Второй шанс, которого не было (гет)

Однажды Тео заявил, что нашёл место, которое обязана увидеть каждая уважающая себя ведьма.

— Это угроза или приглашение? — подозрительно уточнила Джинни.

— Культурное обогащение.

Как выяснилось позже, под культурным обогащением он подразумевал какой-то совершенно безумный магловский ресторан. Здание выглядело как старый склад из красного кирпича, который кто-то решил превратить в модное место. Под потолком тянулись металлические балки, между ними мерцали рождественские гирлянды, а вдоль всего зала проходили узкие рельсы. Маленькие вагончики то и дело проносились мимо столиков, доставляя напитки и блюда прямо из кухни.

— Я не понимаю, — честно призналась Джинни, провожая взглядом очередной вагончик с бургером и двумя кружками пива. — Они настолько не доверяют официантам?

— Это называется концепция, — важно сообщил Тео.

— Это называется лень.

— Маглы любят развлекаться.

— Маглы любят усложнять себе жизнь.

Тео только усмехнулся и подтолкнул её дальше в зал.

Здесь было шумно и удивительно уютно. У дальней стены стояла огромная рождественская ёлка почти до самого потолка. Вместо привычных игрушек её украшали маленькие металлические шестерёнки, крошечные локомотивы и миниатюрные фонари. Под ветками лежали декоративные коробки с подарками, а по залу разносился запах хвои, корицы и чего-то сладкого. За окнами уже начинало темнеть. На улице падал снег, а внутри всё сияло золотистым светом так, словно Рождество наступало прямо сегодня.

Их проводили к столику возле окна. Перед каждым местом находилась небольшая платформа, по которой позже должны были приезжать заказы.

— Кто её заколдовал? — Джинни осторожно ткнула платформу пальцем.

— Инженер.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ.

Платформа мигнула зелёным огоньком и плавно поехала дальше.

— Ты сейчас серьёзно этим восхищаешься?

— Джинни, он ездит сам.

— У нас есть заклинания.

— Это другое.

— Чем?

— Этот никто не заколдовывал.

Она покачала головой. Иногда ей казалось, что Тео родился не в чистокровной семье, а где-нибудь в центре Лондона и просто по ошибке получил волшебную палочку.

— Тебе правда всё это нравится? — спросила она.

— Немного, — он пожал плечами.

— Немного?

— Хорошо. Очень нравится — Тео обвел взглядом зал, провожая очередной маленький состав — Они делают невозможные вещи без магии. По-моему, это впечатляет.

И впервые за весь вечер в его голосе не было ни капли привычной иронии, отчего Джинни неожиданно поймала себя на том, что наблюдает уже не за рестораном, а за ним самим.

Она бывала в магловском мире и раньше. Пока жила с Гарри на Гриммо, они часто выбирались в Лондон, заходили в кафе, кинотеатры, магазины. И её отношение особенно не изменилось. Магловский мир был просто миром. Другим, интересным местами, но не настолько, чтобы часами обсуждать устройство какого-нибудь тостера. Но сейчас всё выглядело немного иначе. Не потому что место было необычным, а потому что Нотт смотрел на него так, словно видел настоящее чудо.

Теодор действительно выглядел увлечённым. Следил за движением вагончиков, рассматривал механизмы стрелок и явно пытался понять, как всё устроено. И неожиданно для себя Джинни вспомнила отца.

Раньше его увлечённость магловскими вещами казалась ей чем-то забавным и немного нелепым. Даже после нескольких лет жизни с Гарри она так и не смогла понять, зачем взрослому волшебнику тратить часы на разговоры об автомобилях, батарейках или электрических чайниках. Но сейчас, глядя на Тео, она впервые увидела это по-другому. Дело было вовсе не в поездах, проводах или механизмах. Дело было в самом ощущении открытия. В способности смотреть на что-то привычное для других и находить в этом повод для искреннего восторга.

— Перестань так смотреть, — вдруг сказал Тео.

— Как?

— Как будто пытаешься определить степень моей вменяемости.

— Пока диагноз не подтвержден.

— Очень обнадёживает.

