Горшок. Спасение. (гет)

Вечность улыбки.

Я стоял за кулисами — в идеально сидящем чёрном костюме Hugo Boss, с планшетом в руках, на котором мигали цифры. Цифры, от которых у любого нормального продюсера случился бы сердечный приступ. Но я не нормальный. Я архидемон Тьмы. И даже я был впечатлён.

— Люци! — Горшок вылетел из гримёрной, заправляя рубаху в джинсы. — Ну что там? Говори! Не томи!

Я поднял планшет, поправил очки — за стёклами, конечно, горел багровый огонь, но я старался выглядеть невозмутимо.

— Альбом «Вечность улыбки шута» — три недели в мировых чартах.

Billboard 200 —пятое место.

UK Albums Chart — одиннадцатое.

German Albums Chart — седьмое. — Я сделал паузу. — И первое место на Муз-ТВ.

Горшок замер. Из гримёрной выглянул Князь — в руке чашка зелёного чая, на лице — смесь недоверия и восторга.

— Первое? — переспросил Князь. — На Муз-ТВ? Серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — я развернул планшет к ним. На экране красовалась обложка альбома — та самая, которую рисовал Князь: улыбающийся шут на фоне бесконечной серой равнины, из которой прорастают золотые цветы. Рейтинг: 1 место в категории «Лучший рок-альбом года». Прослушивания: 127 миллионов на всех платформах за первую неделю.

— Да вы… ё… — Горшок выдохнул и сел прямо на пол, посреди коридора. — Ребята… мы это сделали.

Из подсобок начали высовываться люди — музыканты, техники, охрана. Кто-то уже начал хлопать. Кто-то включил салют из конфетти, припасённый для концерта.

Князь прислонился к стене, закрыл глаза. — Я, когда мы писали «Серый дождь» и «Тени прошлого», думал, что это просто хорошие песни. Но чтобы так…

— Это не просто хорошие песни, — сказал я тихо. — Это честные песни. Спетые живыми людьми, которые вернулись друг к другу. Это чувствуется. Зрители — они не дураки. Они слышат правду.

Горшок поднялся с пола, подошёл ко мне, хлопнул по плечу — с такой силой, что любой смертный сложился бы пополам.

— Люци, — сказал он, и в голосе его дрожала едва сдерживаемая радость. — Ты знаешь, что я тебя люблю? По-дружески, без всяких там демонических заморочек. Ты — лучший продюсер, который у нас был.

— Я между прочим, контракты с Летовым и Цоем в своё время вёл, — усмехнулся я. — Но ваш альбом — это нечто особенное. Правда.

В этот момент в коридоре появилась жена Горшка — с двумя дочерьми. Младшая, семнадцатилетняя, уже держала в руках игрушечного шута и крутилась волчком.

— Папа! Папа! Твоя песня по телевизору! — закричала она, тыча пальцем в сторону холла, где на большом экране как раз крутили клип на заглавный трек — «Вечность улыбки шута».

— Пойдёмте, — сказал Князь, улыбаясь. — Посмотрим вместе. Это же исторический момент.

Мы вышли в холл. Вокруг уже собрались люди — музыканты, техники, администрация «Крокуса». Все смотрели на экран. На нём — Горшок и Князь, стоящие на краю той самой серой равнины, которую я когда-то показывал Михаилу. Только теперь она была не серой. Она была золотой. И сквозь туман пробивался свет.

«Я видел ад — он серый и пустой,

Но я вернулся, чтобы петь с тобой…»

— пел Горшок, а Князь вторил ему — чисто, пронзительно:

«Вечность улыбки шута —

Это когда ты уходишь, но остаёшься навсегда…»

Когда клип закончился, в холле взорвались аплодисменты. Кто-то крикнул: «Молодцы, ребята!» Кто-то уже заказывал пиццу на всю команду. А Горшок стоял, сжимая руку жены, и смотрел на экран, на котором уже крутили следующий клип — «Проклятый старый дом», римейк сделанный по новому для фильма, который собирались снимать по мотивам альбома.

Князь подошёл ко мне, встал рядом.

— Люци, — сказал он негромко, чтобы никто не слышал. — Спасибо. За то, что вернул его. За то, что вернул нас.

— Это не я, — ответил я, глядя на то, как Горшок кружит младшую дочь под музыку, а старшая пытается снять его на телефон. — Это вы сами. Я только открыл дверь. Пройти через неё вы должны были сами.

— Ну, — Князь усмехнулся и протянул мне стаканчик с виски — незаметно, по-дружески. — За то, что двери вообще существуют.

— За двери, — кивнул я, и мы чокнулись.

Где-то далеко, в серой, но уже почти живой равнине, Курт Кобейн улыбался, глядя в зеркало в окладе из чёрного эбена и видел мир живых. Он знал, что его гитара делает своё дело и нисколько не жалел. А здесь, на земле, в Государственном Кремлёвском Дворце начинался самый важный концерт в истории русского рока.

И я, Люцифуг, архидемон Тьмы, стоял в первом ряду. Не как тень, а как друг.

Потому что даже у тьмы есть сердце. И оно бьётся в ритме хорошей песни.

Съёмочная площадка гудела, как растревоженный улей. Павильон «Мосфильма» превратился в декорацию старого Питера — брусчатка, мокрые фонари, стена с граффити «Король и Шут» в полный рост. Гримёры суетились вокруг актёров, операторы настраивали свет, режиссёр что-то объяснял массовке.

