Ада Перевел (гет)

Париж, пентхаус Гриндевальда — Лондон, 16-18 ноября 1927 года

Она ушла до рассвета.

Не потому что хотела. Потому что боялась того, что случится, если останется — если увидит его сонное лицо, если услышит, как он скажет «доброе утро», если придётся пить кофе и делать вид, что ничего не изменилось.

Всё изменилось.

Ада оделась в полутьме, нащупывая блузу, корсет, брюки. Серьги-кресты она снимать не стала — спала в них, и теперь они тихо звенели, предательски напоминая о том, как стучали по его груди. Ботильоны зашнуровала дрожащими пальцами. Палочку сунула в рукав. Очки — на нос.

В спальне горела одна свеча, почти догоревшая. Гриндевальд спал на животе, подложив ладони под щёку. Волосы рассыпались по подушке, спина была открыта — и на ней, на бледной коже, алели следы её ногтей. Ада замерла на секунду, глядя на них. Ей захотелось подойти, прикоснуться, разбудить…

Она заставила себя отвернуться.

«Слабость, — сказала она себе. — Это слабость. Он — твой враг. Одна ночь ничего не меняет».

Но где-то под рёбрами пульсировало: «Меняет».

Она аппарировала прямо из гостиной, оставив на столике пустой бокал из-под огневиски и скомканную салфетку. Исчезла в серебряном вихре, даже не взглянув на спящего.

Когда Гриндевальд проснулся через час, в квартире пахло её духами — горькими, с нотками полыни и старой кожи. Он нашёл на подушке одну длинную чёрную прядь с платиновым кончиком. Зажал в пальцах, посмотрел на свет и улыбнулся — грустно, почти без надежды.

— Убегаешь, — сказал он пустой комнате. — Ничего. Я подожду.

Он ждал три дня.

--

Лондон, съёмная комната Ады, 16 ноября, утро

Ада ворвалась в свою квартиру как ураган. Скинула ботильоны, мантию, сорвала с себя корсет, оставшись в одной блузе и брюках. Села на кровать, обхватив колени, и уставилась в стену.

В комнате было холодно. Дождь барабанил по подоконнику. Где-то внизу орали маггловские торговки. Мир вернулся на круги своя — серый, грязный, опасный. Но внутри Ады этот мир перевернулся.

Она провела пальцами по губам — они всё ещё помнили его поцелуи. Почудилось, что на коже остался запах его одеколона. Чёрт бы побрал этот одеколон.

— Это ничего не значит, — сказала она вслух, как заклинание. — Просто физиология. Просто усталость. Просто…

Она не могла подобрать третьего «просто».

В зеркале напротив отражалась женщина с распущенными чёрными волосами, в мятой блузе, с бледным лицом и огромными глазами за тонкой оправой очков. Серьги-кресты тускло блестели. На шее — маленький ключ от могилы Кадма. И больше ничего.

Ада сняла очки, положила на тумбочку. Без них мир стал мягче, но и уязвимее.

— Ты влюбилась, — прошептала она. — В Гриндевальда. В убийцу. В тирана. В человека, который хочет поработить мир.

Она ждала, что дух прабабки внутри неё взвоет, закричит, попытается вырваться. Но старуха молчала. Будто одобряла.

— Ты с ума сошла, — сказала Ада прабабке. — И я вместе с тобой.

Она легла лицом в подушку и пролежала так до самого вечера. Не плакала — она не умела плакать. Просто лежала и чувствовала, как что-то тёплое и липкое растекается по венам, смешиваясь с ненавистью, которую она так долго носила в себе.

Ненависть к нему больше не была чистой. Теперь в ней были примеси — тоска, желание, страшная, запретная нежность.

Ада поняла, что проиграла.

--

Лондон, «Три мётлы», 16 ноября, вечер

Винда нашла её в дальнем углу паба, за бутылкой огневиски. Ада сидела в своей обычной одежде — блуза, корсет, брюки, мантия на плечах — но выглядела иначе. Растерянной. Живой.

