Милый монстр (гет)

Глава 5. Тише тени.

Когда Дэмиану было почти три года, я впервые услышала его громкий плач. Он научился плакать беззвучно — зажимать рот ладонью, задерживать дыхание, превращать боль в молчание, потому что отец не выносил звуков, исходящих от сына. В тот вечер он плакал в голос, и это значило: случилось нечто страшное.

Бежала по коридору, не чувствуя ног, — сердце колотилось о рёбра, в ушах звенело. Дверь в детскую была распахнута. Он сидел на полу, сжимая руку, по щекам текли слёзы. Рядом стоял Каспиан, спокойный и равнодушный, будто ничего не произошло.

— Что случилось?

— Упал, — ответил он, и в голосе не было ни тени беспокойства. — Я сказал не бегать. Не послушался.

Я опустилась на колени и взяла руку сына. Запястье покраснело и распухло, а в его глазах, устремлённых на меня, я видела страх не перед болью — перед отцом.

— Ему больно, — сказала я, и голос дрогнул. — Ты не помог ему.

— Он должен учиться справляться с болью, — ответил Каспиан тем же ровным, безразличным тоном, каким объясняют прописные истины. — Она закаляет характер. А он, к сожалению, слишком мягок для наследника Шафиков. Твоя вина, разумеется. Ты слишком много позволяешь ему, и вместо наследника растишь плаксивого мальчишку, который боится собственной тени.

Он стоял над плачущим сыном и не чувствовал ничего. В его голосе не было ни жалости, ни раздражения — только ледяное равнодушие. Я смотрела на человека, которого не знала, и понимала: он не изменится. Никогда.

Вместо ответа я взяла мальчика на руки и унесла в свою комнату. Рука была не сломана, только ушиблена, но для ребёнка этого достаточно, чтобы плакать. Промыла её прохладной водой, перевязала чистой тканью, стараясь не дать рукам дрожать, чтобы он не видел моего страха. Он сидел у меня на коленях, прижавшись к груди, и смотрел на меня большими испуганными глазами.

— Мама, — прошептал он. — Папа злой?

Я прижала его к себе крепче, чувствуя, как слёзы душат меня, но не позволяя им пролиться.

— Нет, милый. Папа просто устал. Он не злой.

Я лгала — и знала это. Знала, что лгу, но не могла сказать почти трёхлетнему сыну правду: его отец — чудовище, он никогда не любил нас, мы попали в ловушку без выхода. И в тот момент тишина накрыла меня — не давящая, а твёрдая, как обещание. Мы выберемся. Даже если сейчас не видно ни одной двери, я найду её.

--

Каспиан никогда не поднимал на меня руку, но делал нечто худшее. Он разбивал вещи, которые я любила, — не в гневе, а с холодной расчётливостью. Чашку Джинни, фотографию с Гарри и Роном, книгу, которую читала на ночь. Он делал это при мне, не повышая голоса, и смотрел в мои глаза с лёгкой полуулыбкой, будто проверял, сколько я ещё выдержу.

— Просто вещи, — говорил он, глядя на осколки. — Не привязывайся к вещам. Это делает тебя слабой.

Я не спорила — боялась, что в следующий раз он выберет что-то более важное. Когда я пыталась колдовать, он перехватывал заклинание, сжимал в кулаке и говорил: «Ты должна просить разрешения». И я просила — зажечь камин, приготовить ужин, открыть окно. Он редко отказывал, но каждый раз я чувствовала себя меньше, чем была.

Самое ужасное случилось в тот день, когда мальчик разбил чашку. Она упала с его маленьких рук, пока он пытался помочь мне накрыть на стол. Осколки разлетелись по полу, и он замер, глядя на них с ужасом, который не должен был быть в глазах ребёнка в таком возрасте.

Каспиан вошёл в ту же секунду. Он увидел осколки, застывшего сына, меня на коленях рядом с ним. Не сказав ни слова, подошёл к комоду, где стояла деревянная сова — любимая игрушка Дэмиана, которую я подарила ему на день рождения. Её когда-то вырезал для меня мой отец, и я отдала её сыну, когда он был ещё совсем маленьким.

— Нет, — прошептал мальчик.

Каспиан взял игрушку, повертел в руках, посмотрел на меня — и бросил её в камин.

Дэмиан закричал, рванулся к огню, протягивая руки, но я схватила его, прижала к себе, чувствуя, как он бьётся в моих руках, как плачет, умоляет, тянется к пламени. Каспиан стоял и смотрел, как дерево превращается в пепел, — спокойный, безразличный, без гнева и удовольствия в глазах. Только пустота.

— Он должен запомнить, что бывает за неосторожность, — сказал он потом. — Ты слишком мягкая. Он должен учиться на последствиях.

Дэмиан всё ещё кричал и рвался к огню, а я стояла, вцепившись в него, и чувствовала только ледяную тишину внутри. Пламя пожирало дерево, а вместе с ним — последние крупицы моей веры. После этого он почти перестал играть. Сидел в своей комнате, смотрела в окно или молча рисовал. Я пыталась разговорить его, но он лишь смотрел на меня большими глазами и молчал.

