Лёд в голове (джен)

1. Улица

Первое, что Лина поняла, выйдя из машины на Таганке: она разучилась.

Не взламывать. Ходить по улице.

Двести четырнадцать дней её мир имел форму комнаты: четыре стены, потолок с двенадцатью трещинами, окно с видом на одну вывеску. Потом — бункер: коридоры, лестницы, гермодвери, лес за сеткой-рабицей. И вот теперь над ней не было ничего.

Совсем ничего. Просто пасмурное небо, серое, низкое, с ватным брюхом, — и оно шло во все стороны сразу, без стен, без края.

Лина остановилась и втянула голову в плечи.

— Что? — спросила Молли.

— Ничего.

— Лёд.

— Слишком открыто, — сказала Лина сквозь зубы. — Это неправильно спроектировано. Тут нет ни одной поверхности, за которой можно быть.

— Это называется «улица».

— Я знаю, как это называется. Мне не нравится реализация.

Молли посмотрела на неё сверху вниз. В зеркальных линзах отражалось пасмурное небо и очень маленькая пацанка в куртке, купленной на два размера больше — по принципу «вырастет», хотя за оставшиеся ей по контракту двадцать месяцев вырасти в неё Лина не успевала при всём желании.

— Двадцать секунд, — сказала Молли. — Постой, привыкни. У нас есть двадцать секунд.

Лина простояла восемнадцать.

Потом заставила себя выпрямиться, потому что сутулый человек на улице заметнее, чем прямой: сутулость — это поза жертвы, а глаз охраны настроен на жертв.

Улица была громкая.

Не по децибелам — по количеству событий в секунду. Лина попробовала считать и через полминуты сдалась впервые в жизни: слишком много входящих. Курьерский дрон над головой. Женщина с сумкой, разговаривающая с кем-то невидимым. Двое подростков, у одного подсветка на скулах моргает с явным дефектом контакта. Автомат с горячим питьём. Реклама на фасаде, которая разворачивается, если посмотреть на неё дольше двух секунд, и Лина немедленно перестала на неё смотреть. Запахи: мокрый асфальт, выхлоп от старого грузовика на настоящем топливе, кофе, чей-то одеколон, пахнущий анисом, и от этого запаха у Лины на секунду перехватило горло, потому что так пахла вернувшаяся со смены Ирма.

— Дыши, — сказала Молли, не оборачиваясь.

— Я дышу.

— Ты держишь.

— Все вокруг сговорились считать, что я не умею дышать, — пробормотала Лина. — Двенадцать лет дышала — и вдруг разучилась.

— Двенадцать лет ты дышала в помещении.

Они перешли на другую сторону и встали в тени старого дома — довоенного, кирпичного, с облупленным лепным карнизом, на котором сидели три голубя и один имитатор голубя, Лина определила по манере поворота головы: у настоящих оно рывками, у камер плавнее.

Отсюда было видно.

— Ну, — сказала Молли. — Смотри. Знакомься.

-

2. Стеклянный Гроб

Здание не выглядело как корпоративный центр.

Оно выглядело как отсутствие целого.

Тридцать этажей чёрного стекла — не тонированного, а именно чёрного, глухого, поглощающего. Ни одного окна, которое можно было бы открыть. Ни одного балкона, карниза, выступа. Ни единой детали, за которую цеплялся бы глаз. Даже логотип «Крайо-Джен» был не на фасаде, а на тротуаре перед входом — врезан в плитку, чтобы по нему ходили.

Лина смотрела на это долго.

— Оно ничего не отражает, — сказала она наконец.

— Что?

— Стекло не отражает. Смотри: небо серое, дом напротив кирпичный, дрон вот проехал — и ничего. Обычное стекло отражало бы. Значит, покрытие поглощающее, значит, это не архитектура, это защита от оптического наблюдения. Они специально сделали здание, на которое неудобно смотреть.

— Местные зовут его Стеклянный Гроб, — сказала Молли.

— Логично.

— Тебе не страшно?

Лина честно проверила себя.

— Нет, — сказала она с некоторым удивлением. — Обидно.

— Обидно?

— Оно некрасивое. — Лина показала подбородком. — Понимаешь, я всю жизнь думала, что там... ну, что-то. Что оно должно как-то выглядеть. Меня сделали люди, которые работают вот тут. А тут просто чёрный параллелепипед. Никто даже не постарался.

Молли молчала.

— Знаешь, что там внутри? — сказала она наконец.

— Скажи.

— Генетические образцы. Патенты. Оборудование. — И архив сознаний. В подвале, на минус четвёртом. Криокамеры. «Крайо-Джен» научилась снимать слепок нейронных связей и превращать его в исполняемый код. Конструкты личности. Учёные, военные, хакеры. Твой будущий напарник — оттуда.

Лина поёжилась.

Не от страха — от неудобства формулировки.

— «Напарник», — повторила она. — Молли, это файл.

— Да.

— Файл не может быть напарником.

— Скажешь ему это сама, — сказала Молли. — Мне будет интересно посмотреть.

Про Скайдайна Лина знала то же, что знали все, то есть смесь фактов и легенд в пропорции примерно один к девяти.

Что он взломал американский военный контур в четырнадцать лет и три дня держал его открытым, потому что ему было интересно посмотреть, как они будут выковыривать.

Что он написал протокол обратного прохода, на котором до сих пор стоит половина анонимных сетей, — и выложил его открыто, бесплатно, без подписи, и это было так глупо и так по-царски, что об этом до сих пор рассказывали как о поступке святого.

Что в двадцать лет он исчез.

Что тело нашли через какое-то время в арендованной квартире на окраине Санкт-Петербурга, с выжженным мозгом. Кто говорил — корпорации. Кто — конкуренты. Кто — что сам, потому что зашёл слишком глубоко и не вернулся.

И что «Крайо-Джен» оказалась у тела первой.

Настолько первой, что многие считали: это и есть ответ на вопрос «кто».

— Молли.

— М?

— Ты сказала, что знала его.

Молчание.

— Знала, — сказала Молли.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы не хотеть об этом говорить перед работой.

Лина кивнула.

Третий раз за неделю она не задала следующий вопрос, и с каждым разом это давалось чуть легче, что почему-то было неприятно само по себе.

3. Разделение

— Итак, — сказала Молли. — Проговариваем ещё раз. Ты?