Джинни тихо рассмеялась и перевела взгляд на ёлку.

— Она настоящая?

— Да.

— И никто её не зачаровывал?

— Нет.

— Даже огоньки?

— Особенно огоньки.

Она недоверчиво прищурилась.

— Маглы явно слишком много свободного времени тратят на то, чтобы усложнять себе жизнь.

— Или делать её красивее.

На секунду Джинни даже забыла ответить. Потому что Тео выглядел так, будто говорил вовсе не про ёлку.

Где-то неподалёку играла тихая рождественская музыка, гирлянды отражались в стекле окон, а за ними продолжал падать снег. Впервые за долгое время приближающийся праздник не вызывал у неё тяжести. Наоборот. Рядом с этим невозможным слизеринцем, который совершенно серьёзно восхищался игрушечной железной дорогой, Рождество почему-то снова начинало казаться чем-то хорошим.

После того вечера и странного магловского ресторана с поездами Джинни всё чаще ловила себя на мысли, что ей хочется сделать для Тео что-нибудь подобное. Не потому что была должна. Просто ей неожиданно понравилось видеть его таким — увлечённым, живым, забывающим о своей привычной сдержанности. Она не сразу поняла, куда именно можно потащить его. Магловские развлечения её саму интересовали довольно умеренно, а вести его в кино после нескольких совместных просмотров фильмов дома казалось слишком банальным. Но память тут же подкинула образ журналов, которые постоянно лежали у него на столе.

Джинни спросила Гермиону, нет ли в Лондоне чего-нибудь связанного с астрономией. И получив адрес, она набрала номер Тео.

— Ты занят завтра?

— Зависит от степени опасности вопроса.

— Встретимся в городе.

— Где именно?

Она назвала ближайшую станцию метро. На другом конце повисла пауза.

— Подозрительно.

— Просто приходи.

— Уизли, если это ловушка…

— Тогда тебе стоило лучше выбирать друзей.

— Это не успокаивает.

— До встречи, Нотт.

__________

Он появился вовремя. Даже на несколько минут раньше, словно боялся снова опоздать. На нём было тёмное пальто и шарф, а на привычно растрёпанных волосах уже успели осесть первые снежинки.

— Так куда мы идём?

— Это сюрприз.

— Я начинаю понимать, почему люди раньше сжигали рыжих.

Джинни достала из кармана чёрную атласную ленту. Тео подозрительно посмотрел сначала на неё, потом на ленту. Потом снова на неё.

— Нет.

— Да.

— Абсолютно точно нет.

— Боишься?

— Очень.

— Тогда точно да.

Он обреченно вздохнул.

— Если я проснусь без почки, я буду очень разочарован.

— У магов не воруют почки.

— Видишь? Уже звучит неубедительно.

Но всё-таки наклонился. Джинни аккуратно завязала ленту у него на затылке.

— Видишь что-нибудь?

— Только последствия своих жизненных решений.

— Отлично.

Она взяла его за руку. И почему-то именно в этот момент сердце предательски дрогнуло. Наверное потому, что впервые именно она куда-то его вела. Не наоборот.

— Осторожно, бордюр.

— Уизли.

— Что?

— Если я сейчас упаду под автобус, буду тебя преследовать призраком.

— Замечательно. Будешь первым полезным призраком в истории.

— Это оскорбительно.

Они шли ещё несколько минут. Тео периодически пытался угадать направление, задавал вопросы и получал исключительно уклончивые ответы. А потом Джинни остановилась.

Перед ними возвышалось огромное светлое здание музея. Над входом сияли большие фотографии галактик и планет, а рядом стояла украшенная рождественская ёлка. Вместо обычных игрушек на ветках висели серебристые звёзды, маленькие ракеты и крошечные модели спутников. В вечернем сумраке гирлянды мерцали так, будто кто-то поймал кусочек ночного неба и развесил его среди ветвей.

— Ладно, — сказала она. — Теперь можно.

И развязала ленту. Несколько секунд Тео просто моргал, привыкая к свету после темноты. Потом поднял взгляд и замер. Джинни сразу поняла, что угадала.

