Нейтири: Первая песнь (гет)

Часть первая: Утро, которое начиналось нормально

Утро началось с паука.

Не того вида, который Нейтири находила интересным — не талиокана, «восьминогого наглеца», с которым у Тейки были свои отношения. Это был маленький паук-прыгун, которых На'ви называли сейтури — «маленький испуг» — за их привычку сидеть совершенно неподвижно, а потом внезапно прыгать на расстояние, в двадцать раз превышающее их собственный размер. Прыгуны были безвредны, они питались мелкими насекомыми и вели жизнь, посвящённую прятанью и внезапности, и большинство жителей Дом-Древа относилось к ним с тем равнодушием, которое бывает к соседям, не причиняющим серьёзных неудобств.

Нейтири проснулась оттого, что этот конкретный сейтури прыгнул ей прямо на нос.

Реакция была немедленной, непроизвольной и, по словам Сильванин, разбудившей половину Дом-Древа.

— Ты кричала, — сообщила Сильванин, сидя на своей подстилке с видом человека, которого несправедливо лишили последнего часа сна.

— Я не кричала, — сказала Нейтири, всё ещё сидя прямо, с сердцем, бьющимся значительно быстрее нормы.

— Ты кричала так, — сказала Сильванин, — что птицы с южного корня снялись все одновременно.

— Это было... восклицание.

— Громкое.

— Неожиданная ситуация.

— Это был паук размером с твой большой палец.

— Он прыгнул мне на нос, Сильванин. На нос. Я сплю, и вдруг — на нос. Это не ситуация, требующая спокойствия. Это ситуация, требующая немедленного звука.

Сильванин посмотрела на паука, который теперь сидел на корне у стены и, судя по всему, был совершенно доволен произведённым эффектом.

— Он маленький, — повторила Сильванин.

— Он был неожиданным.

— «Маленький» и «неожиданный» — разные вещи.

— Вот именно! — сказала Нейтири. — Маленький — это характеристика размера. Неожиданный — это характеристика события. Он был маленьким и неожиданным одновременно, и второе важнее первого, когда ты спишь.

Сильванин смотрела на неё с тем выражением, которое было у неё, когда аргумент был технически верным, но сама ситуация всё равно выглядела абсурдно.

— Ладно, — сказала она наконец. — Иди умойся. Нгуро уже ждёт.

— Нгуро всегда ждёт. Он просыпается раньше рассвета.

— Он говорит, что в его возрасте спать долго — расточительство.

— Это его цитата?

— Дословно.

— Нгуро, — сказала Нейтири, поднимаясь с подстилки и потягиваясь с тем хрустом, который всегда сопровождал её утра — хрустели плечи, хрустела шея, однажды что-то хрустнуло в колене так выразительно, что Тейка пришла проверить, — живёт так, как будто времени осталось немного, но намерен использовать его максимально.

— Это мудро.

— Это утомительно для тех, кто рядом.

— Нейтири.

— Что?

— Умойся.

Сейтури на стене дёрнул передней лапкой — возможно, прощаясь. Нейтири посмотрела на него.

— Ты, — сказала она, — сегодня испортил мне утро.

Паук прыгнул — не на неё, на потолок — и исчез.

— Хорошо, — сказала Нейтири. — Значит, всё.

--

Нгуро действительно ждал — у нижних корней, там, где они с Нейтири обычно начинали утренние занятия. Утренние занятия с Нгуро были отдельной категорией событий, отличавшейся от школы Грейс примерно так же, как охота отличается от рассказа об охоте. Грейс учила через объяснение. Нгуро учил через то, что Нейтири называла «брось в воду и смотри, поплывёт ли».

Сегодня он сидел на корне и смотрел на юг.

Это само по себе было наблюдением — Нгуро всегда смотрел туда, где происходило что-то интересное. И если он смотрел на юг с тем выражением, которое бывает у охотника, замечающего след незнакомого зверя, — значит, на юге что-то происходило.

— Нгуро, — сказала Нейтири, подходя.

— А, — сказал он, не поворачиваясь. — Это ты кричала.

— Это было восклицание.

— Конечно. — Он наконец повернулся. — Паук?

— Откуда ты знаешь?

— В сезон сухих месяцев сейтури ищут влажные места. Твоя камера у восточной стены — там конденсат по утрам. — Он пожал плечами. — Логично.

— Ты мог предупредить.

— Я не знал, на чей нос он прыгнет.

— Нгуро.

— Нейтири.

— Ты мог сказать — сейтури сезон.

— Мог, — согласился он совершенно без раскаяния. — Но тогда бы ты не узнала, что твоя реакция на внезапное — это крик. — Он поднял палец. — Это важная информация для охотника. В лесу нельзя кричать на неожиданное. Нужно другое.

— Что другое?

— Тихое и быстрое.

— Значит, паук был уроком?

— Паук был пауком. Урок — это твоя реакция.

Нейтири смотрела на него.

— Ты нарочно не предупреждал.

— Я не помещал паука тебе на нос.

— Ты знал, что это случится.

— Я предполагал вероятность. — Нгуро встал — с характерным звуком, который он сам описывал как «голос старых костей, протестующих против движения». — Это разные вещи.

— Всё разные вещи, — сказала Нейтири. — Всегда.

— Потому что это правда. — Он кивнул в сторону леса. — Пойдём. Сегодня я хочу показать тебе кое-что.

— Следы?

— Нет. Слушать.

— Что слушать?

— Вот это, — сказал Нгуро, — и узнаешь, когда придём.

Нейтири решила, что этот разговор закончен — Нгуро умел закрывать темы с той же эффективностью, с какой закрывает дверь человек, знающий, что за дверью холодно.

Они пошли в лес.

--

Лес в то утро был особенным.

Нейтири заметила это сразу — не умом, а той частью себя, которая после ритуала Первого Слушания никогда не молчала полностью. Что-то в фоновом гудении леса — том, которое она теперь всегда слышала чуть-чуть, как слышат работу собственного сердца — было другим. Не тревожным. Скорее... насторожённым. Как лес перед грозой, когда птицы ещё поют, но уже чуть тише, и ветер уже чуть иной.

Они шли минут двадцать — Нгуро впереди, Нейтири за ним, оба молча, потому что Нгуро был нави, понимавшим разницу между тишиной, нужной для разговора, и тишиной, нужной для слушания.

Остановились на небольшой поляне, где несколько геликорианов — спиральные башни розово-алого цвета, в этот час уже развернувшиеся навстречу свету — стояли кругом, как будто специально образуя зал со стенами из живых спиралей. Между ними тянулись нити утреннего тумана, зацепившегося за листья и не желавшего уходить.

— Вот здесь, — сказал Нгуро.

— Что здесь?

— Встань. Закрой глаза. Слушай.

Нейтири встала. Закрыла глаза.

Слушала.

Сначала — обычное: птицы, ветер в листьях, далёкий звук воды где-то в корнях. Запах сырости и чего-то цветочного от геликорианов. Под ногами — мягкость мха, и под мхом — едва ощутимая вибрация земли, всегда присутствующая там, где корни деревьев идут плотно.

Потом она услышала.