— Я вхожу через сеть. Точка входа — беспроводной узел в подземном переходе, третий уровень, старый коммутатор, подключённый к внутреннему контуру.

— Ты?

— Я снимаю камеры на твоём маршруте и держу замки открытыми.

— Ты?

— Я иду к хранилищу 7B и забираю конструкт.

— И?

Лина посмотрела на неё.

— И не отвлекаюсь, — сказала она.

— Повтори.

— И не отвлекаюсь.

— Ещё раз.

— Молли.

— Ещё раз, Лёд.

— И. Не. Отвлекаюсь. — Лина сунула руки в карманы. — Ты думаешь, я полезу за своим контрактом.

— Я не думаю. Я знаю. — Молли присела на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и от этого стало почему-то хуже, чем от любого выговора. — Я знаю, потому что на твоём месте полезла бы я. И потому что у тебя вчера, когда я сказала «Таганка», лицо сделало одну очень короткую вещь, и я её видела.

— Какую вещь?

— Обрадовалось.

Лина отвернулась.

— Двадцать месяцев, — сказала она. — Мне осталось двадцать месяцев по их бумажке. Она лежит там. В этом чёрном ящике без окон. И я сегодня буду в четырёх виртуальных шагах от неё.

— Да.

— И я должна пройти мимо.

— Да.

— Почему?

Молли ответила не сразу, и это опять была не пауза-отказ, а пауза-работа.

— Потому что бумажка не убивает, — сказала она. — Тебя убивает не документ, а решение конкретных людей. Ты можешь стереть у них хоть весь архив — они восстановят из резервной копии за час, а ты потратишь на это своё единственное окно, и через два дня они придут за тобой, потому что ты только что расписалась в том, что жива и работоспособна.

— Логично, — мрачно сказала Лина.

— Не «логично». Скажи «я поняла».

— Я поняла.

— Скажи «я не полезу».

— Я не полезу, — сказала Лина.

Она даже почти в это верила.

— Как ты пойдёшь? — спросила она.

Молли выпрямилась и кивнула в сторону подземного перехода.

— Через чёрный ход. Там старая ветка метро — её закрыли после войны, но «Крайо-Джен» использует её для грузов: тихо, без наземного трафика, без камер города. Я поднимусь по грузовому лифту до минус второго.

— А охрана?

— Охрана есть.

— Сколько?

— Внизу обычно двое, на минус втором ещё двое, на этажах смена по шесть.

Лина посчитала.

— Это много.

— Это нормально.

— Это очень много.

— Лёд. — Молли поправила плащ. Плащ сегодня был другой: не прозрачный дождевик за полкредита, а серый, плотный, в тон бетону переулка, и Лина отметила, что вчерашний был одноразовой маскировкой, а сегодняшний — рабочей одеждой. — Моя задача — чтобы они смотрели на меня, а не на тебя. Твоя задача — чтобы им было неудобно на меня смотреть. Всё.

— А если...

— Не «если». — Молли уже отворачивалась. — В переходе третий уровень, левая ниша, за ящиками. Не выходи оттуда, что бы ни услышала.

-

4. Голос в ухе

— Рита, слышишь нас? — Молли коснулась уха.

— Как из соседней комнаты, — раздался в наушнике Лины голос Риты, и Лина немедленно почувствовала себя лучше на пару процентов.

Наушник был не наушник, а костная накладка за ухом, тонкая, как рыбья чешуйка. Звук шёл прямо в череп, и от этого голос Риты казался ближе, чем был на самом деле, — примерно как разговор в темноте.

— Сигнал устойчивый. Ретрансляция через бункер, потом через два спутника, — сказала Рита. — Задержка сто восемьдесят миллисекунд, это заметно, учитывайте. Лёд, твоя точка входа — коммутатор в переходе, третий уровень. Старая железка, подключена к внутреннему контуру «Крайо-Джен» ещё с довоенных времён. Они про неё, скорее всего, забыли.

— «Скорее всего», — повторила Лина.

— Числа, да? — вздохнула Рита. — Хорошо. Вероятность, что железка активна и в контуре, — восемьдесят процентов, по данным Куратора. Вероятность, что за ней специально следят, — около десяти. Вероятность, что она вообще мертва и мы зря приехали, — тоже около десяти.

— Спасибо.

— Легче?

— Гораздо.

— Ты ненормальная, — сказала Рита с явным облегчением в голосе. — Так. Лёд, ещё раз, медленно: если станет плохо — не геройствуй, а говори. Если жжёт в затылке — говори немедленно. Если картинка начнёт рваться на квадраты — тем более. У тебя чип трёхдневный. Он ещё утёнок.

— Он не утёнок, у него семьдесят один процент плотности мостов.

— Он утёнок с семьюдесятью одним процентом плотности мостов, — отрезала Рита. — Начинаем по твоей команде.

Лина сделала вдох.

Чип в затылке ровно, тепло пульсировал. Три дня назад его там как будто не было; теперь он был чем-то средним между зубом и вторым сердцем — постоянное присутствие, к которому уже почти привыкла.

— Молли.

— М?

— Если у тебя там что-то пойдёт не так, ты мне скажешь?

— Нет, — сказала Молли.

— Почему?

— Потому что ты бросишь работу и полезешь помогать, а помочь не сможешь, потому что ты в сети, а меня будут бить в реальности. — Молли шагнула к переходу. — Я скажу, когда закончится.

И скрылась в темноте.

-

5. Переход

Подземный переход оказался неожиданно широким.

Когда-то здесь был выход к станции «Таганская» — той самой, старой, закрытой на реконструкцию ещё до войны и с тех пор так и не открытой. Реконструкция, по-видимому, продолжалась восемнадцатый год, и Лина, глядя на бетонные плиты и ржавые леса, подумала, что бессмертная стройка — это, возможно, самая надёжная маскировка, изобретённая человечеством.

Стены были покрыты чёрной графитовой краской с наночастицами — Лина узнала её по характерному матовому блеску, будто сажу размазали ровным слоем. Защита от сканирования. Кто-то не поленился прокрасить весь переход, включая потолок.

Пахло сыростью. Сырость шла от стен — конденсат, старая гидроизоляция; запах озона — от чего-то работающего под напряжением.

Лина спустилась на третий уровень.

Сорок две ступеньки. Она посчитала.