— Уизли…

Она уже начинала узнавать этот тон. Таким голосом он говорил только тогда, когда действительно терял дар речи.

— Что?

— Это нечестно.

— Что именно?

— Ты каким-то образом нашла мою слабость.

— Твою слабость зовут космос?

— Не говори вслух. У меня есть репутация.

Он посмотрел на неё так, будто не мог решить, смеяться ему или нет. Потом вдруг улыбнулся. Совершенно по-мальчишески.

— Это лучше ресторана с поездами.

И прежде чем она успела что-то ответить, он уже смотрел на входные двери с таким выражением лица, словно ему было двенадцать лет и Рождество наступило на неделю раньше.

Джинни невольно рассмеялась. И подумала, что, наверное, именно ради этой улыбки всё и затевалось.

Он больше не ждал. Его пальцы решительно обхватили её руку, сплетаясь пальцами и потянул к зданию.

— Нотт, ты ведёшь себя как ребёнок.

— Это не ребёнок. Это человек, который ждал этого момента всю жизнь, но узнал об этом только что.

— Я думала, слизеринцам положено быть невозмутимыми.

— Это в нерабочее время. А сейчас, Уизли, я на миссии, — он кивнул на вывеску «Касса» и, не сбавляя шага, потащил её в короткую очередь.

Она не сопротивлялась. Просто смотрела, как он привычным движением достаёт бумажник, как нетерпеливо постукивает пальцами по бедру, ожидая, пока освободится окошко.

— Два билета, — сказал он кассиру таким тоном, будто покупал места в первый ряд на историческое событие.

— Студенческий? — уточнила пожилая женщина за стеклом.

— Увы, — он бросил короткий взгляд на Джинни. — Мы давно и безнадёжно взрослые.

Она фыркнула, но промолчала.

— Куда бежать? — спросил он, едва билеты оказались в его руке, и тут же сам себя одёрнул: — Хотя нет. Я пойду медленно. Я буду смаковать. Ты увидишь, как взрослый мужчина медитирует на экспонаты.

— Ты только что чуть не сбил ту пару с коляской, когда тащил меня сюда.

— Это была тактическая необходимость.

Они вошли в первый зал, и Тео остановился, запрокинув голову. Над головой, под высоким сводчатым потолком, вращалась гигантская модель Солнечной системы. Планеты двигались медленно, бесшумно, подсвеченные изнутри. Джинни перевела взгляд с Сатурна на его лицо и поймала себя на том, что не может оторваться. Он стоял, запрокинув голову, и в его глазах отражались огоньки далёких планет.

— Скажи что-нибудь, — тихо попросила она. — А то я начинаю думать, что ты сломался.

— Я собираю коллекцию камней с Марса, — выдохнул он.

— Что?

— Я пошутил — с нотками грусти сообщил он — но, только сейчас понимаю, что было бы здорово в детстве что то собирать, а не только нравоучения отца, что интерес только в том что можно купить или контролировать.

Джинни почувствовала, как внутри что-то сжалось — не от жалости, а от внезапной, острой нежности к этому взрослому мужчине, который до сих пор хранит детскую мечту.

Они двинулись дальше, от витрины к витрине. Тео наклонялся к каждому стенду, читал пояснения, иногда хмурился, иногда тихо бормотал что-то себе под нос — видимо, спорил с авторами экспозиции по каким-то сугубо научным вопросам. Джинни шла чуть позади, позволяя ему вести.

— Ты знаешь, что галактика Андромеды через четыре миллиарда лет столкнётся с нашей? — спросил он, остановившись у огромной светящейся спирали.

— И что тогда будет?

— Ничего, — он пожал плечами. — Звёзды находятся так далеко друг от друга, что, скорее всего, они просто разминутся. Две галактики пройдут друг сквозь друга и продолжат свой путь.

— Это утешает или пугает?

— Это напоминает мне о том, что когда миры сталкиваются, это может быть не концом, а просто… движением.

Она ничего не ответила. Просто взяла его под руку и встала рядом. Он не отстранился, только чуть крепче прижал её локоть к своему боку.

