозвучал слабый сарказм.

— Ну нет, — запротестовала я. — Уже забыл? На том свете ты будешь занят тем, чтобы язвить и отпускать шуточки, когда я буду навещать твою могилу. Так что отдыхай сейчас, пока можешь.

Он ответил шумным судорожным выдохом, похожим на сдавленный смешок. Прошла минута, другая, но Артур упрямо открывал глаза снова и снова, пусть даже на мгновение, и я никак не могла понять, что не даёт ему уснуть. Он был измотан, измучен жаром и болью, и сон, пусть даже прерывистый и тревожный, мог стать слабым избавлением от страданий. Одно дело, если он сам упорствовал, и совсем другое, если боль была столь мучительной, что не давала ему уснуть.

Я подалась ближе, чтобы взглянуть на повязку, но неуклюжее движение зацепило стул у кровати, и ведро на нём покачнулось. Рука метнулась, чтобы его ухватить, но только толкнула сильнее, ведро опрокинулось, и в запоздалой попытке его поймать я опрокинула следом и стул, приложившись локтем о спинку. Грохот ведра по доскам заставил меня вжать голову в плечи. Тотчас вспыхнула ярость, захотелось пнуть и стул, и ведро, но пришлось ограничиться глубоким неровным вдохом. Мой взгляд встретился с тусклыми глазами Артура, смотрящими на меня внимательно и серьёзно, и я слегка вздёрнула подбородок в ожидании упрёка.

— Ты… должна отдохнуть за нас обоих, — с мерклой твёрдостью прохрипел Артур.

— Я отдыхаю, не беспокойся, — тут же отмахнулась я.

Но он то ли не услышал, то ли нарочно сделал вид, продолжая:

— Не то свалишься от усталости… Знаешь, я не сбегу на тот свет, если ты поспишь пару часов… Можешь мне в этом довериться…

Я схватила опустевшее ведро и поднялась с решительным выдохом; в глазах потемнело на пару секунд.

— Не упаду, не переживай — я привычна. И уж точно ты никуда не денешься.

Уже у двери меня нагнал хрипящий шёпот:

— Оно того не стоит…

Не знаю, насколько он был близок к истине. Возрастающую тяжесть собственного тела, неповоротливость, ломоту и ощущение вязкости, будто я застряла в трясине, было невозможно не замечать, но я не могла позволить этому одолеть меня, когда было дело поважнее. Но слова Артура пробудили, казалось бы, уже сдавшегося циника во мне, и вновь зазвучал холодный голос. Ради чего? Я не помнила, когда спала последний раз; тело болело и было похоже на вымокшую насквозь тряпичную куклу, дрожащую от нескончаемого холода. Так ради чего изнурять себя? Я не была святой, и моё сострадание знало границы. Так почему я продолжала помогать ему во вред себе? Ему — по сути, случайному незнакомцу, беззаконнику, так ещё и из враждебной банды, тому, кто собирался обменять меня на сотню долларов от законников. Что меня заставляло? Совесть? Чувство вины? Или что-то большее? Каждая попытка мыслить трезво, казалось, лишь глубже погружала меня в спутанные дебри собственного разума, заставляя смотреть в никуда и слышать пустоту. Я насильно отогнала все думы — всё равно пользы от них было куда меньше, чем раздражения, и продолжила делать что могла… покуда могла. Но капля ядовитой тревоги попала в кровь…

Артур горел. Сидя на краю кровати, я ощущала исходящий от него жар сильнее, чем от спокойного огня в камине. Мои попытки унять лихорадку прохладными компрессами были столь же жалкими, как если бы я пыталась погасить лесной пожар ведром воды. В груди начало крепнуть горчащее предчувствие. Внезапно захотелось поговорить, поговорить с Артуром, обменяться парой язвительных реплик, пошутить о том, о чём шутить не принято, словно бы одного этого было достаточно, чтобы принести облегчение нам обоим. Но не было никаких разговоров. Только прерывистое, тяжёлое дыхание. Только сдавленные стоны. Только бессвязный шёпот на пересохших губах.

Я дала ему воды и вдруг сама ощутила невыносимую жажду. Первый глоток стал и благословлением для пересохшего горла, и пыткой — я будто бы глотала толчёное стекло. Второго так и не последовало, и фляжка застыла у губ, когда меня сковало ужасом от осознания — чертовски запоздалого осознания! Эти полпинты воды — всё, что у нас осталось. И я не имела ни малейшего понятия, где искать ещё. Вода в бочке была грязная, сгодилась лошадям да на компрессы, но и её запас подходил к концу… Спина взмокла от холодного пота, сердце заколотилось так сильно, что голова начала кружиться. Я медленно опустила фляжку и уставилась на неё, как на Святой Грааль. В голове было пусто, в груди — тесно от страха и вины, а взгляд бессмысленно тыкался в жестяной бок фляжки в трясущейся руке.

Ненамного хватит…

Взгляд сместился к Артуру. Казалось, его состояние можно было описать одним словом — «едва». Едва говорил, едва дышал, едва держался… Когда я прикладывала ткань к его груди, я чувствовала исступлённое биение его сердца — сердца сильного и упрямого, но вряд ли несокрушимого. Россыпь старых шрамов на его теле могла поведать не одну историю, быть может, среди этих историй и впрямь нашлись бы те, когда ему «бывало и хуже».