Не звук — скорее, отсутствие звука там, где он должен был быть. Птицы на юге молчали. Не все — именно те, которые живут в нижнем ярусе, которые первыми замечают всё большое, движущееся по земле или низко над ней. Те молчали.

— Южные птицы, — сказала Нейтири, не открывая глаз. — Они не поют.

— Да, — сказал Нгуро.

— Это давно?

— Полчаса примерно.

— Зверь?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что зверь — птицы замолкают в точке и потом возвращаются. Как круги на воде — сначала тихо, потом снова шум. Это — не возвращаются.

Нейтири открыла глаза.

— Железные птицы.

— Вероятно, — сказал Нгуро. — Слишком далеко ещё, чтобы слышать самим. Но птицы чувствуют вибрацию — у машин она другая. Живое существо не вибрирует так ровно.

— Они над территорией Оматикайя?

— Близко. — Нгуро смотрел на юг — через лес, через кроны, туда, где было только небо. — Или пройдут мимо. Или не пройдут. — Он повернулся к ней. — Вот почему важно слушать птиц, а не только смотреть глазами. Глаза видят то, что есть. Птицы слышат то, что будет.

— Это поэзия или наблюдение?

— В мои годы, — сказал Нгуро, — разницы нет. Всё становится немного тем и другим.

Они стояли и слушали тишину южных птиц.

Потом птицы начали петь снова — постепенно, неуверенно, как оркестр после паузы, когда дирижёр ещё не поднял руку, но музыканты уже знают, что пора.

— Прошли мимо? — спросила Нейтири.

— Или остановились где-то. — Нгуро поднял свой лук, который всегда носил с собой, — осмотрел тетиву, поправил что-то в оперении одной из стрел, совершенно ненужным образом, просто потому что рукам нужно было занятие. — Сегодня вечером твой отец узнает. Разведчики смотрят.

— Ты тоже разведчик?

— Я старый охотник, который гуляет по лесу по утрам. — Нгуро убрал стрелу. — Это разные вещи.

— Нгуро.

— Что?

— Они ближе, чем месяц назад?

Он смотрел на неё — долго, тем взглядом, который у него бывал, когда он решал, сколько правды сказать.

— Да, — сказал он. Просто и без украшений, как говорят только тогда, когда украшения были бы ложью.

Нейтири кивнула.

Они пошли обратно — Нгуро впереди, Нейтири за ним, и птицы пели снова, и туман рассеивался, и лес делал вид, что ничего особенного не произошло. Это был его способ — продолжать быть лесом, что бы ни случалось. Может быть, самый честный способ из всех.

--

Часть вторая: Совет, который Нейтири не должна была слышать

Совет собрался в полдень.

Нейтири знала об этом потому, что за час до полудня Дом-Древо начало меняться — тонко, почти незаметно, но она уже умела это читать. Охотники стягивались к центральному залу небольшими группами, разговаривая вполголоса. Женщины уводили маленьких детей подальше — не потому что совет был опасен, а потому что дети на совете — это как сейтури на рабочем столе Тейки: не опасно, но создаёт лишнее.

Нейтири не относила себя к категории «маленькие дети».

Это было спорным с объективной точки зрения — ей было семь лет, что по меркам Оматикайя всё ещё было детством в полном смысле слова. Но семь лет — это не два и не пять, и она умела ходить по верхним корням, и говорила по-английски, и слышала Эйву, и один раз уже видела видение, которое могло бы стать пророчеством, и всё это, по её убеждению, создавало достаточно оснований для того, чтобы знать, что происходит.

Кроме того, у неё было преимущество, о котором взрослые иногда забывают: она была маленькой.

Маленькие дети — это часть пейзажа. Они сидят, они играют, они что-то делают своё, и взрослые в разговоре перестают их замечать примерно через пять минут. Это не злой умысел взрослых и не тупость — просто так устроено внимание: оно фокусируется на том, что движется и говорит, и перестаёт следить за тем, что тихо и неподвижно.

Нейтири умела быть тихой и неподвижной.

Охота научила.

Центральный зал Дом-Древа был огромным — он располагался в самом основании, там, где несколько главных корней расходились из единого ствола, образуя пространство примерно как большая пещера, только живая. Стены были корнями — они шли во всех направлениях, переплетались, уходили вверх и в стороны, и между ними оставались промежутки, через которые в зал проникал свет. По стенам — биолюминесцентные нити, сейчас в полдень почти не видимые, зато ночью превращавшие зал в подобие звёздного неба изнутри. Пол — плотный мох, настолько толстый, что шаги на нём не слышны.

В центре — огонь. Не большой ритуальный, а рабочий: небольшой, ровный, поддерживаемый специальными дровами, которые давали минимум дыма и максимум тепла. Вокруг огня — старейшины и воины, двадцать нави, сидящие кругом.

Нейтири нашла место у западной стены — там, где один из горизонтальных корней проходил достаточно низко, чтобы служить скамьёй, и достаточно далеко от огня, чтобы быть в тени, но достаточно близко, чтобы слышать.

Она сидела. Она была тихой. Она была неподвижной.

Никто не обратил на неё внимания.

Конто потом сказал бы, что это была блестящая стратегия. Сильванин потом сказала бы, что это было безответственно. Нгуро потом ничего не сказал бы — только посмотрел на неё тем взглядом, который означал: «Я бы сделал то же самое».

Эйтукан говорил первым.

Стоя — вожди Оматикайя на совете всегда стоят, это традиция, обозначающая готовность к действию, а не только к разговору. Он был огромен в свете огня — полосы на его коже поймали свет и казались живыми, как будто сама кожа двигалась. Голос у него был таким, каким бывает голос у человека, научившегося говорить так, чтобы его слышали не только уши.

— Сегодня утром, — говорил он, — разведчики зафиксировали три летающие машины RDA над восточной границей нашей территории. Они шли низко. Они использовали сканеры.

— Что ищут? — спросил Теаку.

— Мы знаем, что они всегда ищут.

— Унобтаниум.

— Его залежи под нашим лесом — мы знаем это. Они знают, что мы знаем. — Эйтукан помолчал — именно так, как умел только он: не потому что не знал, что сказать, а потому что слово должно было прийти из правильного места. — Вопрос не в том, что они ищут. Вопрос в том, когда они решат, что нашли достаточно.

— И что тогда?

— Тогда придут машины большие. Не летающие — ползающие. С зубьями, которые едят деревья.

Тишина в зале стала другой — не пустой, а полной. Полной тем, что никто не говорил, но все думали.

— Грейс Огустин, — сказал кто-то из воинов — Нейтири не видела кто, голос шёл от северной стены. — Она знает об этом?

— Она учёный, — сказал Эйтукан. — Не командир их машин.

— Но она говорит с теми, кто командует?

— Иногда. Не всегда её слышат. — Эйтукан сделал жест — сложный, обозначающий нечто вроде «между ними самими нет согласия». — Среди людей со звёзд нет единого голоса. Одни хотят учить и понимать. Другие хотят брать. Те, кто хотят брать, имеют больше машин.

— Значит, они сильнее.

— Пока — да.

— Что мы делаем?