В зале с телескопами они задержались надолго. Тео по очереди заглядывал в каждый, забыв про всякую сдержанность. Он рассказывал ей про созвездия, которые видно зимой, про то, что звезда Бетельгейзе может взорваться в любой момент — или уже взорвалась, просто свет ещё идёт к нам.

— Ты говоришь о космосе так, будто это твой дом, — заметила она.

— Может быть, — он оторвался от телескопа и посмотрел на неё. — Я никогда не чувствовал себя «дома» в родовом поместье. А когда в детстве читал про звёзды, думал: может, там было бы лучше. Там нет факультетов, Уизли. И Тёмных Лордов нет. Только гравитация, время и свет.

— Звучит как идеальное место для интроверта.

— Я не интроверт, — возмутился он. — Я просто устаю от идиотов.

— Ага, а я, значит, прошла фильтрацию.

— Ты, — он чуть помедлил, — проходишь её каждый раз, когда не даёшь мне упасть под автобус.

Они прошли в следующий зал, посвященный космическим экспедициям. Там стояла модель марсохода, и Тео замер перед ней так, будто увидел живого единорога.

— Я хочу на Марс, — заявил он.

— Билетов нет.

— Я подожду.

— Очередь длинная.

— Ничего. Я натренировался ждать, — он бросил на неё короткий взгляд. — Однажды даже дождался.

Она отвела глаза, делая вид, что изучает информационную табличку. Сердце сделало знакомый кульбит.

В зале с интерактивными экранами Тео завис над симулятором запуска ракеты. Джинни смотрела, как он сосредоточенно нажимает кнопки, сверяясь с инструкцией.

— Ты сейчас запустишь её в соседний дом.

— Не мешай. Я почти вышел на орбиту.

Ракета на экране взорвалась. Тео нахмурился.

— Это ошибка в программном обеспечении.

— Конечно, дорогой, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.

Он замер. Пальцы застыли над кнопками. Джинни тоже замерла, чувствуя, как жар поднимается от шеи к щекам.

— Что ты сказала? — спросил он медленно.

— Я сказала: «Конечно, дорогой», — повторила она с нарочитым сарказмом, но голос предательски дрогнул. — В смысле «да-да, конечно, это во всём виновато программное обеспечение, а не твои кривые руки».

— Поздно, — он выпрямился, и в его глазах разгоралась знакомая хитринка. — Я услышал.

— Это была ирония.

— Ирония — это когда «конечно, Нотт, ты гений». А «дорогой» — это другое.

— Это оговорка.

— Фрейдистская? — он приподнял бровь.

— Ты невыносим.

— А ты назвала меня «дорогой».

Она развернулась и пошла к следующей витрине, но он догнал её в два шага. Его ладонь легла ей на плечо, останавливая, и он заглянул в лицо.

— Я запомню это, — сказал он негромко.

— Да пожалуйста, — буркнула она, не поднимая глаз.

— Джинни.

— Что?

— Я рад, что ты привела меня сюда.

Она наконец подняла взгляд. Он больше не улыбался, и от этого стало вдруг трудно дышать.

— Я тоже, — сказала она честно.

В сувенирном магазине они застряли ещё на полчаса. Тео перебирал открытки с галактиками, кружки с созвездиями, маленькие пластиковые телескопы.

— Ты что, собираешься скупить всё? — поинтересовалась Джинни, глядя, как он прижимает к груди набор магнитов с планетами.

— Нет. Только половину.

Он взял ещё и маленького плюшевого инопланетянина, смешного, с тремя глазами, и молча протянул ей.

— Это что?

— Это тебе. За экскурсию.

— Я думала, экскурсия — это мой подарок тебе.

— А это мой подарок тебе за подарок.

— Так не работает.

— У меня свои правила.

Она взяла игрушку, повертела в руках и убрала в карман пальто. Инопланетянин смешно выглядывал оттуда, будто тоже собирался на выход.

Они вышли на улицу. Снегопад усилился, и теперь весь Лондон казался припорошённым сахарной пудрой. Гирлянды на ёлке у музея всё ещё мерцали, отбрасывая синие и золотые блики на свежие сугробы. Тео остановился, посмотрел на небо — мутное, городское, сквозь которое не видно было ни одной звезды, — и вдруг сказал:

— Спасибо.