Здесь было темнее и тише, и звук шагов возвращался с задержкой, из чего Лина вывела высоту свода и то, что где-то слева есть открытый объём — вероятно, старый вестибюль.

Левая ниша за грудой металлических ящиков нашлась именно там, где сказала Молли.

Лина протиснулась внутрь, села на корточки, стянула рюкзак.

И только тут поняла, что у неё дрожат руки.

Не от страха. Организм, которому три дня назад вернули функцию, воспринимал происходящее как праздник и щедро сыпал в кровь всё, что было на складе.

— Асклепий, я боюсь, — пробормотала она себе под нос.

— Что? — переспросила Рита в ухе.

— Ничего. Помехи.

— У нас нет помех, у нас оптическая ретрансляция.

— Значит, показалось.

— Лёд.

— Рита, отстаньте.

— Ладно, — неожиданно легко согласилась Рита. И через две секунды: — Это нормально, между прочим.

Лина замерла.

— Что?

— Бояться. Это нормально. — Всё, работай.

Коммутатор стоял на верхнем ящике: серый параллелепипед в пыли, с решёткой вентиляции, забитой чем-то серым и лохматым, и с рядом индикаторов, из которых горели три.

Лина смахнула пыль ладонью и посмотрела на шильдик.

«ФУДЗИ-СЕТЬ. Модель КМ-40».

Она издала короткий звук.

— Что? — насторожилась Рита.

— Ничего. Родственник.

— Чей?

— Моего терминала, — сказала Лина. — Тот же производитель. Та же эпоха. У него, наверное, и приветствие такое же дурацкое.

Она достала из рюкзака портативный терминал — тонкую гибкую пластину, которую ей выдал вчера Гоша, сопроводив словами «не сломай, он один», — и подключила оптическим кабелем к сервисному разъёму.

Разъём был под тем же щитком, что и у Асклепия-4. Довоенные инженеры знали одну хорошую идею и пользовались ею тридцать лет.

Экран мигнул.

«ЗДРАВСТВУЙТЕ! УСТРОЙСТВО ГОТОВО К РАБОТЕ!»

— Ну конечно, — сказала Лина с нежностью. — Здравствуй, дорогой.

-

6. Вход

— Я на месте, — сказала она.

— Вижу тебя, — отозвалась Рита. — Пульс сто двенадцать, температура импланта тридцать семь и два, это норма. Как только уйдёшь, начну говорить цифры. Не отвечай, если занята, — я всё равно буду говорить.

— Зачем?

— Затем, что тебе так спокойнее, а мне так не страшно, — сказала Рита. — Иди.

Лина закрыла глаза и отдала команду чипу.

Раз.

Два.

Три.

И — удар.

Мир вокруг исчез и вывернулся наизнанку, и она снова была там.

Только теперь это была не «Комсомольская», не музейный слепок девяносто первого года, где размытые люди-пакеты спешили по своим давно закончившимся делам.

Это была живая сеть.

И первое, что почувствовала Лина, — она пахла.

Синестезия у неё была всегда, ещё с первого входа в семь лет: сети имели запах, вкус, температуру, и никто из тех немногих, с кем она об этом заговаривала, её не понимал. Гурьев когда-то сказал: «Малая, это твой мозг переводит непонятное на понятный язык. Не борись, пользуйся».

Так вот, внутренний контур «Крайо-Джен» пах антисептиком.

Тем самым — резким, спиртовым, со сладковатой ноткой. Запахом медблока, кабинета с фальшивым июньским утром, планового осмотра, слова «объект».

Лина зависла в потоке и несколько секунд просто дышала — точнее, делала то, что тут заменяло дыхание.

— Это не по-настоящему, — сказала она себе вслух. — Это я сама так перевожу.

— Что? — спросила Рита.

— Ничего. Работаю.

Сеть была устроена мерзко и умно.

Не как коралл — коралл растёт. Тут ничего не росло. Тут всё было выстроено: прямые углы, равные интервалы, идеальная симметрия. Данные лежали слоями одинаковой толщины, потому что кто-то в регламенте написал, что слои должны быть одинаковой толщины.

Впереди, заслоняя обзор, висел куб.

Чёрный, глухой, ровно такой же, как здание наверху, и Лина мысленно поставила архитектору корпоративного стиля, неохотный плюс за последовательность. По граням куба ползли красные огни — не мигали, а именно ползли, обходя периметр с постоянной скоростью.

— Вижу периметр, — сказала Лина. — Стандартный корпоративный. Три слоя: внешний фильтр, аутентификация, поведенческий анализ.

— Куратор говорил про четвёртый.

— Есть четвёртый. — Лина подошла ближе — то есть сместилась, тут не было «ближе», но тело помнило жест. — Квантовый рандомайзер. Ключи меняются... — она посмотрела на пульсацию, — каждые две и одну десятую секунды. Не две. Две и одна десятая, у них дрейф частоты.

— Это важно?

— Пока нет. Может стать.

Она сунула руку в то место, где в киберпространстве лежат вещи, и достала ключ.

Ключ Куратора выглядел как шар — тёплый, светящийся изнутри, размером с яблоко. Лина покатала его в ладони. Он был приятный. Это её насторожило: приятные инструменты обычно делают для того, чтобы ими хотелось пользоваться, а хотеть пользоваться чужим инструментом — плохая привычка.

— Я это уже делала, — сказала она.

— Что? — переспросила Рита.

— Ничего. Хвастаюсь.

Она разжала пальцы.

Шар распался на тысячи нитей — тонких, белых, живых. Они ушли к кубу и впились в грани, и Лина увидела то, чего не ожидала: нити не ломали защиту.

Они с ней здоровались.

Каждая нить подходила к точке проверки и предъявляла ключ, который проверка признавала. Не подделку. Настоящий.

Через восемь секунд куб пошёл трещинами.

Лина смотрела на это с очень нехорошим чувством.

— Рита.

— Тут я.

— Этот ключ не взламывает.

— В смысле?

— В прямом. Он не ломает шифр, он его знает. — Лина смотрела, как расходятся трещины. — Куратор сказал, что ключ сломает любой шифр за десять секунд. Он соврал. Ключ не ломает — он предъявляет действующие корневые учётные данные «Крайо-Джен».

Пауза в канале была очень длинной.

— То есть, — сказала Рита, — у него есть их корневой доступ.