--

Теперь я училась быть тише тени. Собирала вещи по крохам, прятала их в тайнике за отслоившейся доской — документы, золото, тёплые носки для сына. Каждая мелочь казалась тяжелей камня. В первую ночь замерла с зажатым в руке мешочком, услышав в коридоре шорох, — но это был лишь сквозняк. С тех пор ждала этих звуков, как приговора. Двигалась бесшумно, каждую ночь проверяла, не сдвинулась ли доска. Знала: если муж узнает, он убьёт меня или заберёт ребёнка. Но продолжала, потому что другого выхода не было.

--

Мальчик рос и становился всё тише, замкнутый, отстранённый. Он почти не говорил при отце, боялся произнести лишнее слово, сделать ошибку, быть собой. Иногда, когда Каспиан уходил, я пыталась заговорить с ним, но он лишь смотрел на меня большими глазами и молчал.

— Ты можешь говорить при мне. Я не злюсь.

— Я знаю, мама. Но папа может услышать.

Однажды вечером, когда муж уехал по делам, мы сидели в его комнате и смотрели на звёзды за окном. Я показывала ему созвездия, которые знала с детства.

— Мама, — сказал он тихо. — Я хочу убежать.

— Куда?

— Туда, — он показал рукой на небо. — Далеко. Туда, где нет папы.

Я притянула его к себе.

— Мы убежим, — сказала я, и голос мой дрогнул от напряжения. — Я обещаю. Дядя Гарри нас не бросит.

— Кто такой дядя Гарри?

— Мой лучший друг, — ответила я. — Самый смелый человек, которого я знаю.

В его синих глазах загорелась искра надежды — первая за долгое время.

— Мы правда убежим?

— Правда.

И в тот момент я поняла: нужно делать это сейчас.

--

Я выбрала ночь. Каспиан уезжал в Сидней на встречу с деловыми партнёрами — он говорил об этом за ужином, и я кивала, делая вид, что мне всё равно. Но под рёбрами всё сжималось в ледяной узел.

Ждала, пока его шаги стихнут, пока хлопнет дверь, пока затихнет звук автомобиля. Каждая секунда тянулась, как расплавленное стекло. Эльфы следили за мной, но этой ночью нужно было их перехитрить.

Мальчик уже спал. Я завернула его в тёплое одеяло. Он проснулся от моего движения, испуганно посмотрел на меня.

— Тише, — прошептала я. — Мы уходим.

Он не задавал вопросов — просто кивнул и обхватил меня за шею. Я зашла в спальню, отодвинула доску, схватила сумку — и в тот момент половица предательски скрипнула. Звук ударил по ушам, как крик. Замерла, прижав сына к себе, прислушалась. В коридоре было тихо. Слишком тихо.

Наконец вышла. Магия Каспиана пульсировала в стенах тяжёлым, медленным ритмом, сжимала воздух, делала его густым. Где-то в темноте перешёптывались эльфы, но они не показывались.

— Не бойся, — прошептала я себе. — Ты умная, сильная, сможешь.

Каждый шаг казался громким, как удар молота. Сердце колотилось где-то в горле. Я почти дошла до двери, когда почувствовала холод, пробежавший по спине.

Он стоял в дверях гостиной. Бледный, глаза — ледяные.

— Куда ты собралась, Гермиона?

Я замерла, не в силах пошевелиться.

— Ты думала, я не узнаю? — он шагнул вперёд. — Мои эльфы рассказали мне всё. Каждую ночь они наблюдали за тобой.

Дэмиан заплакал — громко, в голос, как никогда раньше. Он чувствовал мой страх.

— Каспиан, — сказала я, стараясь говорить твёрдо. — Отпусти нас. Пожалуйста.

— Отпустить? — в его голосе не было ни тепла, ни гнева — только скука. — Наследник рода Шафиков не убегает в ночи, как вор, и его мать не должна учить его этому.

Он поднял руку — и его магия обвилась вокруг меня, сжала горло, не давая дышать. Ледяная, цепкая, как зимний ветер.

— Ты останешься здесь. Навсегда.

Я упала на колени, прижимая к себе плачущего ребёнка. Смотрела на человека, которого любила, на чудовище, которым он стал, — и не узнавала его.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Не трогай его.

Он подошёл ближе, взял меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Ты — моя жена. Он — мой сын и наследник. Вы не можете уйти, потому что вы — часть меня. Как рука не может уйти от тела.

Он отпустил меня и поднял руку не на меня — на стену рядом с моей головой. Сухой, трескучий звук, похожий на ломающуюся кость, — и по стене побежала глубокая трещина. Штукатурка осыпалась на пол белой пылью.

Он не прикоснулся ко мне — но это было страшнее любого удара.

— Не забывай, кто здесь хозяин.

Он развернулся и ушёл.

Я осталась на полу с плачущим сыном. И впервые за долгое время позволила себе заплакать. Но когда слёзы кончились, поднялась, отнесла его в комнату, уложила в кроватку и села рядом, гладя по голове.

— Мы убежим, — прошептала я. — Я обещаю. Когда-нибудь.

Я знала: не завтра и не послезавтра. Но это случится. Я не могла позволить себе думать иначе.