Нейтири: Первая песнь (гет)

Часть первая: Утро, которое начиналось нормально

Утро началось с паука. Что, если подумать, было не такой уж редкостью в Дом-Древе — жизнь внутри гигантского живого организма предполагает определённое соседство с существами, для которых этот организм тоже дом. Но конкретно это утро началось не просто с паука, а с паука на лице, что переводило ситуацию из категории «обычное утро» в категорию «событие, о котором будут вспоминать за ужином».

Не тот вид, который Нейтири находила интересным — не талиокана, «восьминогий наглец», с которым у Тейки были свои, почти дипломатические отношения. Талиоканы были крупными, мохнатыми, с достоинством — они заходили в камеру, как заходят важные гости: медленно, с чувством собственной значимости, и так же медленно удалялись, если их вежливо попросить. Нет, это был сейтури — маленький паук-прыгун, существо совершенно иного склада характера. Если талиокан был старым аристократом, который считает, что мир существует для его удобства, то сейтури был нервным акробатом, который живёт по принципу «сидеть неподвижно, пока никто не видит, а потом — прыгнуть в самое неожиданное место, желательно на чей-нибудь нос».

На'ви называли его «маленький испуг» — не за то, что он опасен, прыгуны были совершенно безвредны, они питались мошкарой и вели жизнь, посвящённую искусству внезапности, а за эту вот его манеру: сидит, слившись с корой, ты его не видишь, ты вообще не подозреваешь о его существовании, а потом — раз! — и он уже у тебя на носу, смотрит всеми своими восемью глазами-бусинками с выражением, которое можно было бы назвать торжествующим, если бы пауки умели торжествовать.

Нейтири как раз видела сон. Сон был хороший — про полёт. Ей часто снились полёты, хотя она ещё ни разу не летала по-настоящему, только смотрела на икранов, когда охотники возвращались с гор. Во сне она летела над лесом, и ветер был тёплым, и кроны под ней расступались, как вода, и не было ни страха, ни усилия — только движение и простор. А потом что-то изменилось. Ветер стал каким-то... щекотным. Не ветер даже — что-то маленькое и мохнатое коснулось её носа.

Она дёрнула носом во сне.

Мохнатое не убралось. Наоборот — оно, кажется, устроилось поудобнее.

Нейтири открыла глаза — и увидела прямо перед собой, на расстоянии, которое измеряется не в сантиметрах, а в полном отсутствии расстояния, восемь блестящих чёрных глазок и две мохнатые передние лапки, которые паук как раз поднял вверх, словно приветствуя новый день.

Реакция была немедленной, непроизвольной и, по словам Сильванин, разбудившей всю восточную сторону Дом-Древа. Нейтири закричала — не тонко, не испуганно, а так, как кричат, когда внезапность происходящего обгоняет все остальные чувства, включая страх. Она села на подстилке, схватилась за нос, паук к тому времени уже благоразумно переместился на стену и несколько секунд просто дышала, пытаясь вернуть сердцебиение в нормальный ритм.

Сильванин, которая до этого мирно спала на соседней подстилке, теперь сидела, выпрямившись, и смотрела на сестру с выражением человека, которого несправедливо лишили последнего, самого сладкого часа утреннего сна.

— Ты кричала, — сообщила она. Голос у неё был ровный, но в нём звучала та особая нотка, которая появлялась всегда, когда Сильванин считала, что мир вокруг ведёт себя громче, чем необходимо.

— Я не кричала, — автоматически возразила Нейтири, всё ещё прижимая ладонь к сердцу, которое колотилось где-то в горле. — Это было... восклицание. Выражение удивления. Краткое.

— Ты кричала так, — продолжала Сильванин, не меняя интонации, — что птицы с южного корня снялись все одновременно. Я слышала, как они захлопали крыльями. Все. Разом. Как будто кто-то дал им сигнал.

— Птицы пугливые.

— Птицы пугливые, — согласилась Сильванин. — Но обычно они не снимаются всей стаей от одного «восклицания». Для этого нужно что-то особенно громкое.

— Это была неожиданная ситуация. — Нейтири наконец отняла руку от груди и посмотрела на паука, который теперь сидел на корне у стены, на безопасном расстоянии, и выглядел до невозможности довольным собой. — Он прыгнул мне на нос, Сильванин. На нос. Я сплю, мне снится полёт, всё хорошо, и вдруг — на моём носу сидит паук и смотрит на меня. Это не ситуация, требующая спокойствия. Это ситуация, требующая немедленного звука.