— Был. Судя по глубине — уровня главного архитектора безопасности. — Лина помолчала. — И его до сих пор не отозвали.

— Это как?

— Это, — сказала Лина, — очень интересный вопрос, и я задам его вечером.

Куб раскрылся.

— Периметр пал. Вхожу.

-

7. Мальки

Внутри было светло, стерильно и до отвращения аккуратно.

Стеллажи — ряды за рядами, до предела видимости. На каждом гриф: «Геном-проекты». «Терапия старения». «Криоконсервация». «Клинические протоколы». «Конструкты сознания».

И везде, по всем проходам, сновала мелочь.

Служебные процессы. Синие, светящиеся, размером с ладонь, безмозглые. Они двигались стайками, резко меняя направление всей стаей сразу, и Лина в семь лет назвала таких мальками, и с тех пор не нашла слова лучше.

Мальки были опасны ровно тем, чем опасен любой датчик: они не думали, но они смотрели.

Лина остановилась и занялась делом.

Стать невидимой в сети нельзя — это выдумка дешёвых романов. Можно стать неинтересной.

Она посмотрела на фон: частота служебных запросов, их длина, интервалы, обычный разброс. Померила. И подстроила собственный ритм под этот фон — не полностью, потому что полная синхронность как раз подозрительна, в природе не бывает идеального, а с тем же разбросом, что у всех.

Это было похоже на то, как в толпе перестают замечать человека, который идёт с той же скоростью, что все.

Стайка мальков прошла прямо сквозь неё.

Один задержался, повисел рядом полсекунды, повернулся и уплыл.

— Первый уровень пройден, — прошептала Лина. — Молли, как ты?

— У лифта, — отозвалась Молли, и голос у неё был сдавленный, из чего Лина заключила, что Молли лежит или очень плотно к чему-то прижимается. — Жду камеры.

— Сейчас.

Узел управления камерами она нашла за девятнадцать секунд.

Он выглядел как щиток — обычный серый щиток с рядом тумблеров, и Лина в очередной раз мысленно поблагодарила неизвестного дизайнера интерфейсов, который лет сорок назад решил, что людям спокойнее, когда сложное выглядит просто.

Взлом занял четыре секунды. Права там были прописаны так криво, что Лина даже расстроилась: она была готова к бою, а получила калитку без замка.

Дальше — тонкая часть.

Просто выключить камеры нельзя: пустой сигнал видно немедленно. Классическая петля — тоже плохо, потому что современные системы сверяют шум: в реальной картинке всегда есть дрожание сенсора, мерцание ламп, пылинки, а в зацикленной записи шум повторяется, и это ловит любой приличный анализатор.

Лина сделала иначе.

Она взяла реальный поток и оставила его — но подменила в нём только область, в которой должна была появиться Молли, и подставила туда не запись, а сгенерированный фон с живым шумом, взятым из соседней камеры.

— Готово, — сказала она. — Иди. У тебя семьдесят секунд, потом система запросит контрольную сверку кадров, и я не смогу держать больше двух камер сразу.

— Поняла, — сказала Молли.

И, через две секунды:

— Красиво сделала.

— Ты не видишь, как я сделала.

— Я вижу, что охрана не бежит, — сказала Молли. — Мне этого достаточно.

-

8. Секция «Ж»

Хранилище 7B находилось глубже.

Лина шла — не перемещалась мгновенно, а именно шла, потому что мгновенное перемещение оставляет след, а шаг по логике сети выглядит как обычный служебный запрос.

Она миновала «Геном-проекты».

Миновала «Терапию старения», тут стеллажи были богаче всего, и Лина мимоходом подумала, что это, вероятно, отвечает на все вопросы о том, зачем корпорации существуют.

Миновала «Криоконсервацию».

А потом впереди слева выплыл указатель:

«АРХИВ. СЕКЦИЯ Ж. ДОГОВОРЫ И ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ПО ОБРАЗЦАМ».

Лина остановилась.

Она стояла и смотрела на этот указатель, наверное, три секунды.

Три секунды — это очень много. За три секунды она в феврале успела бы войти, найти, прочитать и выйти.

Секция «Ж». Там лежал скан с печатями. Двадцать две страницы, из которых девятнадцать — юридический бетон, а на двадцатой, пункт 7.4, подпункт «в», тем же кеглем, чтобы не выделялось: «Объект подлежит утилизации по достижении 14 лет».

И там же лежали ещё сорок девять строк.

Вот это было хуже всего.

Не её собственная строка — своя была уже прочитана, обдумана, разобрана и уложена. А те сорок девять. Она видела их четырнадцать секунд в феврале и с тех пор старалась не думать, и не думать не получалось никогда.

Сорок девять номеров. У каждого своя дата. У каждого свой пункт 7.4.

— Лёд, — сказала Рита в ухо. — Пульс сто сорок один. Что происходит?

Лина молчала.

— Лёд.

— Ничего, — сказала Лина. — Смотрю на указатель.

— Далеко от твоего маршрута? — очень ровно спросила Рита.

— Четыре шага.

— Ага, — сказала Рита. — Понятно.

И — вот за это Лина ей потом была благодарна больше, чем за операцию, — Рита не сказала ничего. Ни «не смей», ни «помни, о чём договаривались», ни «Молли тебя убьёт». Она просто начала говорить цифры, как обещала:

— Температура импланта тридцать семь и шесть. Плотность мостов держится, семьдесят один. Задержка канала сто девяносто. Пульс сто тридцать четыре. Сто двадцать девять. Сто двадцать шесть.

Лина слушала, как её собственное сердце возвращается на место.

— Сто двадцать. Сто восемнадцать.

— Рита.

— М?

— Я иду дальше.

— Слышу, — сказала Рита. — Сто пятнадцать.

Лина пошла дальше.

Она не оглянулась — оглядываться было незачем, тут не было головы, чтобы поворачивать, — но всё равно как будто оглянулась, и указатель остался за спиной, светясь ровным корпоративным светом.

«Двадцать месяцев», — сказала она себе.

И, шагов через десять, честно добавила:

«И сорок девять чужих сроков, о которых я знаю и молчу».

Это, если разобраться, было главное, что она сегодня унесла из Стеклянного Гроба, — и оно не имело никакого отношения к заданию.

-

9. Хранилище 7B

В хранилище было темно.