— Пока — наблюдаем, — сказал Эйтукан. — Готовимся. — Он посмотрел на воинов. — Я хочу удвоить патрули на восточной границе. Не для атаки — для наблюдения. Если они войдут на нашу землю — нужно знать немедленно.

— А школа? — спросил Теаку. — Дети ходят к аватару каждый день.

— Школа остаётся пока. Грейс Огустин — не враг. Её знание — полезно нам. Знать их язык, их слова, их способ думать — это оружие тоже. — Эйтукан смотрел в огонь. — Нейтири уже говорит по-английски лучше, чем большинство взрослых в клане.

Нейтири у западной стены чуть шире открыла глаза.

— Сильванин тоже, — добавил Эйтукан. — Мои дочери — умные. Этот язык — хорошее оружие в хороших руках.

— Оружие работает в обе стороны, — сказал кто-то.

— Всё оружие работает в обе стороны. Это природа оружия. — Эйтукан поднял голову. — Вот почему важно держать его в своих руках, а не ждать, пока оно окажется только в чужих.

Потом говорил Теаку — о том, где именно были замечены машины, как далеко, в каком направлении шли. Потом молодой воин по имени Тиар — о том, что видели разведчики на южных тропах неделю назад: следы людей-со-звёзд, не аватаров — настоящих, в своих громоздких дыхательных масках, с приборами, которые они ставили на землю и оставляли.

— Датчики, — сказал Теаку. — Я видел такие раньше. Они измеряют что-то в земле. Долго. Сами.

— Их убрать?

— Они оставили их намеренно. Если убрать — поймут, что мы знаем. — Теаку покачал головой. — Пусть стоят. Но знаем, где они.

Нейтири слушала.

Слова складывались в картину — как складывается картина из охотничьих следов: не один след говорит всё, а совокупность. Они пришли за камнем. Они знают, где он. Они будут брать — не спрашивая. Они уже начали — тихо, медленно, датчиками и сканерами.

И где-то в этой картине была Грейс — со своими образцами и прямоугольниками и разговорами об Эйве.

Где именно — Нейтири не знала ещё.

Это было неприятное незнание.

Потом заговорила Мо'ат.

Тсахик на совете не сидит — это не потому что женщины не равны на совете Оматикайя, это потому что у тсахик особое место: она не часть разговора, она та, через кого разговор соотносится с чем-то большим. Она стояла у огня с другой стороны от Эйтукана, и когда заговорила — голоса смолкли сами, не по команде.

— Эйва говорила мне прошлой ночью, — сказала Мо'ат. — Не словами. Образами.

Все ждали.

— Она показала мне корни. — Мо'ат смотрела в огонь. — Корни нашего Дом-Древа — и корни чего-то другого, что росло рядом. Не дерева. Металлического. Чужого. — Корни не воевали. Они просто были рядом. И там, где металлическое касалось живого — живое меняло цвет.

— Это предупреждение? — спросил Теаку.

— Это наблюдение. Эйва не приказывает. Она показывает. — Мо'ат наконец подняла глаза от огня. — Что делать с тем, что увидели — это наш выбор. Всегда наш.

— Что ты выбираешь? — спросил Эйтукан — и это был не формальный вопрос, а настоящий: он всегда спрашивал её, и это тоже было частью того, что делало его хорошим вождём.

— Я выбираю, — сказала Мо'ат, — продолжать слушать. И быть готовыми к тому, что однажды слушать будет недостаточно.

--

Нейтири уходила тихо — раньше, чем совет закончился. Она уже слышала достаточно.

Снаружи — свет полудня, который Пандора выдавала щедро и без извинений, заливая золотом всё, что не находилось в тени. Нейтири вышла на нижние корни и остановилась, жмурясь от контраста после тёмного зала.

— Ты там была, — сказал голос.

Она обернулась.

Сильванин сидела на соседнем корне — с тем видом, который говорил, что она тут давно и никуда не торопится.

— Ты тоже там была, — сказала Нейтири.

— Нет. Я пришла позже тебя и ушла раньше. — Сильванин чуть наклонила голову. — Ты слышала про датчики?

— Да.

— И про Грейс.

— Да.

Они помолчали — не неловко, а тем молчанием, которое бывает между людьми, когда слова нужны, но пока не нашлись правильные.

— Ты думаешь, она знала? — спросила наконец Нейтири. — Про датчики. Про то, что они ищут.

— Она учёный, — сказала Сильванин. — Не командир.

— Папа то же самое говорил.

— Значит, они оба правы, скорее всего.

— Правые — не всегда те, кто всё знает. Можно быть правым и не знать важного.

— Это верно, — согласилась Сильванин. — Но это не делает человека плохим. Только ограниченным в информации.

— А если узнает — что будет?

— Не знаю. — Сильванин смотрела на лес — туда, на юг. — Она может встать на их сторону. Или на нашу. Или остаться посередине, что хуже всего.

— Почему хуже?

— Потому что посередине — не место. Это просто пространство между двумя сторонами. Там ничего нет, кроме ветра.

Нейтири думала.

— Я спрошу её, — сказала она.

— Грейс?

— Да.

— О датчиках?

— Обо всём. — Нейтири встала с корня, потянулась. — Грейс говорит правду, когда спрашивают прямо. Я видела это. У неё нет привычки лгать в глаза.

— Есть люди, которые лгут именно в глаза.

— Есть. Но не она. — Нейтири поправила лук за плечом. — У таких людей глаза работают иначе. Они смотрят немного мимо — не на тебя, а куда-то рядом. Грейс смотрит прямо.

— Ты изучаешь её с первого урока.

— Я изучаю всё, что важно.

— Когда ты решишь, что она — важная?

— Уже решила, — сказала Нейтири просто. — С того дня, когда семя упало в мою руку.

Сильванин смотрела на неё.

— Ты думаешь, это связано?

— Я думаю, что Эйва не случайна. — Нейтири начала спускаться с корня. — Семя выбрало меня. Потом Грейс пришла. Это может быть случайностью, а может быть не ей. Она остановилась на нижней перекладине и посмотрела на сестру. — Я выбираю думать, что не ей.

— Это выбор веры, а не знания.

— Иногда они одно и то же.

Сильванин молчала секунду, глядя на неё снизу вверх с тем редким выражением, которое Нейтири видела у неё нечасто: не просто оценка, а что-то более личное. Нежность, может быть — та, которую Сильванин всегда прятала за точностью и серьёзностью.

— Иди, — сказала она. — Мама искала тебя.

— Зачем?

— Урок. Травы.

— Я же только что с урока Нгуро.

— Теперь урок Мо'ат. — Сильванин чуть улыбнулась одним уголком рта. — Образование — это тяжкий труд.

— Образование, — сказала Нейтири, спрыгивая с корня на землю, — это когда тебя учат со всех сторон одновременно и ни одна сторона не спрашивает у других, не занята ли ты уже.

— Именно, — сказала Сильванин. — Добро пожаловать в жизнь дочери тсахик.

--

Часть третья: Урок матери

Мо'ат ждала её в рабочей камере.