— Ты уже благодарил.

— Этого мало.

Он помолчал, а потом добавил тише:

— Ты не представляешь, что для меня значит этот вечер.

Джинни шагнула ближе. Снег скрипел под ногами. Где-то вдалеке шумели машины и гудели рождественские ярмарки.

— Представляю, — ответила она. — Иначе не стала бы затевать всё это.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Домой? — спросил он.

— Домой, — кивнула она, и сама не заметила, как это слово прозвучало одинаково правильно и для Норы, и для его квартиры, и для этого момента в целом.

По дороге домой Тео что-то рассказывал о марсоходах, а Джинни слушала вполуха, больше наблюдая за ним самим. Странно, но после вечера в музее внутри осталось не возбуждение и не смущение, а спокойствие.

И именно это спокойствие заставляло её нервничать сильнее всего.

Во всём этом он ни разу не давил, не намекал и не требовал определённости. Просто был рядом. И, казалось, считал своей главной задачей её улыбку.

Это пугало.

Она чувствовала, как внутри медленно зарождается что-то тёплое и светлое. От этого становилось не по себе. Джинни старалась держать дистанцию, отвечала осторожно, будто всё время мысленно ставила между ними прозрачную стену. Но иногда сама же её и ломала — задерживалась в объятиях чуть дольше, чем собиралась, стояла слишком близко, ловила его взгляд и не спешила отводить.

Она не была против отношений с ним. Просто ещё не вышла из предыдущих до конца.

Грусть по Гарри почти ушла, но след от тех месяцев — тяжёлых, выматывающих, местами откровенно болезненных — всё ещё сидел где-то внутри. Ей нужно было время не для того, чтобы вернуться назад, а чтобы окончательно выйти оттуда.

Ей нравилось то, что происходило сейчас. И именно поэтому она боялась это трогать. Вдруг рассыплется.

С Гермионой они пока только созванивались урывками. Джинни уходила от подробностей, отшучивалась, загадочно вздыхала в трубку, чем доводила подругу. Когда они наконец договорились встретиться, Джинни поймала себя на облегчении. Ей давно хотелось не прятать всё это внутри.

Гарри первое время продолжал свои попытки — звонки, сообщения, всё более отчаянные. Она удаляла их, не читая, пока в один обычный день не нажала кнопку «заблокировать». Решение далось странно легко. И когда это было сделано, она почувствовала, как с плеч спала тяжесть, которую таскала так долго, что перестала её замечать. Она всё отдала этим отношениям. Больше — не позволит. Её не для этого растили.

Осознание накрыло её внезапно. Она просто остановилась посреди комнаты и поняла, сколько всего изменилось за считанные дни. Джинни медленно опустилась на диван, растерянная — радоваться или насторожиться?

И вдруг внутри всплыл вопрос, от которого стало неловко даже перед самой собой:

а любила ли она Гарри по-настоящему?

Ответ «да» появился сразу. Привычный, правильный. Но стоило задуматься глубже — и всё становилось не таким очевидным.

Да, когда-то она была влюблена. Да, боялась за него во время войны. Да, её пугала мысль, что с ним может что-то случиться. Но страх потерять — это ведь ещё не обязательно любовь.

После войны она вообще не думала о романе с ним. Всё случилось как-то само. Будто по сценарию, который давно написали все вокруг. Она не жалела об этих годах и не собиралась их обесценивать. Гарри был важной частью её жизни. Просто теперь Джинни впервые задавалась вопросом: возможно, то, что связывало их, больше походило на привязанность, привычку и общую историю, чем на ту любовь, о которой пишут книги.

А вот то, что медленно зарождалось рядом с Тео, ощущалось совсем иначе.

Оно не врывалось в жизнь фейерверком, не выбивало воздух из лёгких и не заставляло совершать глупости. Никакой драмы, никакого «я без тебя не могу», никакого красивого саморазрушения. Скукотища, если честно.