Не «выключен свет», а темно по проекту: данные тут хранились в глубокой заморозке, без индексации, без быстрого доступа, и от этого пространство вокруг было почти пустым — только редкие огоньки на стеллажах, отмечающие содержимое.

Холодно. Лина отчётливо чувствовала холод, хотя чувствовать его было нечем.

Стеллажи стояли парами, как в библиотеке. На каждом — имя.

«Алхимик».

«Фантом».

«Доктор Смерть».

«Пересмешник».

«Ваня-два».

Лина шла вдоль и читала, и с каждым именем ей становилось всё тошнее, потому что часть она знала. Про «Алхимика» рассказывали в подпольных каналах как про городскую легенду. «Пересмешник» упоминался в трёх учебниках по сетевой безопасности — как явление, не как человек.

А они лежали тут. В тёмном холодном коридоре. Пронумерованные.

Это очень напоминало другой список — тот, из секции «Ж», где сорок девять строк.

Разница была только в том, что этих уже утилизировали.

— Рита.

— Тут я.

— Их тут сорок один.

— Кого?

— Конструктов. — Лина шла и считала огоньки. — Сорок один стеллаж. То есть сорок один человек, с которого сняли слепок. Скорее всего, посмертно.

— Не надо. Не считай их, — сказала Рита.

— Уже посчитала.

— Тогда не думай о них.

— Тоже поздно, — сказала Лина.

В самом дальнем углу, отдельно от остальных, стоял куб.

Прозрачный. Метра два в высоту. Внутри — фигура.

Мужчина лет тридцати. Короткие волосы, острые скулы, обычное лицо — то, которое в толпе не запоминается, и Лина машинально подумала: удобное лицо для его профессии. Он стоял, чуть подавшись вперёд, будто его застали в момент шага. И на лице у него застыло выражение, от которого Лине стало не по себе.

Удивление.

Не страх, не боль, не злость. Вежливое, почти детское удивление: «а? что?».

Так выглядит человек, которого выключили прямо посреди фразы.

Под кубом, на грани, шёл текст.

«СКАЙДАЙН. КОНСТРУКТ ЛИЧНОСТИ. ЦЕЛОСТНОСТЬ: 87%. ПОСЛЕДНЯЯ ПРОВЕРКА: 4 ГОДА НАЗАД».

Восемьдесят семь.

Лина посмотрела на это число и почувствовала неприятный холодок. Восемьдесят семь означало, что тринадцать процентов человека уже осыпалось. Конструкты деградируют — это знали все, и никто толком не знал, что именно осыпается первым.

— Скайдайн, — сказала она вслух. — Приятно познакомиться.

Фигура не шевельнулась.

Лина достала ключ.

-

10. Восемьдесят семь процентов

Ключ вошёл в порт и сработал через пять секунд.

Куб не разбился и не растворился — он просто перестал быть, как перестаёт быть слово, которое ты перестал произносить.

И фигура ожила.

Она сделала то самое движение, на котором остановилась десять лет назад, — шаг вперёд, — и чуть не упала, потому что шагать было некуда.

Потом выпрямилась.

Потом открыла глаза.

Глаза оказались ярко-синими и без зрачков, и Лина немедленно подумала о Молли, и это было первое, что она подумала о человеке-легенде, чей протокол лежал в основе половины анонимных сетей.

Скайдайн посмотрел на неё сверху вниз.

Помолчал.

— Маленькая девочка, — сказал он.

Голос был хриплый, насмешливый, с той характерной ленцой, которую невозможно подделать.

— Куратор, — продолжил Скайдайн, — должно быть совсем отчаялся.

— Не умничай, — сказала Лина.

— Я не умничаю. Я констатирую.

— Ты программа.

— Я программа, — согласился Скайдайн, — а ты ребёнок в цифровой шкуре взрослого, и мы оба находимся в криоархиве корпорации, которая нас обоих убила. Скажи, малявка, кто из нас в худшем положении?

— Ты, — сказала Лина. — Ты в куске стекла простоял десять лет, а я хотя бы могу уйти.

Скайдайн склонил голову набок.

— Десять? — переспросил он. — Десять лет?

И вот тут Лина услышала, как из голоса ушла вся ленца.

— Десять, — сказала она.

Скайдайн молчал.

Он огляделся — медленно, по-настоящему, поворачивая голову; посмотрел на стеллажи, на огоньки, на темноту.

— Какой сейчас год? — спросил он.

Лина сказала.

Он снова помолчал.

— Двенадцать, — сказал он наконец. — Двенадцать, а не десять. Значит, они меня ещё два года мариновали, прежде чем поставить в стойку. — Он потёр лицо ладонью — жест был человеческий, отработанный, из тех, что остаются в мышечной памяти, которой у него уже не было. — Ладно. Ладно.

— Ты не знал?

— Я не знал ничего. — Он посмотрел на неё. — Знаешь, как это выглядит изнутри? Никак. Не «темнота», не «сон». Просто у тебя фраза не кончилась. Я в две тысячи сто четырнадцатом сказал «сейчас, погоди» — и вот я говорю с тобой.

— Кому сказал?

— Не помню, — сказал Скайдайн.

И это прозвучало так, что Лина решила больше не спрашивать.

— Восемьдесят семь процентов, — сказала она вместо этого. — Ты в курсе?

— В курсе.

— Что осыпалось?

— Если бы я знал, что осыпалось, оно бы не осыпалось, — резонно заметил Скайдайн. — Так это не работает, малявка. Дырка в памяти не выглядит как дырка. Она выглядит как ровное место.

— Проверим?

— Валяй.

— Как звали твою мать?

...

— Нет, — сказал Скайдайн спокойно. — Вот тут ровное место.

— Протокол обратного прохода. Третья фаза, обработка коллизий.

— Берём хвост хеша, сдвигаем на длину окна, проверяем на совпадение по маске, при коллизии не пересчитываем, а отбрасываем младший бит и идём дальше, потому что пересчёт даёт линию во времени, а линия во времени — это подпись, — выпалил Скайдайн, не задумываясь ни на секунду. — Дальше?

— Не надо, — сказала Лина.

Она стояла и переваривала.

— То есть, — медленно сказала она, — из тебя вычистили человека и оставили специалиста.