Рабочая камера Мо'ат была местом, которое Нейтири с раннего детства воспринимала как отдельную вселенную — небольшую, но насыщенную настолько, что каждый квадратный сантиметр в ней нёс информацию. Стены были увешаны пучками трав — сушёными, связанными верёвками из волокна хвойника, развешенными по какой-то системе, которую Нейтири только начинала понимать. Не по алфавиту — у На'ви не было алфавита. По назначению? Нет, не совсем. По запаху? Частично. Мо'ат однажды объяснила: «По тому, с чем они говорят. Те, что говорят с болью — рядом. Те, что с силой — рядом. Те, что с переходом между мирами — отдельно».

Нейтири тогда спросила: «Переход между мирами — это смерть?»

Мо'ат ответила: «Это одно из применений. Но также — рождение. И сны. И ритуалы. Переход — это любое движение из одного состояния в другое».

«Тогда каждый день — переход».

«Да», — сказала Мо'ат. «Именно поэтому каждый день важен».

Сейчас Мо'ат стояла у своего рабочего камня — плоского, отполированного тысячами прикосновений — и что-то перетирала в ступке. Ступка была из камня, который давно потемнел от составов, и звук, который она издавала, был ровным и чуть гипнотическим — шорх, шорх, шорх.

Нейтири вошла. Мо'ат не обернулась.

— Ты была на совете, — сказала она.

— Да.

— Тебя там не должно было быть.

— Знаю.

— И что ты скажешь в своё оправдание?

Нейтири думала секунду — не о том, что сказать правдой, а о том, стоит ли говорить правду полностью или выбрать правду частичную, что технически тоже правда.

— Я должна была знать, — сказала она. — Это касается нашего дома.

— Многое касается нашего дома. Разговор воинов — часть их работы.

— Папа говорил про меня. Что я говорю по-английски. Что это оружие.

Мо'ат остановила ступку. Обернулась. Смотрела на дочь с тем выражением, которое Нейтири читала как «твой аргумент лучше, чем должен быть, и это неудобно».

— И? — сказала она.

— И если это оружие — я должна знать, в какой войне оно нужно. — Нейтири смотрела на мать прямо. — Оружие без понимания ситуации — это просто опасная вещь в руках.

Тишина.

Мо'ат вернулась к ступке. Шорх, шорх.

— Нгуро тебя учит, — сказала она — не вопросом.

— Да.

— Иногда слишком хорошо.

— Нгуро говорит, что «слишком хорошо» — не существует.

— Нгуро говорит много вещей. — Шорх, шорх. — Садись.

Нейтири села на низкий корень у стены — её привычное место в этой камере, которое она заняла столько раз, что мох на нём был примят именно под форму её тела.

— Сегодня, — сказала Мо'ат, не прекращая работы, — я учу тебя первой молитве Эйве.

— Молитве? — Нейтири чуть удивилась. — Ты всегда говорила, что Эйва не слышит слова. Только действия.

— Правильно. — Мо'ат перестала тереть, пересыпала что-то из ступки в маленький сосуд из обожжённой глины. — Поэтому это не молитва в смысле «прошу дать мне то-то». Это молитва в смысле «я говорю с тем, кто больше меня, и это меняет меня».

— Разница?

— Огромная. — Мо'ат наконец полностью повернулась и села напротив дочери — не на корень, прямо на мох, скрестив ноги, как садится на занятие, а не на разговор. — Маленькая молитва — это когда человек просит о лёгкой жизни. Большая молитва — это когда человек просит о силе пройти через тяжёлую.

— Почему не просить о лёгкой? — спросила Нейтири — не как возражение, а честно. — Разве лёгкая не лучше?

— Нет.

— Объясни.

Мо'ат посмотрела на неё — с тем удовольствием, которое она иногда не успевала спрятать, когда Нейтири задавала правильные вопросы.

— Лёгкая жизнь, — сказала она, — это жизнь без инструмента. Ты никогда не узнаешь, что в тебе есть, если тебя никогда не проверяли. Как лук — ты не знаешь его силу, пока не натянешь. — Лук, который никогда не натягивали, теряет форму. Жизнь — тоже.

— Но натягивать больно.

— Да.

— И если натянуть слишком — ломается.

— Да. Поэтому — сила пройти через тяжёлое. Не просить тяжёлое. Просить силу, когда оно приходит.

Нейтири обдумывала это — с той серьёзностью, которую она включала для вещей, требующих времени.

— Хорошо, — сказала она. — Я понимаю. Учи молитве.

— Сначала — условие.

— Какое?

— Молитва Эйве — это не слова для красоты. Это обещание. — Мо'ат смотрела на неё прямо. — Когда говоришь её — Эйва слышит не слова. Она слышит, готов ли ты жить по ним. Не сейчас — ты ребёнок, тебе ещё учиться. Но готов ли начать движение в этом направлении. Если нет — лучше молчать.

— Если я скажу — и не смогу?

— Ты не «не сможешь» один раз и навсегда. Ты будешь стараться, иногда получаться, иногда нет, потом снова стараться. — Мо'ат чуть усмехнулась. — Эйва знает, что мы не боги. Она просит не идеального. Она просит настоящего.

— Ты говоришь её?

— Каждый день.

— И бывают дни, когда не получается?

— Да, — сказала Мо'ат просто.

— И?

— И на следующий день — снова. — Она встала, подошла к стене, сняла один из пучков трав — небольшой, из серебристых листьев, запах которых Нейтири знала: чуть горький, чуть деревянный, с чем-то тонким сверху, что она не умела ещё назвать. — Это для ритуала. Запах помогает — не Эйве, тебе. Тело вспоминает, когда ум забывает.

Она положила пучок перед Нейтири. Потом — сосуд с тем, что перетирала. Потом — маленькую чашу с водой, в которую капнула что-то из отдельного флакона.

— Руки в воду, — сказала она.

Нейтири опустила руки в чашу. Вода была чуть тёплой, пахла тем, что было добавлено, — чем-то чистым, без конкретного запаха, как пахнет воздух после дождя.

— Закрой глаза, — сказала Мо'ат.

Нейтири закрыла.

— Дыши медленно. Не думай. Просто — дыши.

Нейтири дышала.

Камера вокруг — запах трав, звук ступки, которую Мо'ат сейчас не трогала, но запах её работы оставался. Тепло от маленького огня в углу. Вибрация Дом-Древа под ногами — та, что всегда там, как пульс.

— Повторяй за мной, — сказала Мо'ат — тихо, на том особом регистре, который она использовала только в ритуальных контекстах: не выше и не ниже обычного, а как-то иначе, как будто слова шли не через горло, а через что-то глубже.

— Эйва, ты слышишь корни.

— Эйва, ты слышишь корни, — повторила Нейтири.

— Ты слышишь воду в земле.

— Ты слышишь воду в земле.

— Ты слышишь меня — не потому что я прошу.

— Ты слышишь меня — не потому что я прошу.

— А потому что я часть того, что ты слышишь всегда.

— А потому что я часть того, что ты слышишь всегда.

Нейтири произносила слова — и они были странными в её рту: не чужими, но другими, как первые слова на новом языке — знаешь, что они значат, но тело ещё не привыкло к их весу.