Сильванин проследила за её взглядом и некоторое время разглядывала виновника переполоха. Сейтури, размером не больше ногтя на большом пальце, сидел на корне и методично чистил передние лапки — жест, который у любого другого существа можно было бы принять за смущение, но у пауков он, скорее всего, означал: «Я сделал то, что сделал, и не жалею об этом».

— Он маленький, — заметила Сильванин.

— Он был неожиданным.

— «Маленький» и «неожиданный» — это разные характеристики.

— Вот именно! — Нейтири подняла палец, радуясь, что сестра сама подвела её к главному аргументу. — Маленький — это размер. Физическая величина. А неожиданный — это характеристика события, временная категория. Он был маленьким и неожиданным одновременно, и второе гораздо важнее первого, когда речь идёт о том, что происходит с твоим лицом, пока ты спишь.

Сильванин смотрела на неё с тем особенным выражением, которое было у неё всегда, когда аргумент был технически верным, логически выстроенным и при этом совершенно не отменял того факта, что вся ситуация выглядела абсурдно. Это было выражение человека, который признаёт поражение в споре, но оставляет за собой право считать, что сама дискуссия была излишней.

— Ладно, — сказала она наконец, откидывая плетёное одеяло и вставая. — Ты выиграла спор. Иди умойся. Нгуро уже ждёт.

— Нгуро всегда ждёт, — проворчала Нейтири, тоже поднимаясь. Её тело отозвалось привычным утренним хрустом — хрустнуло в плече, когда она потянулась, хрустнуло в шее, когда она повернула голову. Однажды, неделю назад, что-то хрустнуло в колене так выразительно, что Тейка, проходившая мимо, остановилась и заглянула в камеру проверить, не сломала ли Нейтири что-нибудь во сне. — Он просыпается раньше рассвета. Как будто соревнуется с солнцем, кто встанет первым.

— Он говорит, что в его возрасте спать долго — расточительство.

— Это его прямая речь? Дословно?

— Дословно. — Сильванин уже доставала из угла свою сумку с бусинами — она всегда начинала день с перебирания бусин, это её настраивало. — «Каждый лишний час сна — это час, который я мог бы потратить на то, чтобы сидеть и смотреть на лес. Лес, в отличие от сна, не повторяется».

— Нгуро, — сказала Нейтири, пытаясь распутать косу, которая за ночь каким-то образом завязалась сама в узел, — живёт так, как будто времени осталось немного, но он намерен использовать его максимально. Каждую минуту. С максимальной пользой. Или с максимальным удовольствием — что для него часто одно и то же.

— Это мудро.

— Это утомительно для тех, кто рядом, — возразила Нейтири. — Он хочет показать мне следы до завтрака. Потом после завтрака — ещё что-нибудь. Потом он скажет: «А теперь послушаем, как птицы реагируют на приближение грозы» — и мы пойдём сидеть под дождём, и он будет говорить, что это «прекрасная возможность для наблюдений».

— Нейтири.

— Что?

— Умойся. У тебя на носу до сих пор след от паучьих лапок.

Нейтири машинально потёрла нос — и посмотрела на паука, который всё ещё сидел на стене. Сейтури дёрнул передней лапкой — возможно, прощаясь, возможно, просто потягиваясь.

— Ты, — сказала она ему, — сегодня испортил мне утро.

Паук прыгнул — не на неё, на потолок — и исчез в щели между корнями с той скоростью, которая и дала название его виду.

— Хорошо, — сказала Нейтири в опустевшее пространство. — Значит, всё. Инцидент исчерпан.

Нгуро действительно ждал. Он сидел на нижнем корне у восточного выхода из Дом-Древа — на том самом месте, которое он занимал каждое утро с регулярностью, достойной часового механизма, если бы часовые механизмы существовали в мире На'ви. Его поза была обманчиво расслабленной: спина прислонена к стволу, одна нога свешена вниз, лук лежит на коленях, но не просто лежит — под рукой, так, чтобы в любой момент можно было схватить. Нгуро никогда не сидел так, чтобы не иметь возможности встать за одно движение. Это была привычка старого охотника — не паранойя, а просто понимание, что мир вокруг живой и иногда этот живой мир хочет тебя съесть.