— Из меня вычистили то, что не индексировалось, — сказал Скайдайн. — Корпорация хранила меня как инструмент. Ей была не нужна моя мать. Знаешь, что самое смешное? Я даже не могу на это обидеться. Обижаться нечем: та часть, которой обижаются, лежала как раз в неиндексируемом.

Лина молчала.

— Не делай такое лицо, — сказал Скайдайн.

— У меня тут нет лица.

— У тебя тут всё лицо, малявка. Ты в сети светишься, как аварийка. Тебя вообще кто-нибудь учил держать фон?

— Меня никто ничему не учил, — сказала Лина. — Я сама.

— Оно и видно, — сказал Скайдайн. — Но, справедливости ради, сама ты сделала прилично.

— Скачиваю тебя, — сказала Лина. — На свой чип. Без глупостей.

— Без глупостей, конечно. — Скайдайн шагнул вперёд. — Малявка.

— Что?

— Ты хоть представляешь, что делаешь?

— Копирую файл.

— Ты берёшь в голову чужую личность, — сказал он. — Восемьдесят семь процентов чужой личности, которая двенадцать лет пролежала без обслуживания и понятия не имеет, что с ней стало. Я могу оказаться повреждён так, как ни ты, ни я пока не видим. Ты уверена, что твой Куратор объяснил тебе риски?

Лина честно подумала.

— Нет, — сказала она. — Не объяснил.

— И?

— И я всё равно тебя заберу. — Она посмотрела на него. — Потому что альтернатива — оставить тебя тут. В стойке. Ещё на двенадцать лет. И знаешь что? Я эту альтернативу даже рассматривать не буду, и это, наверное, ошибка, но она моя.

Скайдайн смотрел на неё сверху вниз.

Потом усмехнулся — уже иначе, без ленцы.

— Ладно, — сказал он. — Тогда поехали.

И растворился в потоке света.

--

11. Две минуты

Лина почувствовала, как нагревается чип.

Не больно — тепло, потом горячо, потом очень горячо, будто к затылку изнутри прижали ладонь и держат.

— Температура тридцать девять и один, — сказала Рита в ухе, и голос у неё был звенящий. — Тридцать девять и четыре. Лёд, это много. Тридцать девять и восемь.

— Нормально.

— Сорок и два! Это уже не нормально!

— Рита, я не могу остановить на середине. Половина конструкта — это мусор.

— Я знаю, что не можешь! Я поэтому и ору!

А внутри у Лины в это время шёл кто-то чужой.

Это невозможно было описать никому, кто не пробовал. Не картинки, не воспоминания — потоки. Тысяча голосов одновременно, шепчущих на всех языках сразу; чужие рефлексы, устраивающиеся в её собственных; ощущение чужого тела — взрослого, тяжёлого, с длинными руками, — накладывающееся на её тридцать два килограмма.

И запахи. Табак. Кофе. Пыль в серверной. Дождь по железному подоконнику. Мокрая шерсть — у него была собака? У него была собака.

Лина держалась.

Она держалась тем, чем всегда: считала. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три.

На восьмидесяти четырёх поток начал редеть.

На ста семи — кончился.

— Сорок и один. Тридцать девять и девять. Тридцать девять и три, — говорила Рита. — Падает. Слава богу, падает.

Лина стояла в тёмном холодном хранилище и заново собирала себя по кускам.

— Ну как? — сказал голос у неё в голове.

Внутри. Не в ухе — внутри, там, где обычно живёт собственный внутренний монолог, и от этого Лина шарахнулась так, что чуть не потеряла синхронизацию.

— Не делай так!

— Как?

— Не говори оттуда!

— Малявка, — сказал Скайдайн терпеливо, — я теперь оттуда. Другого «откуда» у меня нет.

Лина выдохнула.

— Ладно, — сказала она. — Молли, я скачала конструкт. Выхожу.

Тишина в канале.

— Молли.

— У меня проблемы, — сказала Молли.

Голос был напряжённый и очень короткий — так говорят, когда экономят воздух.

— Что случилось?

— Сверка кадров. Система запросила контрольную, ты не смогла удержать третью камеру. Идут ко мне. Трое. Импульсные винтовки.

— Где ты?

— Технический коридор минус второго. Тут негде.

— Я снимаю сигнализацию по всему зданию, — сказала Лина. — Держись.

— Лёд, не надо. Нет времени.

— Держись!

-

12. Красный

Она рванула обратно.

Не пошла — рванула, бросив всю маскировку, потому что маскировка стоит времени, а времени не было.

Мальки шарахнулись в стороны.

Через два перехода коридор перед ней перекрыла фигура.

Красная.

Не синяя, не мелкая, не безмозглая. Высокая, угловатая, с оружием — точнее, с тем, что её мозг переводил как оружие, потому что честного визуального аналога у деструктивного пакета не бывает.

Администратор безопасности.

Система поняла, что её взламывают, и проснулась.

— Лёд, уходи! — крикнула Рита. — Они засекли твой сигнал, у меня всплеск активности по всему периметру, они сейчас начнут трассировку!

— Не могу.

— Лёд!

— Молли погибнет.

— Малявка, — сказал Скайдайн внутри, очень спокойно, — не в лоб.

Лина ударила в лоб.

Она потом много раз это разбирала и каждый раз приходила к выводу, что сделала глупость.

Она не пряталась. Не обходила. Не искала уязвимость — на это ушло бы секунд двадцать, и она их не имела. Она просто собрала всё, что у неё было, в один плотный поток деструктивного кода и вбила его администратору в центр.

Это сработало.

Красная фигура замерла, пошла рябью и осыпалась.

А потом здание ответило.

По всей сети, сверху вниз, пошла волна — Лина увидела её как захлопывающиеся двери: коридор за коридором, переход за переходом. Протокол изоляции. Система решила, что заражена, и начала резать себя на несвязные куски, чтобы не дать заразе распространиться.

Двери шли к ней.

— Несущая, — сказала Рита где-то далеко. — Лёд, у тебя падает несущая!

Картинка треснула.

Мир распался на квадраты — крупные, чёрные, беззвучные, — и вместе с ними исчезло всё: звук, ориентация, ощущение собственных границ.

Инструкция говорила: при потере несущей немедленно инициировать аварийный выход.

Инструкцию писал Куратор восемь лет назад, и Лина три дня назад сообщила Молли, что на странице сорок один — ошибка, и что тот, кто это писал, ни разу не терял несущую в реальном рейде.