— Я не прошу лёгкой жизни.

— Я не прошу лёгкой жизни.

— Я прошу силы пройти через тяжёлую.

— Я прошу силы пройти через тяжёлую.

— И когда у меня не будет силы — я прошу об одном:

— И когда у меня не будет силы — я прошу об одном.

— Напомни мне, что ты слышишь меня.

— Напомни мне, что ты слышишь меня.

Тишина.

Та особая тишина, которая бывает после слов, произнесённых с намерением — не пустая, а насыщенная, как земля после дождя.

— Открой глаза, — сказала Мо'ат.

Нейтири открыла.

Камера была той же. Травы, огонь, Мо'ат напротив. Но что-то — не снаружи, внутри — было чуть другим. Как будто что-то небольшое и важное встало на место.

— Что я чувствую? — спросила она.

— Что? — переспросила Мо'ат.

— Что-то встало. Внутри.

— Да, — сказала Мо'ат. — Это и есть молитва. Не слова — то, что происходит от слов. — Она начала убирать чашу и сосуды. — Со временем — научишься делать это без слов. Просто ощущением. Просто — быть с Эйвой.

— Тсахик умеют так?

— Тсахик — это те, кому так проще всего остального. — Мо'ат не смотрела на неё, убирая. — Это не особая магия. Это привычка. Как твоя привычка слышать птиц.

— Птиц я слышу без молитвы.

— Потому что ты практиковалась. — Мо'ат наконец убрала всё и посмотрела на дочь. — Молитва — это тоже практика. Каждый день. Не потому что Эйва забывает тебя за ночь. А потому что ты можешь забыть её.

— Я не забуду.

— Сейчас — нет. Потом — когда будет страшно или больно или очень трудно — забыть легко. — Мо'ат говорила без осуждения, просто как факт. — Именно поэтому каждый день. Пока слова не станут рефлексом.

— Как чистка оружия?

— Точно как чистка оружия, — согласилась Мо'ат. И добавила, после секундной паузы, которая у неё бывала перед важным: — Молитва и есть оружие. Против страха. Против отчаяния. Против того момента, когда кажется, что ты один.

Нейтири сидела и думала об этом.

— Мама, — сказала она.

— Что?

— На совете ты говорила, что Эйва показала тебе корни. Живые и металлические рядом.

Мо'ат не ответила сразу.

— Да, — сказала она.

— Там, где металлическое касалось живого — живое меняло цвет.

— Да.

— Значит, они придут. Не как вопрос. Как факт.

Мо'ат смотрела на неё.

— Эйва показывает возможное, — сказала она.

— Мама.

— Что?

— Не говори мне «возможное» и «будущее — разные вещи». — Нейтири смотрела на мать прямо. — Ты сама знаешь, что в этот раз она показала не возможное.

Долгая тишина.

Мо'ат сидела очень прямо. Потом — выдохнула. Медленно. Тем выдохом, который бывает у людей, когда они решаются сказать правду, которую несли давно.

— Да, — сказала она тихо. — В этот раз — вероятнее, чем обычно.

— Когда?

— Не знаю.

— Но не завтра.

— Нет. Не завтра. — Мо'ат посмотрела на пучок серебристых трав на полу. — У нас есть время. Сколько — Эйва не показала. Только то, что оно есть.

— Это хорошо?

— Это единственное хорошее в плохой новости.

Нейтири кивнула.

— Тогда я буду учиться быстрее, — сказала она.

— Чему именно?

— Всему. — Нейтири встала. — Языку Грейс. Следам Нгуро. Травам твоим. Луку — папа учит. — Она взяла пучок серебристых трав с пола, потому что не хотела, чтобы Мо'ат наклонялась за ним, и отдала ей. — Если придут машины — я хочу быть готовой.

— Тебе семь лет.

— Ты начала учить меня в пять.

— Это другое.

— Нет, — сказала Нейтири. — Это то же самое. Только ты начала раньше, а я только сейчас понимаю, для чего.

Мо'ат смотрела на неё — долго, с тем выражением, которое Нейтири никогда не умела точно прочитать: что-то между гордостью и беспокойством, между «я рада, что ты такая» и «мне жаль, что тебе это нужно».

— Иди, — сказала Мо'ат. — Грейс завтра?

— Да.

— Хорошо. — Спроси её. Про датчики. Про то, что она знает.

— Ты разрешаешь?

— Я прошу.

Нейтири кивнула — и ушла.

Мо'ат сидела одна в камере с запахом трав и прохладой вечера, которая начинала просачиваться через щели в корнях.

Взяла пучок серебристых трав. Понюхала. Положила обратно.

Закрыла глаза.

Произнесла что-то — беззвучно, только губами.

Молитву.

Часть четвёртая: Вертолёты

Они прилетели на следующий день.

Не к Дом-Древу. Не над ним. Над лесом к востоку — достаточно далеко, чтобы не быть угрозой в прямом смысле, и достаточно близко, чтобы слышать.

Нейтири была на уроке, когда услышала.

Не сразу — Грейс говорила что-то про корневые системы, показывала схему на своём прямоугольнике, и все смотрели, и Нейтири тоже смотрела. Потом — тот звук. Низкий, ровный, механический, без живых вариаций. Такой, о котором рассказывал Нгуро: не похожий на живое существо.

Она подняла голову.

Конто замер — он тоже услышал.

Лируэ с Таей переглянулись.

— Что это? — спросила Лируэ.

— Тихо, — сказала Нейтири — не резко, просто как инструкцию — и встала.

Грейс замолчала на полуслове.

Нейтири вышла из-под навеса и посмотрела на восток — через корни Дом-Древа, через первые деревья леса. Небо там было голубым, Пандора сегодня решила быть щедрой на ясность. Над кронами — что-то двигалось.

Три машины.

Не маленькие — крупные, с широкими лопастями сверху, которые рубили воздух с той методичностью, которая в живом мире бывает только у очень упрямых существ. Они шли медленно, плавно, на одной высоте, и расстояние между ними было одинаковым — что тоже было признаком нежизни, потому что живые существа в стае держатся по-другому, неравномерно, с дистанциями, которые чуть пульсируют.

Нейтири стояла и смотрела.

За спиной слышались шаги — Грейс подошла и встала рядом. Нейтири почувствовала это, не оборачиваясь: тепло тела, запах, который у аватара был чуть другим, чем у На'ви.

— RDA survey team, — сказала Грейс тихо. Не Нейтири — себе.

— Что это?

— Разведчики. — Грейс смотрела на машины с выражением, которое Нейтири умела читать уже хорошо: тот особый ритм полос, который она заметила в «плохой день». Только сейчас — интенсивнее. — They're mapping the subsoil.

— Ищут камень.

— Yes.

— Под нашим лесом.

Грейс не ответила. Это тоже был ответ.

— Ты знала, что они придут сюда? — спросила Нейтири. — Сюда — к нашей территории?

Молчание — то долгое и неудобное.

— Я знала, что они расширяют поиск, — сказала Грейс. — Не знала, насколько далеко на север.

— Но ты могла догадаться.

— Да, — сказала Грейс. — Могла.