Зато это чувство подкрадывалось тихо. В мелочах. В том, как ей становилось спокойнее от одной мысли, что вечером он будет рядом. В желании рассказать ему какую-нибудь ерунду про свой день. В том, как её больше не напрягала тишина между ними. Не хотелось срочно заполнить её словами, шутками или бегством.

И вот это уже было тревожно.

Она не понимала, что именно чувствует. Здесь не было надрыва, не было ощущения, что без этого человека мир рухнет. Наоборот — рядом с ним мир вдруг становился устойчивее, тише. Как будто кто-то незаметно подвинул опору ближе.

И именно это пугало сильнее всего.

Уизли боялась ошибиться снова. Что однажды всё это медленно, без предупреждения, превратится во что-то тяжёлое и больное. Что она цепляется за тепло просто потому, что слишком долго мерзла. Что держит его рядом не потому, что он — это он, а потому что с ним не больно. А «не больно» — это ведь ещё не равно «хорошо», да?

Но был и другой страх.

Что если она и дальше будет так осторожничать, он просто устанет. Устанет ждать, пока она разберется в себе. Устанет быть понимающим, терпеливым, удобным. И тихо исчезнет из её жизни — без сцен, без упрёков. Просто потому что нельзя бесконечно стоять у закрытой двери и делать вид, что тебе и так нормально.

И тогда останется пустота. Уже другая. Более взрослая. Более честная. И от этого — ещё неприятнее.

Но подпустить его ближе — по-настоящему — было не менее страшно. Это значило признать, что её сердце снова способно чувствовать. Что оно не сломано окончательно. А если способно — значит, его снова можно разбить. Причём вполне качественно.

Она застряла между двумя вариантами провала: шагнуть к нему — и снова рисковать разбиться, или отступить в безопасное место, где не больно только потому, что туда вообще никого не пускают.

И самое паршивое было в том, что рядом с Тео ей всё чаще хотелось выбрать именно первый вариант.

— Эй, подруга, ты здесь?

Джинни моргнула. Гермиона сидела рядом и махала рукой у неё перед лицом.

— Да… извини, задумалась.

Гермиона молча протянула ей бокал шампанского и села ближе.

— Из-за Тео?

Джинни кивнула.

Они встретились на примерке платьев к предстоящему балу, и Джинни наконец выговорилась. Про него. Про странное спокойствие рядом с ним. Про страх снова вляпаться. Про Гарри — и про то, как трудно честно назвать всё своими именами.

Гермиона слушала внимательно, без привычного напора, лишь изредка делясь своим опытом — тем, как по-разному могут ощущаться отношения, и как не всегда громкость чувств означает их глубину. Она не давила, не требовала деталей, которые Джинни пока не была готова озвучить. И за это Джинни была ей особенно благодарна.

Грейнджер поймав её усталый, потухший взгляд, ловко сменила тему на предстоящий бал.

— Так, — деловито хлопнула она в ладони, — Мы засиделись, пора приступать.

Они прошли в другую гостиную, где уже всё было готово к примерке. Вдоль стен стояли манекены, кресла были завалены чехлами, коробками и лентами, а на длинном столе поблёскивали бокалы и бутылка шампанского в серебряном ведёрке со льдом. Домовик суетился поблизости, раскладывая туфли по размеру и цвету.

Платья были разных фасонов, тканей и настроений. Лёгкие, струящиеся, строгие, с открытыми плечами, с рукавами, расшитые, минималистичные. От всего этого разнообразия немного рябило в глазах.

— О, я смотрю, подготовка серьезная, — прищурилась Джинни.

— Это терапия, — невозмутимо ответила Гермиона, беря два бокала. — Научно доказанная.

Первое платье оказалось тёмно-синим, с жёстким корсетом и слишком пышной юбкой.

— Я выгляжу как очень воинственная штора, — сообщила Джинни, выходя из-за ширмы.

Гермиона задумчиво обошла её кругом.

— Согласна. Штора.

Они торжественно чокнулись бокалами.

— За упокой, — объявила Гермиона.