Аварийный выход бьёт по мозгу сильнее, чем три секунды без связи.

В восьми случаях из десяти несущая восстанавливается сама.

Восемь из десяти.

Восемьдесят процентов.

«У меня было три», — подумала Лина.

И начала считать.

Раз.

(чёрные квадраты, тишина, ничего)

Два.

(и где-то очень далеко голос Риты, разорванный в клочья: «...де... ыхо...»)

Три.

Мир вернулся.

Он вернулся весь сразу, грубо, с гулом, — и Лина обнаружила, что висит в узком, отрезанном со всех сторон сегменте сети, а двери изоляции закрылись и вокруг, и позади.

— Ну, — сказал Скайдайн, — поздравляю. Мы в мешке.

— Я знаю.

— Ты молодец, что досчитала до трёх.

— Я знаю!

— Я серьёзно, — сказал он. — Из тех, кого я видел, до трёх досчитывал один из пяти. Остальные выходили аварийно и потом две недели не могли смотреть на яркое. Ты первая малявка, которая...

— Скайдайн!

— Что?

— Ты можешь ломать?

Он задумался ...

— Ты же сказала, я файл.

— Ты можешь ломать?!

— Дай мне управление на пять секунд, — сказал Скайдайн.

-

13. Пять секунд

Это было самое трудное, что Лина сделала за весь день, и она это знала уже в тот момент, когда делала.

Отдать управление — не «разрешить помочь». Это значит убрать себя. Полностью. Отойти на шаг от собственных рук и позволить чужому в них влезть.

Никто в здравом уме этого не делает.

Она это сделала.

Пять секунд она была пассажиром.

Ощущение было чудовищным и великолепным одновременно: как будто тебя, привыкшего идти пешком, посадили в гоночную машину, которую ведёт кто-то, кто знает дорогу.

Скайдайн работал не так, как она.

Лина работала как взломщик: искала слабое место и била туда. Скайдайн не искал. Он вообще не смотрел на защиту. Он посмотрел на то, чего защита боится.

Первая секунда: он не стал ломать изоляцию. Он нашёл процесс, который её запустил, и сообщил ему, что тревога отменена вышестоящим.

Вторая: система не поверила и запросила подтверждение.

Третья: он подтвердил — не поддельной подписью, а тем, что подсунул системе её же собственный аварийный регламент, в котором чёрным по белому было написано, что при конфликте приоритетов пожарная безопасность выше информационной.

Четвёртая: он поднял тревогу. Пожарную.

Пятая: он вернул ей управление.

И всё здание «Крайо-Джен» заорало.

Даже в сети это было слышно: по всем контурам, сверху вниз, пошёл сигнал, и вслед за ним начали одна за другой открываться двери — потому что при пожаре двери открываются, это записано в законе, и корпорация, которая держит сорок один мёртвый разум в подвале, всё-таки не может нарушить пожарный регламент, потому что за пожарный регламент штрафуют.

«ВНИМАНИЕ. ПОЖАРНАЯ ТРЕВОГА. НЕМЕДЛЕННАЯ ЭВАКУАЦИЯ».

— Красиво, — сказала Лина совершенно искренне.

— Спасибо.

— Это умно и красиво.

— Это, — сказал Скайдайн, — единственный способ заставить корпорацию открыть двери: напомнить ей, что она боится штрафов больше, чем воров. А теперь бежим, малявка.

14. Наверх

Лина вышла из сети рывком, без обратного отсчёта.

Её выбросило в тело так, что она села на бетон и несколько секунд не понимала, где верх.

Переход. Третий уровень. Ящики. Гибкая пластина терминала на коленях, кабель, коммутатор с тремя горящими индикаторами.

И вой.

Сирены шли отовсюду сразу — сверху, снизу, из стен, — и в этом вое было что-то праздничное, как будто где-то далеко очень большая машина наконец сошла с ума.

— Я вышла, — сказала Лина.

Голос не слушался. Она попробовала встать, и её повело в сторону.

— Не вставай резко, — сказала Рита. — Пульс сто шестьдесят, температура тридцать девять. Сядь. Досчитай до пяти. Потом вставай.

— Некогда.

— Досчитай, я сказала!

Лина досчитала.

На «пять» из-за поворота вылетела Молли.

Плащ на ней был прожжён.

Левый рукав — от локтя до плеча — превратился в бахрому с оплавленными краями, и под ней виднелся металл предплечья, тускло-серый, с бегущим по нему тёмным пятном.

Молли волокла руку.

Не прижимала — именно волокла, как тащат чужую вещь.

— Жива? — крикнула Лина.

— Жива, — прошипела Молли. — Уходим.

— Ты...

— Потом. Уходим!

Они побежали.

Лина потом не могла вспомнить эти сорок секунд толком — осталась только рваная последовательность ощущений.

Что бетон под ногами гулкий и что каждый шаг отдаётся в затылке.

Что кроссовки на два размера больше — самая идиотская вещь на свете, и что она чуть не потеряла левый на лестнице.

Что сзади гремели шаги — много, тяжёлые, в ботинках.

Что над головой дважды прочертило что-то белое и сухое, и в воздухе после этого запахло горелым.

Что Молли, отставая на полшага, один раз без всякого предупреждения дёрнула её за капюшон назад — и в том месте, где секунду назад была Линина голова, в стене появилась чёрная дымящаяся оспина.

Что Молли двигалась не как человек. Совсем. Она уклонялась заранее, до того, как стреляли, и Лина где-то на краю сознания успела подумать, что импланты работают на пределе и что за это потом будет расплата.

Что сирены выли, выли, выли.

Наверху, у выхода со старой станции, стоял чёрный седан с открытыми дверьми.

Молли втолкнула Лину внутрь — не помогла сесть, а именно втолкнула, ладонью между лопаток, — рухнула следом, захлопнула дверь.

Машина рванула с места сама.

-

15. Тоннель

Первые полторы минуты никто ничего не говорил.

Лина сидела, откинувшись на кожаное сиденье, и дышала. Просто дышала — глубоко, длинно, выдох длиннее вдоха, как её три дня учили. За окном мелькали огни тоннеля: жёлтая полоса, темнота, жёлтая полоса, темнота.

Пятьдесят два огня, потом она сбилась.

Потом голова наконец включилась.