Это был момент — Нейтири чувствовала его как чувствуют момент перехода в лесу, когда путь раздваивается. Она могла промолчать. Могла спросить позже. Могла дать Грейс возможность самой что-то сказать.

Она спросила сейчас.

— Грейс. — Она обернулась к ней. — Датчики в земле. Южнее нашей границы. Прошлая неделя. Ты знаешь о них?

Грейс смотрела на машины. Потом — на Нейтири.

— No, — сказала она. — I didn't know about those specifically.

— Но знала, что такое делают.

— ...Yes.

— Их поставили люди, с которыми ты работаешь.

— With the same company. Not the same people I work with directly.

— Это разница?

— Technically, yes. — Грейс опустила взгляд. — Morally — less so.

Нейтири не знала слова «morally», но контекст был понятен.

— Ты — учёный, — сказала Нейтири. — Не командир. Не тот, кто решает.

— Yes.

— Но ты говоришь с теми, кто решает.

— Sometimes.

— Что ты им говоришь? — Нейтири смотрела на неё прямо, без агрессии, просто прямо — тем взглядом, который в семь лет ещё не умеет притворяться. — Что ты им говоришь про нас?

Грейс выдохнула. Медленно.

— I tell them, — сказала она, — that the Na'vi are not primitive. That the ecosystem here is more complex than anything we've ever encountered. That Эйва is real — not as a belief, as a biological fact. — I tell them they should stop.

— Они слушают?

— ...No.

— Почему?

— Because, — Грейс говорила медленнее, чем обычно, тщательно выбирая слова, — the stone in the ground is worth more to them than anything I say.

Нейтири смотрела на машины, которые уходили дальше на север.

— Нгуро, — сказала она, — говорит: тот, у кого больше оружия, не всегда прав. Но чаще — побеждает.

— Your Нгуро is, — Грейс закрыла глаза на секунду, — unfortunately correct.

— «К сожалению».

— Yes.

Нейтири думала.

— Грейс, — сказала она. — Если они придут сюда — к нашему Дом-Древу — ты нам скажешь?

— I will try, — сказала Грейс — те же слова, что и раньше.

— Ты снова говоришь «попробую».

— Да.

— Это всё ещё не «да».

— No. — Грейс смотрела на неё. — But it's the most honest thing I can say.

Нейтири кивнула. Честность — это она ценила. Даже неудобную.

— Хорошо. — Она обернулась к остальным детям, которые стояли под навесом и молча наблюдали. — Продолжаем урок?

— You want to continue? — удивилась Грейс.

— Машины ушли. Урок не ушёл. — Нейтири пожала плечами. — Нгуро говорит: не давай внешнему останавливать внутреннее. Знание — внутреннее.

Грейс смотрела на неё долгую секунду. Потом взяла свой прямоугольник.

— Alright, — сказала она. — Let's continue.

Они вернулись под навес.

Конто наклонился к Нейтири и прошептал:

— Ты спросила её про датчики.

— Да.

— Она знала?

— Не конкретно. Но знала, что делают.

— И?

— И сказала правду. — Нейтири смотрела на Грейс, которая уже открывала свою схему на прямоугольнике. — Это важнее, чем то, что именно она знала.

— Почему?

— Потому что тот, кто скрывает знание — скрывает намеренно. Тот, кто говорит правду — даже неудобную — не скрывает. — Нейтири нашла своё место. — Это разница.

— Ты всегда так делаешь разницу, — сказал Конто.

— Это потому что везде разница есть.

— Это утомительно.

— Конто, — сказала Нейтири, — твои стрелы летят точно. Мои слова летят точно. Это обмен.

Конто подумал.

— Согласен, — сказал он. — Но всё равно утомительно.

— Зато полезно.

— Это ты говоришь.

— Это факт.

— Это твоё мнение о факте.

— Конто.

— Что?

— Слушай урок.

— Слушаю. — Он замолчал ровно на столько, сколько нужно, чтобы не казаться послушным. Потом добавил тихо: — Тебе не интересно, что они нашли? В земле?

— Интересно, — сказала Нейтири. — Но это узнает папа. И Нгуро. И мама. — Она посмотрела на схему корневых систем на прямоугольнике Грейс. — А я пока узнаю это.

— Зачем?

— Потому что знать, как работает то, за что воюешь, — лучше, чем не знать.

Конто больше не спрашивал.

Урок продолжался.

За навесом лес жил своей жизнью — птицы пели, споры летели, туман в нижнем ярусе делал вид, что никуда не уходит. Всё было как всегда.

Почти как всегда.

Часть пятая: Разговор родителей

Ночью Нейтири не спала снова.

Это стало привычкой — не плохой, скорее такой, что требует понимания: тело её засыпало легко, а вот голова иногда отказывалась. Сильванин на это говорила: «Твои мысли громкие». Нгуро говорил: «Это значит — много думаешь. Это хорошо, пока не мешает спать. Когда мешает — значит, надо что-то решить, а ты откладываешь».

Сегодня она откладывала мысль о машинах. Потому что думать о них было можно, а решить что-то — нет, не сейчас, не в семь лет. И это было самой неудобной частью: знать и не мочь сделать.

Она лежала и слушала Дом-Древо.

Дом-Древо ночью было другим — тише, глубже, как человек во сне. Биолюминесцентные нити пульсировали медленнее. Звуки — реже. Запахи — тяжелее, насыщеннее, потому что ночью они не уходили вверх с тёплым воздухом, а оставались, накапливались.

Сильванин спала. По-настоящему, ровно и глубоко — она умела засыпать решением, как говорила Нейтири про себя. Как умела делать всё остальное: с намерением и без лишних движений.

Снаружи — за стеной камеры, где не стены, а корни, через которые проходит всё — голоса.

Тихие. Взрослые.

Мо'ат и Эйтукан.

Нейтири не двинулась. Просто — лежала и слушала. Не нарочно подслушивала — их голоса приходили сами, потому что Дом-Древо не умеет молчать полностью: оно передаёт. Всегда.

— ...три машины сегодня, — говорил Эйтукан. — Разведчики подтвердили — они шли над восточным лесом и над частью нашей охотничьей территории.

— Я знаю. Нейтири видела их с урока.

— Она рассказала тебе?

— Нет. Грейс рассказала. Когда я пришла узнать, как прошёл урок.

— Грейс сама пришла?

— Да. — Это интересно.

— Что интересно?

— Что она пришла сама. Без того, чтобы её спросили.

Молчание — то, в котором Эйтукан обдумывал.

— Ты думаешь, она предупреждает нас намеренно.

— Я думаю, — сказала Мо'ат, — что она человек, которому неудобно с тем, что делают его соотечественники, и который не знает, как это исправить. — Поэтому делает маленькое — приходит и говорит. Это не союз. Но это не враг.

— Они пришли не учиться. — Голос Эйтукана — тихий, без злости, что было хуже злости. Злость — это горячее, оно проходит. То, что было в его голосе — холодное и ясное. — Они пришли учиться ровно столько, сколько нужно, чтобы потом забрать.

— Не все.

— Большинство.