— Ты вчера не ночевала в своей комнате, — сказала Винда, садясь напротив.

— Я была на балу.

— Всю ночь?

— Мы разговаривали.

— Ада, у тебя на шее засос, — Винда кивнула на воротник блузы, который чуть сполз.

Ада резко прижала руку к шее. Чёрт. Забыла наложить маскировку. Она порывисто застегнула верхнюю пуговицу, но Винда уже всё видела.

— Это не то, что ты думаешь, — сказала Ада, хотя в голосе не было уверенности.

— Я думаю, что ты, наконец, перестала притворяться, что он тебе безразличен, — Винда ухмыльнулась, подзывая бармена. — И что теперь у Геллерта будет повод для радости. Он последние полгода ходил мрачнее тучи.

— Он всегда мрачный.

— Нет. С тобой он другой. Ты не замечала? Когда ты рядом, он улыбается. Настоящей улыбкой, а не своей обычной «я-вас-всех-переиграю». Вчера на балу он смотрел только на тебя. Я проверяла.

Ада уставилась в стол. Винда заказала две двойные порции огневиски и бутылку воды.

— Что теперь будет? — спросила Винда, когда напитки принесли.

— Ничего не будет, — отрезала Ада. — Я ушла. Я всегда ухожу.

— Ушла? Среди ночи? — Винда присвистнула. — Жестоко.

— Я не могу оставаться. Он — враг. Мои враги не должны знать, где моя постель.

— Слишком поздно, — Винда откинулась на спинку стула. — Вчера весь Париж видел вас вместе. И то, как он шептал тебе что-то на ухо. И то, как вы исчезли в малой гостиной, а потом и вовсе — из особняка. Слухи уже поползли. «Гриндевальд и Певерел — любовники». «Новый союз». «Конец света».

— Пусть ползут. Мне плевать.

— Тебе не плевать, — тихо сказала Винда. — Тебе страшно. Потому что впервые за много лет ты не контролируешь ситуацию. Ты не знаешь, что будет дальше. И это пугает сильнее, чем любой враг.

Ада подняла на неё глаза. Винда была права — как всегда. Но признать это означало признать, что лёд, которым она окружила себя, треснул окончательно.

— Я не знаю, что делать, — прошептала Ада. — Я ненавижу его. Правда. Но я не могу… не могу перестать о нём думать. Он влез мне в голову. И в кровь. И под кожу.

— Это называется «влюбилась», — Винда пожала плечами. — Бывает. Даже с тёмными волшебницами.

— Я не влюбилась. Я просто… устала ненавидеть.

— Одно другому не мешает.

Ада допила огневиски залпом. Поставила бокал и поднялась.

— Мне нужно убить Нотта.

— Сейчас? Посреди ночи?

— Я не могу сидеть без дела. Если я буду сидеть, я сойду с ума. Или вернусь к нему. Что хуже.

Винда смотрела, как она накидывает мантию, застёгивает пряжки корсета, поправляет серьги.

— Ты не вернёшься, — сказала Винда. — Ты слишком гордая.

— Именно, — Ада кивнула и вышла, оставив на столе монету за выпивку.

Винда осталась сидеть, крутя в пальцах пустой бокал.

— Вернёшься, — сказала она в пустоту. — Через два дня. Может, через три. Но вернёшься. Я тебя знаю.

--

Лондон, окраина, 17 ноября, ночь

Ада выслеживала наёмников Нотта уже вторые сутки. Спала по два часа в заброшенных домах, ела на ходу, пила только воду. Она превратилась в тень — чёрную, быструю, смертоносную. Но даже в погоне, даже в бою, даже когда её палочка выплёвывала проклятия, она не могла выкинуть из головы его лицо.

