Про всяких невдалых (джен)

Совсем ночь. Пора бы и спать. И снова на дороге, ну ë-моë. Фуми потушил костёр, разобрал конструкцию и вместе с ней прыгнул в телегу. Улеглись.

— И все-таки мне непонятно, почему ты не дал мне убить того вора, но город спасать не хотел.

— Мне же непонятны ваши действия, молодая госпожа. То кровожадно набрасываетесь на того господина, то теперь требуете спасения жителей.

Вообще-то обоим хотелось спать, но вопросы были животрепещущие. По крайней мере, для Ништы.

— Я первая спросила.

— Звучит по-детски.

— Знаю. Но по-другому сказать никак.

Фуми открываться первым встречным желанием не горел. И так уже было раскрыто наличие Афанасия. Хотя его он особо ни перед кем и не прятал, но каждый раз объяснять его природу было затруднительно. И все-таки… Все равно они как разойдутся, так никогда больше и не увидятся. За сохранность тайн он особо не переживал, тайн просто-напросто не было. Однако как же не хотелось разъясняться, потому как это ужасно муторно.

— Я не хочу убивать людей. Потому вас и нанял, что не могу сам. Руки пачкать не хочется. А тот вор… Не вижу надобности. Одно дело, когда… когда что-то серьёзное, а другое — когда мелкое хулиганство. Мне на него по большому счету всё равно.

— Удивительно. Меня тётушка учила справедливости. Воин должен за неё бороться.

— И что в вашем понимании справедливость?

Ништа откашлялась, приготовившись цитировать:

— «Недопустимо вмешательство в жизни других людей со злым умыслом. Существ, действующих противоположно этому, надо жестоко наказывать, чтобы общество не страдало. Следует помогать слабым, неспособным защитить себя от чужого вмешательства.»

— То есть, оправдываете убийство?

— Получается так. Грустно это признавать, — Ништа вздохнула, — но по-другому нельзя. Ты и сам меня для убийства нанял.

— Меня учили просто: не убий, не укради. Почему так, я и сам не знаю. Высшая ценность жизни мне непонятна. Однако раз учили, пусть будет. Хуже явно от таких наставлений не станет. По крайней мере, я так думаю. А раз говорили «не убий», пусть убивает тот, у кого принципы это позволяют. Вы, например.

— Грустные какие-то принципы… Но я верю, что это кому-то поможет.

— А если заказчик сам нехороший человек?

Ништа заерзала. Неприятные вопросы обсуждать не хотелось.

— Не знаю, — честно, хоть и с трудом, призналась она, — мне хотелось бы верить, что наказаны будут только действительно заслуживающие этого люди.

— И определять, что человек этого заслуживает, следует по вашей справедливости?

— Да.

— А если мы с вами прямо сейчас идём на убийство хорошего человека?

Ништа на секунду замешкалась, уже подвергнув сомнению происходящее и почти поверив, что тот человек невиновен.

— Нет. Ты мне и вора убить не дал. Так что тот человек точно хуже.

— Хуже по вашей справедливости?

— Да.

— А я не знаю, какая у меня справедливость. Я только с первым пунктом согласен. Расправа над виновными меня не должна касаться. Лучше вообще никого никак не трогать, меньше проблем будет. Ни вредить, ни спасать. На Другом Материке фраза есть: «Спасение утопающего — дело самого утопающего.»

— Но мы идем убивать.

— Да, мы идём убивать.

— Что же могло случиться, что ты сам себе противоречишь?

Фуми вздохнул. Не от печали — от предвидения предстоящих объяснений. Спать хотелось всё больше.

— Другое убийство, очевидно.

— Да, теперь очевидно. Брат, сват, жена, муж, родители?

— Последнее. А вместе с ними все остальные. Впрочем, на остальных все равно.

Теперь было понятно.

— Да… Мама — это святое. Я и не знаю, где мои родители, и надо ли вообще кому-нибудь мстить за них. Меня как Эбнер подобрал, от того момента себя и помню. А потом тётушка в свою очередь забрала меня от дядюшки. И попросила больше не называть его дядюшкой, — Ништа заметила, как Фуми улыбнулся, — Они не были женаты и вообще знакомы, тётушка просто набирала себе воинов. А дядюшка набирал рабочую силу. Ну и в обмен на нас, детей, тётушка его отпустила. Эбнер разбойник. Он, как те сегодняшние, деревни грабил. Может, и сейчас грабит, я не знаю. Хотя вряд ли, он уже старый.

— И вы не хотите его покарать?

— Не знаю, — было понятно, что Ниште об этом говорить не хотелось, — он нас с улицы забрал. Видимо, банда его настолько поредела. Хотя он нам говорил, что хочет лишь воспитать преданных ему разбойников. Возможно, ещё для чего похуже… Однако мы были сыты и одеты. Но и дохли как мухи в набегах. Ещё и занимались грабежом…

— Как много в наше время всяких банд. Одна из них как раз сожгла мою деревню. И родителей.

— Получается, ищем главного?

— Да.

— И давно это было?

— Недавно. Лет сорок-пятьдесят назад.

— Недавно… Чёт ты как-то не торопишься. Он же человек?