Утренние занятия с Нгуро были отдельной категорией событий в жизни Нейтири. Они отличались от школы Грейс примерно так же, как охота отличается от рассказа об охоте, или как плавание в реке отличается от рассматривания воды в чаше. Грейс учила через объяснение: она показывала схему на своём светящемся прямоугольнике, называла части растения на двух языках, рисовала линии и связи. Нгуро учил через то, что Нейтири про себя называла «брось в воду и смотри, поплывёт ли». Точнее, он называл это «практическим методом», а на вопрос «почему ты не объяснишь сначала словами?» отвечал: «Потому что лес не говорит словами. Он показывает. Если я буду объяснять словами то, что лес показывает молча, ты выучишь слова, а не лес».

Сегодня он сидел и смотрел на юг. Это само по себе было наблюдением, достойным отдельной заметки во внутренней картотеке Нейтири. Нгуро смотрел не просто вдаль — он смотрел с тем особым выражением, которое бывает у охотника, заметившего след незнакомого зверя. Не страх, не тревога — оценка. «Что-то там есть. Я пока не знаю что. Но я узнаю». И если он смотрел на юг с этим выражением — значит, на юге происходило что-то, заслуживающее внимания.

— Нгуро, — сказала Нейтири, подходя и усаживаясь рядом на корень. Мох под ней был тёплым от утреннего солнца, которое как раз поднялось над кронами.

— А, — отозвался он, не поворачивая головы. — Это ты кричала.

— Это было восклицание. Краткое. Выражение удивления. — Нейтири уже устала это повторять, но отступать было некуда.

— Конечно. — Он наконец повернулся к ней. Его лицо — морщинистое, как старая кора, с глазами, которые, казалось, видели всё, что только можно увидеть за долгую жизнь, — осветилось лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Паук?

Нейтири уставилась на него.

— Откуда ты знаешь?

— В сезон сухих месяцев сейтури ищут влажные места. Твоя камера у восточной стены — там конденсат по утрам. Тёплая стена, холодный воздух снаружи, капли на коре. Идеальное место для паука, который хочет пить. — Он пожал плечами с видом человека, который только что изложил простейшую логическую цепочку. — Я предположил, что рано или поздно один из них решит, что твоё лицо — это часть тёплой стены. Логично.

Нейтири смотрела на него. Внутри неё боролись два чувства: восхищение его способностью выводить следствия из причин и лёгкое раздражение от того, что он снова оказался прав.

— Ты мог предупредить, — сказала она.

— Я не знал, на чей нос он прыгнет. Мог бы на Сильванин. Или на Конто, если бы Конто ночевал у вас, что маловероятно, но всё же возможно. — Нгуро снова пожал плечами. — Предупреждать всех в Дом-Древе о том, что где-то рядом есть паук, который может прыгнуть на нос, — это неэффективно.

— Нгуро.

— Нейтири.

— Ты мог просто сказать: «В этом сезоне сейтури активны, будьте внимательны». Одна фраза. За завтраком. Я бы запомнила.

— Мог, — согласился он, и в его голосе не было ни капли раскаяния. — Но тогда бы ты не узнала, что твоя реакция на внезапное — это громкий крик. — Он поднял палец, призывая к вниманию. — А это очень важная информация. Для охотника — критически важная. В лесу нельзя кричать на неожиданное. Крик на неожиданное — это сигнал для всего леса: «Я здесь, я испугана, я лёгкая добыча». Нужно другое.

— Что другое?

— Тихое и быстрое. — Он сделал движение рукой — резкое, короткое, как бросок. — Увидел неожиданное — замри. Оцени. Действуй тихо. Крик — это последнее, что ты делаешь, когда уже всё поняла и решила, что крик необходим. Но никогда — первое.

Нейтири переварила это. Она всё ещё чувствовала лёгкое раздражение, но уже понимала, что оно направлено не совсем по адресу. Вернее, совсем не по адресу.

— Значит, паук был уроком.

— Паук был пауком. — Нгуро покачал головой. — У пауков нет намерения учить. У них есть намерение найти влажное место. Урок — это то, что ты вынесла из встречи с пауком. Это твоя работа, не его.

— А ты знал, что я вынесу урок. Знал, что я закричу. И ничего не сказал.

