Сквозь воду (гет)

Вихрелап ушёл недалеко. Он только сделал вид, будто внимательно изучает самый дальний и самый промокший край их крошечного островка, где вода уже подмывала корни тощего куста. На самом деле он просто не хотел оставаться рядом. Смотреть на то, как Тенелапка — эта бесконечно суетливая, не знающая покоя пчёлка — отдаёт своё тепло слепому комочку меха, было для него невыносимо и почему-то злило.

Он услышал её короткое: «Хорошо». Будто это он сделал ей одолжение, соорудив эту жалкую защиту от ветра. Вихрелап сердито стукнул лапой по мокрому камню и с раздражением уставился на собственные дрожащие от холода лапы.

Потом он услышал это. Точнее, не услышал её. Исчезло привычное бормотание, язвительные замечания, тяжёлое сопение. Остался только тонкий, прерывистый писк котёнка.

Вихрелап медленно обернулся. И то, что он увидел, заставило его замереть. Тенелапка сидела в корзине, а её бока ходили так сильно, будто дрожь проходила через весь воздух вокруг. Она съёжилась, пытаясь удержать последние крупицы тепла, но это уже не помогало. Сырая шерсть липла к её худому телу, и Вихрелап с неприятной ясностью понял: она замерзает. Прямо сейчас.

Котёнок почувствовал, что тёплый источник рядом слабеет, и снова запищал — жалобно и настойчиво. Но Тенелапка, похоже, даже не замечала этого. Она смотрела в пустоту, не видя ничего перед собой. Язык, которым она ещё недавно старательно вылизывала малыша, теперь бессильно свисал из пасти.

У Вихрелапа внутри что-то резко щёлкнуло. Это было не сочувствие. Это было сухое, ясное понимание: дело идёт к беде.

— Тенелапка! — его голос прозвучал резко, словно царапнул по камню.

Он в один прыжок оказался у корзины. Без всяких церемоний. Грубо, почти толкая, он оттеснил её и сам втиснулся в тесное пространство под корзиной.

— Отодвинься! — рявкнул он, когда она растерянно на него посмотрела. — Ты сейчас совсем закоченеешь! А потом и твой драгоценный котёнок точно сдохнет!

Он подхватил котёнка за шкирку. Тот от неожиданности тонко пискнул, а Вихрелап, не церемонясь, бросил его к ним.

Это было отвратительно. Это было унизительно. Но иначе хоть немного согреть её у него не выходило, пока они не превратились в один сплошной ледяной ком.

— Перестань дрожать, — прошипел он ей в самое ухо и сразу отодвинулся. Голос у него был низкий и хриплый. — Ты только зря тратишь силы. Просто... лежи тихо и дыши.

Он чувствовал под лапой, как трясёт не только её, но и крошечное тельце котёнка, зажатого между ними. Вышел нелепый, мокрый клубок из трёх тел, но это сработало. Тенелапка дрожала уже не так сильно.

Постепенно ей стало теплее, и она снова принялась вылизывать котёнка.

— Спасибо... за всё, — сказала она, не отрываясь от дела.

Только тогда она по-настоящему взглянула на малышку. Та была пепельно-серой и смотрела на Тенелапку с такой нежностью, будто уже считала её своей матерью. Вихрелап тоже перевёл на них взгляд.

Он ничего не сказал. Слово «спасибо» повисло в тесной, сырой темноте под корзиной, и он не знал, что с ним делать. Ему было непривычно слышать благодарность. Принять её означало бы согласиться, что он сделал что-то правильное. А это никак не совпадало с тем, что творилось у него внутри: там всё ещё упрямо шептало о его жалкой слабости.

Он лишь сильнее сжал челюсти и почувствовал, как от их общего тепла начинает покалывать кожу. Запах мокрой шерсти смешался с новым, едва уловимым молочным запахом котёнка. И это оказалось... терпимо.

Когда Тенелапка чуть согрелась, она смогла говорить снова. Теперь её благодарность звучала тихо и хрипло, без привычной насмешки. И от этого он терялся ещё сильнее.

Он перевёл взгляд на котёнка. Пепельно-серая шёрстка, слипшаяся в сосульки, уже не казалась ему такой жалкой. А эти глаза... Вихрелап прищурился. Один — голубой, как летнее небо, другой — янтарный, как его собственные. Странное сочетание. Неправильное. Но почему-то оно притягивало взгляд.

Котёнок перестал пищать. Он нашёл источник тепла — мягкий живот Тенелапки — и теперь слепо тыкался в него носом, ища молоко. Его крошечный розовый ротик открывался и закрывался в пустоту. Этот жест был таким отчаянным и беззащитным, что Вихрелап почувствовал странный укол в груди.

— Она голодная, — констатировал он сухо, лишь бы нарушить эту невыносимую тишину и странное чувство неловкости. — По-настоящему голодная. Молоком тут не пахнет. И дичи мы не найдём.

Он отстранился от них обоих на полпрыжка, разрывая физический контакт. Ему нужен был воздух.

— Нам нужно придумать, как выбраться отсюда до темноты. Ночью станет холодно. Очень холодно.

Вихрелап встал и снова выглянул из-под их укрытия на бушующую реку. Он старался говорить так, будто ничего не было — ни его вспышки гнева, ни этого нелепого спасения под корзиной. Будто он просто оценивает обстановку.

— Тот берег выглядит чуть менее отвесным... там, где повалено дерево. Если мы сможем как-то закрепить корзину или использовать её как плот...

Он говорил это больше для себя, выстраивая план действий, чтобы заглушить навязчивый образ: слепой котёнок ищет мать, которой нет рядом. Этот образ был слишком похож на другой, который он годами пытался похоронить в самых тёмных углах своей памяти.