Горшок стоял у монитора, закинув ногу на ногу, и с довольной улыбкой наблюдал за тем, как Константин Плотников — исполнитель роли молодого Горшка — повторял движения перед камерой. В руках у Плотникова была точно такая же гитара, ровно такой же разбитый «Стратокастер», какой когда-то был у самого Михаила.

— Ну, Костян, — Горшок подошёл к актёру, хлопнул его по спине. — А ведь похож на меня, чертяка! Прямо вылитый я в девяносто восьмом. Только вот зубы целые, — он хохотнул. — Ничего, загримируют.

Плотников улыбнулся, пожал протянутую руку:

— Стараюсь, Михаил Юрьевич. Спасибо, что разрешили эту сцену снять именно так, как вы помните.

— А чего не разрешить? — Горшок пожал плечами. — Правда всегда интереснее вымысла. Тем более когда рядом такой демон-продюсер сидит, — он кивнул в мою сторону.

Я стоял чуть поодаль, у столика со сценариями, и листал свежий экземпляр — четвёртую серию, где впервые появлялся персонаж «Люцифуг». Сценарий был написан по мотивам того самого разговора в гримёрной, но с художественным вымыслом — предполагалось, что демон появляется в клубе в образе загадочного незнакомца в плаще и шляпе.

— Ладно, это терпимо, — бормотал я, перелистывая страницу. — Плащ, шляпа... Ну, пусть. Мистический образ, понятно. Тень за спиной. Но кто меня играет? — я перевернул последнюю страницу и замер. — Что?!

На развороте красовалось: «Роль Люцифуга исполняет Тиль Швайгер».

Я поднял глаза. Горшок и Князь уже стояли рядом, пряча улыбки.

— Ребята! — я потряс сценарием, и багровый огонь за очками полыхнул ярче обычного. — Вы серьёзно?! Меня будет играть Тиль?! Немецкий актёр, который в «Бесславных ублюдках» скальпы снимал?! Он же меня в гробу видал, я — архидемон Тьмы, у меня реноме, контракты, тысячелетняя история, а меня играет Тиль Швайгер?!

— Ну, Люци, — Горшок развёл руками, едва сдерживая хохот. — Ты сам говорил, что демоны бывают разные. А Тиль — мужик харизматичный. Сыграет с душой.

— С душой?! — я чуть не задохнулся. — Я — демон! У меня души нет! По определению! А он будет играть меня с душой?! Это же оксюморон!

Князь спокойно отхлебнул чай из термоса и заметил:

— Зато типаж подходящий. Высокий, худой, черты лица острые. И голос низкий. Он в детстве, говорят, в панк-группе играл. На ударных.

— Мало ли кто в панк-группе играл! — я всплеснул руками. — Я лично Курта Кобейна с Летовым в одной гримёрке сводил! А тут... Тиль Швайгер! Он же в основном комедийных бандитов играет!

— Ну вот, — Горшок подмигнул. — Будешь комедийным демоном. Тоже неплохо.

Я открыл рот, чтобы возмутиться дальше, но в этот момент из соседнего трейлера вышел сам Тиль Швайгер — высокий, седой, в чёрной футболке с демоническим принтом, и характерной уверенной походкой. Он заметил нашу компанию, широко улыбнулся и направился прямо ко мне.

— Люцифуг! — прогремел его голос, и Тиль протянул мне руку. — Рад познакомиться с оригиналом. Михаил много о тебе рассказывал. Говорит, ты настоящий профессионал своего... э-э... тёмного дела.

Я машинально пожал руку. Ладонь у Тиля была тёплая, человеческая. И, что самое обидное, рукопожатие оказалось крепким и уверенным.

— Приятно, — выдавил я, чувствуя, как Горшок за спиной давится смехом. — Значит, вы... будете меня играть.

— Да! — Тиль хлопнул меня по плечу. — Я уже прочитал всю вашу историю. Это потрясающий сценарий. Демон, который спасает рок-музыкантов и пьёт с ними чешское пиво. Я чувствую характер. Будет круто, обещаю.

Я переглянулся с Горшком и Князем. Оба смотрели на меня с выражением «ну вот видишь, всё будет хорошо».

— Ладно, — вздохнул я, поправляя очки. — Но ты, Тиль, прошу тебя: никаких комедийных ужимок. Я — архидемон. Величественный. Таинственный. С чувством собственного достоинства.

— Обижаешь! — Тиль приложил руку к сердцу. — Я сыграю так, что зрители поверят: демоны существуют. И они носят стильные очки.

Горшок не выдержал и расхохотался в голос. Князь улыбнулся, пряча глаза за кружкой.

А я стоял посреди съёмочной площадки и думал: «Ну вот, дожил. Меня играет немецкий актёр, а я стою и переживаю, чтобы он не испортил мой образ. Видимо, это и есть то самое «человеческое», что я приобрёл за последние годы».

С другой стороны — Тиль Швайгер. Харизма. Фактура. И он правда старался понять персонажа. Может, выйдет неплохо.

— Ладно, — сказал я громко, чтобы все слышали. — Но если ты хоть раз сделаешь из меня клоуна в этом сериале, я лично позабочусь, чтобы твой следующий контракт был с каналом «Карусель». В роли Синего Трактора.

Тиль расхохотался, хлопнул меня по спине, и мы пошли к режиссёрскому монитору — обсуждать мизансцену первой сцены с демоном.