Далее из-за ширмы вышла Гермиона в изумрудном платье с аккуратным вырезом и летящей юбкой. Ткань красиво двигалась при каждом шаге, но сама она выглядела слишком серьёзной — будто собиралась не на бал, а читать лекцию о правах домовых эльфов прямо посреди танцпола. Джинни, развалившись в кресле с бокалом, смерила её взглядом и вынесла приговор одним выразительным вздохом. Гермиона закатила глаза, но всё же согласилась и скрылась обратно за ширмой под их общий смешок.

Джинни тем временем примерила коричневое платье с жёстким корсетом. Оно делало осанку идеальной, но двигаться в нём было подозрительно сложно.

— Ты вообще дышишь? — поинтересовалась Гермиона.

— Пока да. Но если затянем ещё туже, я начну писать завещание.

— Если, что я хочу твои плакаты и кубки.

Она еще покрутилась перед зеркалом, попыталась сесть и тут же поморщилась. Вердикт вынесли быстро и единогласно: дело даже не в том, что оно ей не идёт — этому платью в принципе противопоказаны люди.

Когда Гермиона вышла из-за ширмы в серебристом, струящемся платье с открытой спиной, ткань мягко переливалась при каждом шаге, будто она не шла, а скользила по воздуху. Джинни замерла с бокалом в руке и медленно приподняла бровь, начиная обходить подругу по кругу с видом придирчивого эксперта.

— Слишком много пафоса? — с сомнением спросила Гермиона.

Джинни остановилась у неё за спиной, оценивающе склонила голову набок.

— Немного, — вынесла она приговор. — Ты же не планируешь свергать Министерство в перерыве между танцами?

Через минуту платье уже аккуратно лежало на спинке кресла, официально отправленное в разряд «слишком пафосное». Девушки молча чокнулись бокалами.

— Светлая память, — с театральной скорбью вздохнула Джинни, делая глоток шампанского.

Серебро было похоронено с почестями, а примерочная эпопея продолжалась.

Некоторые платья отметались сразу. Слишком пышные превращали в праздничный торт. Слишком бледные делали их уставшими. Одно золотистое, безусловно красивое, вызвало у Гермионы долгий задумчивый взгляд, после чего та сухо заметила, что в нём Джинни будет выглядеть так, будто случайно вышла замуж по дороге на бал. Платье отправилось в стопку «нет» под звон бокалов.

Гермиона потянулась к нежно-розовому платью — лёгкому, воздушному, с тонким слоем тюля поверх основы. Джинни отреагировала мгновенно, даже не поднимая головы от бокала.

— Нет.

Гермиона замерла с вешалкой в руке и посмотрела на неё поверх платья.

— Но ты даже его не примерила, — тут же возразила она, уже готовая читать лекцию о непредвзятости и широте взглядов.

— И слава Мерлину, — Джинни закатила глаза так выразительно, что это можно было засчитать как физическое упражнение.

Гермиона прищурилась, переводя взгляд с платья на подругу, явно прикидывая, стоит ли вступать в бой за честь розового тюля. Но уже через секунду её рациональность победила. Она тихо вздохнула, пожала плечами и аккуратно вернула платье на месте.

Под конец «выживших» нарядов осталось всего два — по одному для каждой. Домовик аккуратно упаковывал платья, а они сидели на полу среди коробок и лент, доедая ягоды с подноса и лениво переговариваясь уже о совсем бытовых мелочах.

За окнами стемнело незаметно. В гостиной зажглись мягкие огни, отражаясь в бокалах и шёлке.

У камина они обнялись. Гермиона задержала её чуть дольше обычного, а потом отступила с понимающей улыбкой.

Джинни взяла горсть летучего пороха, шагнула в камин и назвала адрес. Зелёное пламя вспыхнуло, на мгновение осветив комнату ярче свечей, и через секунду гостиная Малфой-мэнора снова погрузилась в спокойную вечернюю тишину.

Поднимаясь к себе, Джинни вдруг вспомнила лицо Тео перед моделью Солнечной системы и невольно улыбнулась.

Пожалуй, это уже был ответ на многие вопросы. Просто она пока не была готова произнести его вслух.