Разомкнутый Круг (гет)

Утро вступало в свои права, унося то, что возможно только ночью.

Слепой медленно втянул посвежевший прозрачный воздух, так же медленно выдохнул и только тогда понял, что дышать стало легко — кажется, впервые с того самого момента, как он шагнул в переполненный ожиданием зал. Без отмеренных от головы приказов, как было сначала, без рывков и стиснутых челюстей, как стало потом.

Он не шевелился, точно любое движение могло спугнуть это эфемерное равновесие: рассвет, тишину, чужое плечо рядом. Молчал, потому что любое сказанное сейчас слово звучало бы фальшью, а всё настоящее успело случиться без них. Глядел через расцветающее красками поле куда-то за горизонт. Берёг недоверчиво чувство некоей завершенности, хрупкое, как яичная скорлупа.

Долго — солнце успело всползти над далекой дорогой полностью, прежде чем он наконец сменил позу, слегка наклонившись вперед, уперся в колени локтями, провел ладонями по лицу, стирая остатки засохшей, как слезы, ночи, тянущей кожу. И только после этого хрипло негромко заговорил:

— Я звал не зря.

— И я не зря приходила, — тихо, слегка улыбаясь, ответила Тварь, не пытаясь сократить дистанцию, которую он почти незаметно увеличил. Время для объятий прошло — на этот раз. Но она знала, что он знает, что будет следующий. Уже — без привкуса соли, составляющей слёзы и кровь. — Как видишь, и я отдаю долги. Но этот долг — не из тяжелых. Я рада была разделить с тобой эту ночь.

Слепой едва уловимо усмехнулся в ответ — бледной, усталой, но живой улыбкой, не похожей на волчий оскал или защитную маску.

— Тяжёлые долги платят иначе, — отозвался он. — Их возвращают кровью, болью или чем-то, что после долго мешает спать. Этот… — он чуть качнул головой, будто подыскивая слово и не находя нужного, — этот был из тех, что принимают и помнят.

В норках, изрывших поле, свистели суслики. Мимо крыльца с надсадным гудением пролетел шмель, с трудом неся упитанное мохнатое брюшко. Мир, пробуждаемый бодрым дневным светилом, усиленно делал вид, что всё идёт как обычно. Слепой знал эту уловку: Дом тоже любил притворяться, будто ничего не произошло.

— Ночь была… к месту, — опять не враз подобрал верное определение Слепой. Потому что ну не говорить же о «нужности» или «спасительности», эти слова — из затёртых романов, что когда-то цитировал напропалую Волк. Подумав, добавил, словно отдавая вовне чуть больше, чем привык. — И ты — тоже.

— Я не собираюсь задерживать, — чуть быстрее, чем раньше, продолжил он, — ни тебя, ни это. Если решишь уйти — это будет правильно. Если нет… — он замолчал, позволив фразе остаться незавершённой, как приотворенная дверь.

Тварь помолчала, из-под ресниц рассматривая его сидящую фигуру. Согнутая спина, голые плечи, дыры на джинсовых коленях, устало опущенные с них кисти рук с невероятно длинными пальцами. Волосы вороньим гнездом — после того, как она так долго в них копошилась.

— Правильнее было бы вовсе не появляться и не мутить идеальный в своей завершенности Круг, — с плохо скрываемой внутренней досадой пробормотала она. — Что до второй части… — Тварь остро глянула на него, на миг приподняв веки полностью. — Если никогда ничего не держать, то однажды может стать не за что держаться.

— Я верно понял, — осторожно, как ступают по гнилым половицам, спросил Слепой, — что в других Кругах, даже очень похожих на этот, прошедшую ночь я провел один? Что этого, — он легким небрежным жестом качнул рукой, обводя всю картину, — не было и, больше того, не должно быть?

— У тебя светлый ум, вожаче, — поддела его Тварь, вздергивая подбородок. — Вон как на лету схватываешь. И, как ты резонно заметил, правильнее было бы сейчас уйти и постараться сымитировать, что никогда и не приходила — чтоб не ломать недоломанное ещё больше. Только вот я почему-то всё ещё сижу, да и ты не гонишь меня поганой метлой, как бы чего-то ни изображал.