В эту ночь она нашла пятерых. Они прятались в подвале бывшей шерстяной фабрики — готовили засаду на неё. Ада ворвалась через окно, разбив его плечом, и бойня началась.

Она не использовала заклинания. Слишком шумно. Она использовала кинжал — тот самый, который носила в сапоге, — и свою звериную скорость. Первый упал с перерезанным горлом. Второй — с кинжалом в сердце. Третий попытался закричать — она заткнула ему рот ладонью в перчатке и полоснула по шее.

Четвёртый был молод. Совсем мальчик — лет семнадцать, с рыжими веснушками и испуганными глазами. Он не успел даже вынуть палочку.

— Пощади, — прошептал он, глядя на неё снизу вверх.

Ада замерла. Кинжал застыл в дюйме от его горла.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Семнадцать. Я… меня заставили. Отец задолжал Ноттам. Сказали, что если я убью Певерел, долг простят.

— Убить меня? — Ада усмехнулась. — Мальчик, ты бы даже не успел понять, что умер.

Она опустила кинжал. Не потому что стала добрее — просто этот рыжий напомнил ей о ком-то. О том, кем она была в семнадцать: испуганной, загнанной, но готовой убивать, потому что не было выбора.

— Убирайся, — сказала она. — Скажи Нотту, что я иду за ним. И если он пошлёт ещё детей, я начну с них, а закончу им. Живо.

Мальчик исчез, спотыкаясь о трупы своих товарищей. Ада осталась стоять посреди кровавого месива, тяжело дыша. Её блуза была в красном. Перчатки промокли. Очки забрызганы.

Она вытерла их краем мантии. И вдруг, в этой темноте, в этом запахе смерти, она отчётливо поняла, что хочет только одного — оказаться в пентхаусе. Услышать его голос. Уткнуться носом в его плечо и забыть, что она — последняя Певерел, охотница и убийца.

— Нет, — сказала она громко, отгоняя наваждение. — Нет. Я сильная. Мне никто не нужен.

Но слова звучали фальшиво.

--

Альпы, убежище Гриндевальда, 18 ноября, вечер

Гриндевальд сидел в библиотеке и перебирал бумаги, хотя не видел ни строчки. Все мысли были о ней.

Он отправил Винду в Лондон — не следить, просто узнать, жива ли Ада. Винда вернулась с докладом: «Жива. Убила пятерых наёмников. Выглядит паршиво. Не ест. Не спит. Очень злая».

— Она всегда злая, — сказал Гриндевальд.

— Не так, — покачала головой Винда. — Сейчас она злая на себя. На то, что не может забыть тебя. И бесится от этого. — Она помолчала. — Если ты не пойдёшь к ней, она сдохнет в какой-нибудь подворотне. Не от врагов. От голода и бессонницы.

— Она не примет мою помощь.

— А ты не предлагай. Просто будь рядом.

Гриндевальд отложил бумаги. Встал, подошёл к окну. Заснеженные Альпы сверкали в лунном свете.

— Если я пойду к ней сейчас, она меня убьёт.

— Может быть, — согласилась Винда. — А может, обнимет. Ты готов рискнуть?

Он повернулся. В глазах его горело что-то, чего Винда никогда там не видела — надежда. Смешанная со страхом.

— Я всегда готов рисковать, — сказал он. — Но не ею. Я не хочу её потерять. Лучше подожду. Пусть придёт сама.

— А если не придёт?

— Придёт, — он посмотрел на свою руку, в которой всё ещё зажимал чёрную прядь с платиновым кончиком. — Я знаю. Она — моя.

--

Лондон, съёмная комната Ады, 19 ноября, раннее утро

На третий день Ада проснулась от того, что подушка снова пахла чужим. Хотя Гриндевальда здесь не было. Просто память — долгая, липкая, как паутина.

Она села на кровати. В окно пробивался серый рассвет. На столе лежала записка от Винды: «Он ждёт. Ты знаешь где. Хватит мучить себя и его».