— Да. Как раз тороплюсь, а то он и от старости скоро помрет.

— А если уже?

— Тогда будем искать остальных. Да и он совсем молодой тогда был, я его запомнил.

— А если и они уже померли?

— Тогда я вздохну спокойно и вернусь к работе.

Помолчали.

— Вообще меня когда тëтушка забрала и стала учить, я так стала ненавидеть Эбнера. А теперь вроде бы и нет… Отвратительное чувство. Вот бы просто никогда его больше не видеть…

— Могу вас понять. Я и сам сомневаюсь в своём намерении. Особенно последние годы. Только раз решил, надо действовать. Не просто так же это всё было.

— А что было?

— Да ничего не было, — бессильно развёл руками Фуми, насколько это позволяли габариты телеги, — сидел на ж… одном месте ровно лет двадцать.

— Удивительно.

— Согласен.

Ещё помолчали.

— А что за воины?

— Те, что у тëтушки? Она нас так воспитывала. Эбнер, конечно, тоже каким-то приёмам учил, но сейчас понятно, что это всё детский лепет. А она прям серьезно… И прививала Идею.

— Справедливость?

— Справедливость. Ещё было про то, как с заказчиком себя вести…

— И этот пункт вы упорно нарушаете.

Ништа вздохнула.

— Ну так если…

— Закрыли тему.

Спорить о недавнем пожаре вообще не хотелось. Смысла не было.

— Сам начал, сам огрызается.

— Капаю на мозги, чтобы было совестно.

— Тëтушка, наверное, меня убьёт.

— Наверное.

— Я серьезно, она может. За своеволие наказывают.

— Но вас это не останавливает. И как вы до сих пор живы?

— Это мой первый заказ, — пожала плечами Ништа.

— А… Как-то печально, если всё на этом и закончится, — ни тени иронии в голосе не было.

— А что делать? Так положено. Я действую не по инструкции, значит, меня скоро не будет.

— И вы не жалеете?

— Ну, раз люди спасены, значит, всё хорошо.

Брехня. Полнейшая и наглейшая брехня. Умирать не хотелось. Ништа и сама себе не могла объяснить, зачем стояла на своём. Теперь ещё и должна большую сумму. Что самое главное, тëтушка её в живых не оставит, если этот чëрствый ей всё расскажет. Злиться не было сил даже на себя, а на Фуми тем более. Все было правильно. Она хотела спасти людей — это правильно. Заказчик недоволен, что его интересами пренебрегают — это правильно. Все действовали так, как считали нужным, нечего теперь жалеть. Слëзно просить пощады она не собиралась — это было бы неправильно.

— Да? Вот это жертвенность. Но ладно. Действуем в соответствии с тем, как нас учили, — подвёл итог Фуми.

— Как удачно эти идеи состыковались.

— На сим вынужден откланяться. Спокойной ночи, — и погасил свечу.

— Спокойной ночи, — донеслось загробным голосом.

— А ты уши поменьше грей.

— Не, если не греть уши, можно и заболеть.

Пытались заснуть.

Ништа пыталась не рыдать от безысходности. Вот они придут, и что дальше? Когда он тëтушке всё выскажет? Умирать не хотелось совсем. Вариант с убийством заказчика не рассматривался, это противоречило принципам. Иных способов решения проблемы не было. Значит, оставалось только ждать. И что-то делать, дабы последние месяцы не прошли зря.

Фуми пытался отделаться от назойливых мыслей. Опять сомнения. И почему именно ночью? Когда он упахивался, такой фигни не было. Ну, он так сейчас, по крайней мере, думал. Сомнения так-то всегда были. Далее предлагаю подсмотреть за происходящим. Я ему не скажу, не переживайте.

Ляяяяя… Афанасий, изыди. Чёрт, вполне ощутимо подглядывавший за ходом мысли, попятился и аккуратно прикрыл дверь. Откуда тут дверь… Какая разница. Далее в сознательное неосязаемое. Откуда ты вообще такие термины знаешь… Из книг Мии, что-ли.. Неважно. Вот хочу я сейчас… что я хочу… того гада прибить. Почему? Он убил маму и папу. Зачем? Чтобы успокоиться. Или упокоиться, как дело пойдёт. Оставить шутки, не до того. Только я ж спокоен. И ради чего тогда это всё. А сердце стучит, окаянное. Мешает. Да, плохому танцору вообще всё мешает. Думай. И кому это слово вообще когда-то помогало, ха-ха. Ну, давай, отключись. Отключилось… И на что ты время тратишь… Давай, пока снова не начало. Спокоен я, и что дальше. А то, что незачем. Незачем теперь того гада искать, сейчас всё хорошо. И зачем тогда ты здесь… Мысль, за которую трудно ухватиться. Ускользает, зараза. Давай же. Не выходит. Ну я же тогда нашел решение, теперь где оно. Надо было записать. У Афанасия не вариант спрашивать, его уже выгнал с позором. А он, наверное, помнит. О! Тогда что было! Те события. Тогда было больно, точно. Вот оно. Тогда было больно, поэтому. Потому надо.

Далее без сил уснул. Вероятно, скоро вновь забудет.