— Большинство не управляет машинами, — сказала Мо'ат. — Машинами управляют те, кому не важно большинство.

— Это хуже.

— Да. — Мо'ат помолчала. — Они пришли не учиться и не воевать пока. Они пришли измерять. Это хуже учёбы, но лучше войны. У нас ещё есть время.

— Сколько?

— Не знаю. Но — есть.

— Этого мало — «не знаю, но есть».

— Это всё, что у нас есть, — сказала Мо'ат просто. — Поэтому используем.

Тишина.

Потом Эйтукан — тише:

— Нейтири видела машины.

— Да.

— Она боялась?

— Нет. — Она спросила Грейс про датчики.

Молчание.

— Она знала про датчики?

— Откуда-то узнала. — Мо'ат. — Совет. Вероятно.

— Она была на совете.

— Вероятно.

— Ты сердишься?

— Нет, — сказала Мо'ат. — Я думала, что буду сердиться. Но когда Грейс рассказала, как она спрашивала — спокойно, прямо, без страха — я не нашла в себе сердитого. — Только немного беспокойного.

— Почему беспокойного?

— Потому что она правильно задаёт вопросы. — Мо'ат говорила медленно, как будто сама разбиралась в том, что чувствует, пока говорила. — Правильно выбирает момент. Правильно читает человека напротив. — Это не семилетний ребёнок. Это... кто-то, кто начинает понимать, как устроены люди.

— Это хорошее качество.

— Для тсахик — да. — Долгое молчание. — Для ребёнка, которому семь лет и которому хотелось бы просто бегать по корням и падать оттуда периодически — я не знаю.

— Она и бегает. И падает.

— Да. — В голосе Мо'ат было что-то тёплое. — Это тоже.

— Мо'ат.

— Что?

— Ты учила её молитве сегодня.

— Да.

— Почему сегодня?

— Потому что — сегодня, — сказала тсахик. — Иногда причина — это просто правильный день. Не потому что что-то случилось. А потому что Эйва говорит: сегодня.

— И Эйва говорила?

— Да.

Молчание.

— Они пришли не учиться, — повторил Эйтукан — тихо, как будто говорил не Мо'ат, а себе. — И мы не сможем остановить это словами.

— Слова — тоже оружие. Ты сам говорил на совете.

— Для переговоров — да. Против машин—

— Против машин, — сказала Мо'ат, — нужно другое. Но сначала — слова. Всегда сначала слова. — И молитва. Потому что без неё — только ярость. А ярость без направления — это просто огонь без цели. Жжёт всё подряд, включая тебя.

Тишина стала длинной.

— Нейтири учила молитву, — сказал Эйтукан наконец. — И что?

— И повторила её правильно. С первого раза. Без ошибок. — Мо'ат говорила тихо. — Это не все дети делают.

— Сильванин тоже.

— Сильванин — да. Но Сильванин слышит Эйву давно, как дышит. Для неё молитва — продолжение того, что уже есть. — Нейтири — она слышит Эйву как... очень громко и очень внезапно. Как первый гром после засухи. — Мо'ат помолчала. — Когда такой человек произносит молитву правильно с первого раза — это значит, что слова упали в уже готовую почву.

— Давно готовую.

— С рождения.

Нейтири лежала и слушала, и её сердце делало что-то странное — не больно, не радостно, а как-то вместе.

— Мо'ат, — сказал Эйтукан. — Что с ней будет?

— Что именно?

— Если они придут. С машинами. Что с ней будет?

Самая длинная тишина.

— Она встанет, — сказала Мо'ат. — Как всегда встаёт.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я знаю. И единственный, который у меня есть силы произносить вслух.

Больше они не говорили о машинах.

Нейтири слышала, как они говорили о другом — о мелких клановых делах, о чьей-то болезни, о запасах на сухой сезон. Обычные слова, которыми люди окружают страх, когда уже всё сказано и остаётся только жить дальше.

Постепенно голоса затихли.

Нейтири лежала в темноте.

Дом-Древо пульсировало вокруг неё — медленно, ровно, как огромное сердце. Биолюминесцентные нити на стенах мерцали в своём ритме. Сильванин дышала рядом. Снаружи — ночные птицы, ночные нантанг, запах ночного леса, который Нейтири знала уже лучше, чем большинство вещей в её жизни.

Она закрыла глаза.

И произнесла — беззвучно, только губами, как видела сегодня Мо'ат:

Эйва, ты слышишь корни. Ты слышишь воду в земле. Ты слышишь меня — не потому что я прошу. А потому что я часть того, что ты слышишь всегда. Я не прошу лёгкой жизни. Я прошу силы пройти через тяжёлую. И когда у меня не будет силы — я прошу об одном: напомни мне, что ты слышишь меня.

Дом-Древо пульсировало.

Может быть, это был ответ.

Часть шестая: Сон с горящим лесом

Нейтири заснула ближе к третьему стражу ночи.

Сон пришёл сразу — не постепенно, а как прыжок, как тот самый талиокан с рабочего стола Тейки: только что не было, и вот уже есть.

Сначала — тишина.

Не пустая тишина, а тишина перед чем-то. Как лес перед первой каплей дождя — все птицы смолкли, ветер остановился, само небо задержало дыхание. Нейтири стояла — или думала, что стояла, потому что в снах граница между «стоять» и «быть» размыта — в лесу. Её лесу. Она знала его — узнавала каждое дерево, каждый корень, каждый поворот тропы. Это был её лес, который она знала с рождения.

Он молчал.

Потом — звук.

Тот самый. Низкий, ровный, механический. Без живых вариаций. Нейтири слышала его уже — у Древа Душ, в видении при Первом Слушании, потом на уроке Грейс. Каждый раз он был немного другим — дальше или ближе, тише или громче. Сейчас он был повсюду. Не потому что машин было много — а потому что звук шёл не снаружи, а изнутри. Как будто он был в самом лесу, в его корнях, в его сети.

Нейтири посмотрела вверх.

Небо над кронами было не тем небом, которое она знала. Оно было — неправильного цвета. Не ночным и не дневным — чем-то между, оранжевым по краям, как закат, но в середине — тёмным, слишком тёмным для любого времени суток.

Потом она учуяла запах.

Дым.

Не костровый — не тот живой, дружелюбный запах дыма, с которым она выросла, который означает тепло и ужин и общий вечер у огня. Другой. Тяжёлый. С горечью, которой нет в дровах. Так пахнет, когда горит не то, что должно гореть — когда горит то, что никогда не предназначалось для огня.

Горело дерево.

Живое. Огромное. Нейтири повернулась — и увидела его: один из старых деревьев-великанов, которые стоят на восточной границе леса, такие старые, что помнят всё. Он горел — не так, как горит в грозу, когда молния ударяет в крону и огонь идёт сверху. Снизу. От корней.

Нейтири сделала шаг к нему.

И почувствовала его — через Эйву, через то самое слышание, которое открылось у Дерева Душ. Его боль была настоящей — такой же, как боль паяяма с раненой ногой, только больше. Значительно больше. Потому что дерево было старым и большим, и его корни шли далеко, и там, где горело оно — горело всё, к чему оно прикасалось.