— Не бывает идеальных Кругов, — ответил Слепой, так и не повернувшись к ней, — и все они замыкаются — так или иначе, большими или меньшими жертвами, с вмешательством или без.

— Ты вошла в уже начатый Круг, — продолжил он, снова привычно не спрашивая, как, — но не «мутила» его, не «ломала», иначе я бы почувствовал. Лес почувствовал бы. Дом. А они молчат. Ты… просто встала рядом на одном из витков, а он продолжает себе закручиваться, как и раньше. Но этого «рядом» уже достаточно, чтобы я не считал Круг поврежденным. Так что сиди — сколько хочешь и если хочешь.

— А чего хочешь ты, Слепой? — глаза цвета Леса-которого-не-было-здесь полыхнули. — Не я, не Дом, не Стая — ты?

Он скользнул взглядом вниз, на свои свободно свисающие между колен ладони, шевельнул пальцами — будто пришли в движение длинные бледные, не знавшие солнца побеги.

— В Доме очень быстро учатся отпускать. И виртуозно прикидываться потом, что так оно всегда и было. Я — так толком и не научился.

— Я хотел бы иметь право держать, — снова подняв глаза, продолжал он. — В кои-то веки не из соображений «так будет лучше для всех», а потому что выберу сам. Даже если этот выбор разорвёт очередной Круг, — губа его дернулась вверх почти по-волчьи, но всё выражение в целом вышло очень человеческим, даже слишком. — Но я хочу перестать делать вид, что мне всё равно.

Предварившая следующую фразу усмешка была усталой и честной:

— И если однажды мне станет не за что держаться — пусть это будет из-за того, что я отпустил. Это лучше, чем так и не попробовать.

Не спеша, Тварь достала сигареты и закурила. Положила пачку на ступеньку между ними, приглашая: бери, тебе же нужно. Облокотилась о перила крыльца и подставила лицо уже совсем полновесному солнцу.

— Я останусь, Слепой, — куда-то вверх, к небу, просто сказала она, отвечая на вопрос, который так и не прозвучал.

И добавила, выпустив вверх облачко дыма:

— Когда и ты останешься тоже. Когда остановишься. Закончишь все дела в Доме. После Выпуска я останусь. А пока… не удивляйся, если вдруг обнаружишь меня здесь. И зови. Без «невмоготу», просто так.

* * *

Когда в следующий раз Слепой выбрался навестить изнаночный дом, тот встретил его тишиной.

Но… в воздухе остался легкий вишневый запах. В пепельнице прибавилось несколько окурков с коричневым фильтром, а одна из кружек стояла на краю плитки сполоснутая, но не убранная обратно в железный ящик. Веранда хранила следы ее присутствия, пусть в данный момент они и разминулись.

Даже тишина, льнувшая к старым доскам, была особой. Дом, в котором долгое время никто не бывал, звучит иначе, чем дом, где были совсем недавно — и ушли. В этой тишине слышалось остаточное тепло, как около догоревшего костра, хранящего ещё живую золу.

Он прошёл внутрь, медленно, почти неслышно ступая по обыкновению босыми ногами, хотя не от кого было таиться. Посмотрел на убитые о днище кофейной банки знакомые-незнакомые фильтры. Усмехнулся, переведя взгляд на кружку. Вещи в его жилище — в обоих его домах — жили по памяти рук, а не по привычке глаз. Эта стояла не там.

Слепой так и не спрашивал, откуда Тварь столько знала о нем, но — она знала, а стало быть, ей было известно и это, и кружка здесь не случайно, не на бегу. Оставленная намеренно, как звериная метка, как клочок шерсти, зацепившийся за кору, как отпечаток лапы у чужого логова.

Слепой обвел пальцами по ободку кружки, тронул не сохранивший ни грана тепла фарфор стенок, ручки. Потом убрал в сейф — сохраняя привычный порядок и не вводя соседа во искушение.

— Значит, не показалось, — сказал он себе под нос.

Сварил кофе. Налил себе — не в эту кружку, не в ее. Сел на дальний от крыльца табурет, развернувшись на нем, как обычно с недавних пор, боком к полю. Закурил, обещая коричневым фильтрам не столь экзотическую компанию.

И неожиданно поймал себя на мысли: не то чтобы он ждёт — просто допускает, что она может прийти, когда захочет.