Ада скомкала записку, хотела бросить в камин — но камин не горел. Положила обратно.

— Я не пойду, — сказала она.

Но даже сама себе не поверила.

Она встала, надела ту самую блузу, тот самый корсет. Заплела волосы в тугую косу — чтобы не путались. Серьги-кресты звякнули. Очки она протёрла особенно тщательно. На шею повесила ключ от могилы Кадма — он всегда висел там, но сегодня она коснулась его пальцами, как талисмана.

Ботильоны зашнуровала медленно, внимательно.

Потом взяла со стола бутылку старого огневиски — не свою, припасённую для особого случая. Случай настал.

— Я не прощу, — прошептала она, глядя на своё отражение. — Я не сдалась. Я просто… не хочу больше быть одна.

И аппарировала.

--

Париж, пентхаус Гриндевальда, 19 ноября, утро

Она материализовалась в гостиной. Бутылка в руке, волосы в косе, глаза горят. Гриндевальд сидел в кресле у камина с книгой — не читал, просто ждал.

Они посмотрели друг на друга. Три дня разлуки висели между ними, как туман.

— Ты не закрыл аппариционный замок, — сказала Ада. Голос был сухим, но руки дрожали.

— Я его никогда не закрываю, — ответил он. — На случай, если ты решишь вернуться.

Она подошла, поставила бутылку на столик. Грохнула — намеренно, чтобы показать, что не робкого десятка.

— Это не значит, что я тебя простила, — сказала она. — За что — не знаю. Но пусть будет.

— За то, что заставил тебя почувствовать себя живой? — предположил он.

— За то, что ты — это ты. И я не могу от тебя избавиться. Ни силой, ни магией. Ни даже здравым смыслом.

Гриндевальд отложил книгу. Встал. Подошёл к ней — медленно, давая время отступить. Она не отступила.

— Здравый смысл вообще переоценён, — сказал он, беря бутылку. — Садись. Я налью. И мы поговорим. По-настоящему. Без бегства.

— Я не бежала. Я ушла. Это разные вещи.

— Конечно, — он усмехнулся, и в усмешке не было яда. — Садись, Ада.

Она села в кресло напротив. Он откупорил бутылку, разлил по бокалам. Протянул один ей. Их пальцы встретились, и Ада не отдёрнула руку.

— За возвращение, — сказал он.

— За то, чтобы не жалеть, — ответила она.

Они выпили. Молча. Камин потрескивал. И в этой тишине, без поцелуев, без объяснений, было больше правды, чем в любой из предыдущих ночей.

— Я останусь ненадолго, — сказала Ада, глядя в огонь. — У меня есть враги. Я должна с ними разобраться.

— Я помогу.

— Не надо. Но… если будет совсем тяжело, я дам знать.

Гриндевальд протянул руку и коснулся её косы — провёл пальцами по чёрным волосам, нащупал платиновую прядь.

— Ты можешь остаться насовсем, — тихо сказал он. — Я не кусаюсь. Только по ночам. И то — если ты сама попросишь.

Ада фыркнула — первый раз за три дня.

— Ты невыносим.

— Я знаю. Но ты здесь.

Она не ответила. Не сказала, что скучала. Не сказала, что боялась, что он исчезнет. Не сказала, что готова попробовать. Всё это было лишним.

Она просто осталась.

В тот вечер они не спали. Говорили — о магии, о войне, о книгах. О ней, о нём. О том, каково это — быть последним в роду. О том, каково это — нести бремя пророчеств. Спорили. Почти поссорились из-за политики — и помирились на середине фразы, когда он вдруг рассмеялся её едкости, а она не смогла сдержать улыбку.

А когда стемнело, Гриндевальд спросил:

— Останешься на ночь?

Ада посмотрела на него долгим взглядом.

— Если ты не будешь храпеть, — сказала она.

— Я не храплю.

— Врёшь.

— Проверь.

Она проверила. И он не храпел.