Не метафора. Боль.

Нейтири остановилась.

Потом начала слышать остальное — то, что было за одним деревом. Лес горел. Не весь — пока нет. Но там, дальше, на юге, откуда всегда шли железные птицы — там тоже был дым, и там тоже был этот запах, и там тоже была боль, которую она слышала как звук, как один длинный непрерывный звук — не крик, потому что деревья не кричат, а что-то другое, что хуже крика именно потому, что молчаливее.

Нейтири не плакала в этом сне.

Она стояла и смотрела и чувствовала, и это было страшнее плача — не иметь выхода для того, что чувствуешь, просто держать это в себе и знать.

Потом — что-то изменилось.

Она не сразу поняла что. Звук, запах, свет — всё осталось тем же. Но что-то — изменилось. Что-то в том, как Эйва говорила с ней через боль леса. Там была боль — и вместе с болью было что-то ещё.

Не надежда. Слишком простое слово.

Что-то похожее на — продолжение. Как в биолюминесцентных нитях на стенах Дом-Древа: они гаснут и загораются, гаснут и загораются. Это не смерть. Это ритм.

Лес горел. И за огнём — что-то ещё.

Не сейчас. Не в этом сне. Но — потом.

Нейтири подняла руку и прикоснулась к коре горящего дерева.

Огонь не обжёг — это был сон, и в снах можно прикоснуться к огню, если не бояться по-настоящему. Она прикоснулась — и почувствовала дерево. Под огнём, под болью — дерево. Живое. Ещё живое.

— Я здесь, — сказала она. Не вслух — внутри. — Я слышу тебя.

Дерево ничего не ответило.

Но что-то изменилось в ритме его боли — едва заметно, как изменяется дыхание человека, когда рядом появляется тот, кто его слышит. Не лучше. Просто — другое.

Нейтири убрала руку.

Посмотрела на лес — горящий, дымящийся, страдающий.

Потом — на небо над ним.

Над огнём и дымом небо было чистым. Далеко — высоко — ровно там, где всегда были звёзды. Нейтири знала, что за этим небом — космос, и за космосом — откуда пришли люди со звёзд. Знала. И думала об этом впервые не как об абстракции, а конкретно: там, за этими звёздами — что-то, что пришло сюда.

И что-то, что пришло сюда, выбрало брать.

Но также — Грейс. Которая пришла понимать. И это было тоже оттуда, из-за тех же звёзд.

Нейтири смотрела на огонь и думала: не все одинаковы. Нгуро говорил. Мо'ат говорила. Эйтукан говорил. Даже в страшном сне это было правдой.

Потом сон начал рассыпаться — как рассыпается дым, когда ветер меняет направление. Огонь стал тише, потом — едва виден. Лес — темнее. Запах ушёл. Осталось только тепло Дом-Древа вокруг и пульс под ногами.

Нейтири просыпалась медленно — не резко, как в первый раз у Дерева Душ. Медленно поднималась из сна в полусон, из полусна в темноту камеры, из темноты в запах трав и дерева и Сильванин рядом.

Лежала.

Дышала.

За стенами — ночь Пандоры, живая и дышащая. Птицы-ночники переговаривались высоко в кронах. Нантанг где-то внизу перекликались своими рокочущими голосами. Биолюминесцентные нити мерцали на стенах.

Всё было здесь. Всё было ещё здесь.

Нейтири закрыла глаза.

— Я не прошу лёгкой жизни, — прошептала она — беззвучно, только губами. — Я прошу силы пройти через тяжёлую.

Дом-Древо пульсировало.

Эпилог главы: Утро после

Следующее утро было обычным.

Нейтири проснулась — без пауков на этот раз, что само по себе было маленьким праздником — и лежала несколько минут, глядя в потолок из переплетённых корней. Сон остался с ней — не как кошмар, который хочется забыть, а как важное письмо, которое прочитал и убрал в память.

Сильванин рядом уже не спала — она сидела и что-то разглядывала на своих ладонях с тем сосредоточенным выражением, с каким разглядывают вещи, которые говорят тебе что-то, если смотреть правильно.

— Ты не спала, — сказала она, не поднимая взгляда.

— Спала. Под конец.

— Видела что-то?

— Горящий лес. — Нейтири посмотрела на потолок. — Снова.

Сильванин подняла голову.

— Снова?

— Первый раз — у Дерева Душ. Теперь — сон. — Нейтири помолчала. — Думаю, Эйва хочет, чтобы я точно запомнила.

— Или хочет, чтобы ты не переставала думать об этом.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказала Сильванин мягко. — Запомнить — значит знать. Думать — значит искать ответ. — Она снова опустила взгляд на ладони. — Эйва не всегда хочет, чтобы мы нашли ответ. Иногда — просто чтобы не перестали искать.

Нейтири обдумывала это.

— Это мудро, — сказала она.

— Это раздражающе, — сказала Сильванин. — Но также мудро. Да.

За стенами камеры начиналось утро — сначала запахом костров, потом голосами, потом нарастающим шумом клана, просыпающегося со своими привычными звуками. Обычное утро. Пандора снова делала вид, что всё хорошо.

Нейтири встала.

— Нгуро ждёт, — сказала она.

— Нгуро всегда ждёт.

— Именно. Если опоздаю — он скажет что-нибудь про паука. Образно.

— Он всё скажет образно.

— Это я и имею в виду. — Нейтири поправила косы — привычным движением, которое делала каждое утро, не думая. — Сильванин?

— Что?

— Если они придут. Машины. Мы будем вместе?

Сильванин смотрела на неё — долго, с той серьёзностью, которая у неё была всегда, но сейчас была иной: не рабочей серьёзностью, а личной.

— Мы всегда вместе, — сказала она.

— Это не ответ на вопрос.

— Нет, — согласилась Сильванин. — Это ответ на другой вопрос. Тот, который ты не задала.

Нейтири смотрела на сестру.

Потом кивнула.

Того, что было не сказано, было достаточно. Иногда — более чем.

— Иду к Нгуро, — сказала она.

— Иди. — Сильванин снова опустила взгляд на ладони. — И Нейтири?

— Что?

— Помой косы. Серьёзно. Там птичий помёт с правого.

— Это другая птица.

— Это та же птица с другой стороны. Целенаправленно.

Нейтири уходила под тихий смех сестры — редкий, как хорошая погода в сезон дождей, и именно поэтому лучший.

Запись Нгуро, охотника клана Оматикайя, сделанная устно и переданная через Эйву в ту же ночь:

«Сегодня я показал ей, как птицы слышат машины. Она поняла быстро — как всегда понимает, когда речь идёт о слушании.

Потом она спросила, ближе ли машины, чем месяц назад.

Я сказал правду. Да.

Она кивнула. Не испугалась. Не обрадовалась. Просто — приняла и пошла дальше.

В этом жесте — кивке — было что-то, что я видел только у людей, которые уже решили внутри что-то важное. Не что делать. Просто — что они не сдадутся.

Ей семь лет.

Я видел воинов, принимавших это решение в сорок.

Некоторые — не принимали вовсе.

Эйва знает, что делает. Не всегда понятно как. Но — знает.»