— Рука, — сказала она.

— Порядок.

— У тебя рукав сгорел!

— Рукав сгорел, — согласилась Молли. — Рука нет. Импульс попал в кожух, кожух держит, ткани под ним не задеты. Больно, но не страшно.

— Дай посмотреть.

— Лёд.

— Дай. Посмотреть.

Молли посмотрела на неё — и, к некоторому удивлению обеих, повернула руку.

Металл под сгоревшей тканью был оплавлен полосой в ладонь шириной. По краю ожога шёл настоящий, живой волдырь — там, где металл переходил в кожу.

Лина достала аптечку из бардачка.

Руки у неё дрожали так, что она уронила упаковку дважды.

— Ты не умеешь, — сказала Молли.

— Не умею.

— Дай сюда.

— Не дам, — сказала Лина. — Ты левой не сделаешь, а правой не дотянешься. Говори, что делать.

Молли помолчала.

— Гель, — сказала она. — Синий тюбик. Тонким слоем, не втирай. Потом бинт, но не туго — кожух будет остывать и сжиматься, туго нельзя.

Лина мазала.

Гель пах мятой.

— Молли.

— М?

— Их было трое?

— Пятеро, — сказала Молли. — Двое пришли снизу, я их не ждала.

Лина замерла с бинтом в руках.

— Ты сказала — трое.

— Я сказала «трое», когда их было трое, — спокойно ответила Молли. — Потом стало пятеро. Я решила тебе об этом не сообщать.

— Почему?!

— Потому что ты бы бросила конструкт и полезла спасать, — сказала Молли. — И мы бы сейчас были в подвале Стеклянного Гроба. Обе.

Лина молча закончила бинтовать.

Получилось криво.

— Сойдёт, — сказала Молли.

— Мы сделали это, — сказала она через минуту, откидываясь на спинку. — Скайдайн у нас. Куратор будет доволен.

— Да, — очень тихо ответила Лина.

Она смотрела в окно, где летели жёлтые огни.

Внутри, в затылке, тепло. Рита в наушнике бубнила цифры: тридцать восемь и семь, тридцать восемь и четыре, тридцать восемь и один, — и от этого бубнежа было хорошо.

И где-то там, в этом тепле, сидел кто-то ещё.

-

16. Пассажир

— Мило, — сказал Скайдайн у неё в голове. — Я не ошибся. Ты талантлива, малявка.

«Не называй меня малявкой».

— Как скажешь, малявка. Но у тебя есть проблема.

«Какая?»

— Ты слишком эмоциональна. — Голос был почти добрый, и от этого хуже. — Ты бросила маскировку и пошла в лоб на администратора безопасности ради человека, которому ты, между прочим, никто. Это не храбрость. Это ошибка, которая случайно не стоила тебе жизни.

«Она не никто. Она напарница».

— Для меня это одно и то же, — сказал Скайдайн. — Запомни правило номер один: в сети нет места чувствам. Только холодный расчёт. Всё остальное — способ красиво умереть.

Лина довольно долго молчала.

Огни в тоннеле кончились. Машина вылетела наверх, к Яузе, и в окне развернулась Москва — холодная, сверкающая, полная чужих окон, за каждым из которых кто-то сейчас ел, ссорился, спал или чинил ерунду, и ни один из них не знал, что в Стеклянном Гробу только что орала пожарная сирена.

«Скайдайн».

— М?

«У тебя была собака».

— Что?

«У тебя была собака, — повторила Лина. — Когда ты в меня грузился, я это чувствовала. Мокрая шерсть. Ты её не помнишь — её нет в индексе, её вычистили вместе с матерью. Но она у тебя была, и она осталась вот тут, в потоке, куда никто не догадался залезть».

Скайдайн молчал очень долго. Секунд восемь — Лина считала.

— И к чему ты это? — спросил он наконец, и голос у него был уже без всякой ленцы.

«К тому, — сказала Лина, — что человека, у которого только холодный расчёт, за двенадцать лет разбирают до восьмидесяти семи процентов, и он этого даже не замечает. Ты не потому цел, что был расчётливым. Ты потому цел, что от тебя оставили ту часть, которую можно продать».

Тишина.

«Я не буду такой, — сказала Лина. — Ты можешь научить меня работать. Я буду очень внимательно слушать, потому что ты умеешь то, чего я не умею, и я это признаю. Но правилу номер один я тебя учить себя не дам».

— Ты сдохнешь, малявка, — сказал Скайдайн почти ласково.

«Возможно, — согласилась Лина. — Но не пустой».

Машина шла вдоль набережной.

Молли спала — или делала вид: голова откинута, забинтованная рука лежит на коленях ладонью вверх, дыхание ровное. На запястье, у самого края бинта, Лина заметила старый пластырь с уточками — тот самый, трёхдневный, так и не снятый.

Ей вдруг ужасно захотелось спросить, откуда он.

Она не спросила. Четвёртый раз.

В наушнике Рита говорила:

— Тридцать семь и восемь. Тридцать семь и шесть. Возвращаемся в норму. Лёд, ты меня слышишь? Тридцать семь и пять. Ты молодец. Ты слышишь? Ты очень большая молодец.

— Слышу, — сказала Лина.

— Скажи Молли, что я на неё зла как чёрт и что у меня для неё уже готова койка.

— Скажу.

— И, Лёд...

— М?

— Ты ела сегодня?

Лина посмотрела в окно.

За рекой стояли башни, и в одной из них, на тридцать каком-то этаже, кто-то в этот момент выключил свет.

— Нет, — сказала она.

— Тогда дома ешь, — сказала Рита. — Числа за еду. У нас договор.

Лина закрыла глаза.

В затылке было тепло, и в этом тепле сидел мёртвый хакер с дыркой на месте матери и собаки, который уже что-то соображал — она чувствовала это как фоновый шум чужой работы, и от этого было слегка не по себе.

В секции «Ж» Стеклянного Гроба остались лежать двадцать две страницы с её именем и сорок девять чужих сроков.

А в хранилище 7B, в темноте и холоде, остались стоять сорок стеллажей.

Она их посчитала. Она всё считала.

— Молли, — сказала Лина, не открывая глаз.

— М? — отозвалась Молли, которая, значит, всё-таки не спала.

— Мы вернёмся туда.

Молли не спросила зачем.

— Знаю, — сказала она.