Подумалось о его банде. Где-то там у него могла быть 14семья. Могли быть те, кому он дорог, кто ждал его возвращения и кто мог никогда не узнать, что с ним стало…

В этот миг внутри меня будто бы что-то сломалось.Что-то хрупкое и вместе с тем прочное.И за ним начало рушиться самообладание: я буквально ощущала, как панцирь в груди крошится на мелкие кусочки, неспособные удержать напор кипящих чувств.

Меня окатило волной совершенного отчаяния. Из-за собственной беспомощности я ощутила себя жалкой и ничтожной. Меня затрясло, в животе скрутился тугой узел, к горлу подкатил ком. Я стиснула кулаки, зажмурилась, пытаясь вернуть хотя бы частичку выдержки. Но всё тщетно. Мысли обуял хаос, ещё более обнажая мою неспособность сделать хоть что-то — даже против собственных чувств. Как бы я ни сжимала зубы, но плач прорвался — сдавленный, хриплый, раздирающий и без того израненное горло. Я и сама не понимала, что лепетали дрожащие губы, кроме разве что бесконечного «Прости». Казалось, ещё несколько мгновений, и вскипающая внутри тьма поглотит меня, выдавливая из груди надрывный крик.

И вдруг я встрепенулась всем телом от жаркого прикосновения на руке. Не успела я разглядеть хоть что-то сквозь слёзы, как послышалось шелестящим шёпотом:

— Всё… в порядке… Ты… справишься…

Рыдания вперемешку с глотком воздуха стали поперёк горла, я подавилась сдавленным вдохом. Перед глазами всё плыло, но, оцепенев, я продолжала таращиться на Артура, пока наконец взгляд не прояснился. Он, разумеется, был не в себе, бредил, и мои стенания лишь наложились на его лихорадочные видения. Но даже так, в плену у мучительных кошмаров, он не звал на помощь — нет, за всё время с его губ не слетело и ползвука мольбы, — он откликался на чей-то зов.

Я всё глядела на него. В голове был туман, но я крайне остро ощутила, как тьма в груди рассеялась и в скованном нескончаемым холодом теле разлилось тепло. Будто именно этот момент и был на самом деле смыслом нашего «партнёрства по несчастью» — помочь другому одолеть отчаяние.

«К чёрту», — я осторожно тряхнула головой. Думать сейчас было необязательной прихотью.

С новым рвением я принялась делать всё, что могла, пусть это и казалось ничтожным: смачивать его губы драгоценными каплями воды, вновь и вновь прикладывать влажный компресс, удерживать его от опасных метаний. И в мыслях всё звучал его хриплый шёпот: «Всё в порядке, ты справишься». Время, которому я уже давно утратила счёт (может, даже и к лучшему), теперь вовсе застыло. Разум устало признал, что считать минуты бесполезно, — остаётся ждать, когда всё кончится. Так или иначе…

— Хватит…

Я вскинула голову. Артур смотрел прямо на меня. И от этого стало не по себе. Его взгляд был невозможно ясным и решительным, а усталый голос серьёзным, и всё равно мне почудилось, что в его глазах крылось куда больше. Настойчивая просьба? Мрачный приказ? Это была отнюдь не неосознанная мольба о милосердии или избавлении от мук, выскобленная лихорадкой из глубин души. Это было обращение именно ко мне, к тому, что я делала. И,едва рассеялось смятение, сердито заскрежетали зубы.

— Это мне решать. Твоё дело — повторять: «Бывало и хуже».

Артур не ответил, и с моих губ против воли сорвался разочарованный выдох.

Наконец, будто бы целую вечность спустя, жестокая лихорадка отступила, позволив обессиленному Артуру утонуть в глубоком беспробудном сне. Он всё ещё дышал тяжело и неровно, но его сердце замедлило обескураженный бег, а тело мирно обмякло. Я позволила себе нервную ухмылку: «Говорила же…».

Какое-то время я просто сидела рядом; пустой взгляд следил, как поднимается и опадает его грудь при каждом вдохе-выдохе, а внутренний голос пытался найти вескую причину, чтобы заставить меня встать. Оказавшись на ногах, я об этом тут же пожалела. Собственное тело превратилось в неповоротливый свинцовый доспех, в котором я застряла, словно в капкане. Камин давно погас. Я направилась прочь из хижины, чтобы собрать дров. Но, судя по всему, не дошла.

Окружающий мир превратился в вязкую темноту — липкую, как паутина, сплетённая из мутных, дурманящих образов. Темнота то становилась гуще, то редела, и в ней была только жажда и холод. И всякий раз, как мне удавалось приоткрыть глаза на мгновение, я была одна посреди гулкой тишины. Это чувство одиночества, острого и абсолютного, будто бы делало меня ещё более жалкой, а мир кругом — далёким и равнодушным. Сколько бы я ни искала, ни звала, кругом была лишь тусклая мгла, в которой я безвольно барахталась, будто падая в бесконечную пропасть. Казалось, в этой пропасти я так и сгину, как вдруг…

Его лицо, его светлый взгляд, его улыбка… Всё прочее стало совершенно незначительным. Переборов отупляющую слабость, я двинула рукой и ощутила — прикосновение. Горячее и настоящее. Сродни благословению. Я больше не была одна, и он был со мной рядом. Мне хотелось высказать, выкрикнуть свою радость во всё горло, но я смогла лишь улыбнуться, не сводя с него глаз, боясь, что,если моргну, вновь окажусь в удушающем одиночестве.

— Ты вернулся… вернулся…

— А могло быть иначе?

Мгла вновь утащила меня в своё чрево.