— Я предполагал вероятность. — Он подчеркнул слово «вероятность», давая понять, что это ключевое отличие. — Это разные вещи, маленькая. Знал — значит был уверен. Предполагал — значит допускал. Я не был уверен. Я думал, может, ты просто махнёшь рукой. Но ты закричала. Теперь мы оба знаем. Знание получено. Урок завершён.

— Всё разные вещи, — сказала Нейтири, повторяя фразу, которую они с Сильванин произносили хором как минимум раз в день. — У тебя всё — разные вещи.

— Потому что всё и есть разные вещи, — сказал Нгуро, вставая. При вставании он издал тот самый характерный звук — сложную симфонию хрустов и скрипов, которую он сам описывал как «голос старых костей, протестующих против движения». — Вся жизнь состоит из различения. Отличить след паяяма от следа нанторга. Отличить гриб съедобный от гриба ядовитого. Отличить человека, который хочет тебя понять, от человека, который хочет тебя использовать. — Он закинул лук на плечо. — Если ты не научишься видеть разницу — ты либо умрёшь от яда, либо тебя съедят, либо ты доверишься не тому. Всё это плохие варианты. Пойдём.

— Куда? — спросила Нейтири, спрыгивая с корня.

— В лес. Сегодня я хочу показать тебе кое-что.

— Следы?

— Нет. Слушать.

— Что слушать?

— Вот это, — сказал Нгуро, и в его голосе появилась та особая интонация, которая бывает у человека, собирающегося показать что-то, что словами не объяснишь, — и узнаешь, когда придём. Если я скажу сейчас — ты будешь ждать этого. А нужно не ждать. Нужно услышать самой. Разница.

Нейтири решила, что этот разговор закончен. Нгуро умел закрывать темы с той же эффективностью, с какой закрывают дверь перед носом у незваного гостя: вежливо, но не оставляя сомнений в том, что продолжения не будет. Она пошла за ним — сначала по знакомым корням Дом-Древа, потом по тропе, уходящей в лес.

Лес в то утро был особенным. Нейтири заметила это сразу — не умом, а той частью себя, которая после ритуала Первого Слушания никогда полностью не замолкала. Она всегда, каждую секунду бодрствования, слышала фон — тихое, глубокое гудение, которое было не звуком, а ощущением. Эйва. Сеть. Связь всего со всем. Обычно этот фон был ровным, как далёкий прибой: присутствует, но не отвлекает, успокаивает, как дыхание спящего человека.

Сегодня в нём что-то изменилось. Не тревожное — или не совсем тревожное. Скорее... насторожённое. Как лес перед грозой, когда самой грозы ещё нет, и птицы ещё поют, и ветер ещё не усилился, но что-то в воздухе уже чуть иное: тише, плотнее, внимательнее. Как будто весь лес, от верхушек крон до кончиков корней в земле, чуть затаил дыхание и ждал.

Они шли молча. Это была не та тишина, которая бывает между людьми, когда нечего сказать, и не та, когда сказать есть что, но не получается. Это была рабочая тишина — тишина охотников в лесу, где каждый звук что-то значит, и каждый лишний звук, произведённый тобой, что-то стирает. Нгуро шёл впереди, и его походка была той самой, которой он учил Нейтири последние два года: нога ставится на землю не с пятки, а с внешнего края, перекатывается, вес переносится плавно, ветки не хрустят, листья не шуршат. Для человека его возраста — а Нгуро был старым настолько, что никто в клане точно не помнил, сколько ему лет, включая его самого, — он двигался с пугающей бесшумностью. «Опыт», — говорил он, когда его спрашивали, как ему это удаётся. «Пятьдесят лет практики и пятьдесят лет понимания, что шум привлекает внимание тех, чьё внимание тебе не нужно».

Нейтири шла за ним — и старалась идти так же. Получалось уже неплохо. Не идеально — она всё ещё иногда наступала на сухие ветки, которые предательски хрустели под ногой, и тогда Нгуро чуть поворачивал голову, не говоря ни слова, и этого было достаточно. Но в целом — она училась. Она училась быть тихой в движении, и это давалось ей легче, чем стрельба из лука. Может быть, потому что слушание было её стихией, а движение — продолжением слушания.

Они шли минут двадцать, углубляясь в лес в сторону восточного ручья. Места были знакомые — Нейтири знала здесь каждое дерево, каждый поворот тропы, каждый просвет в кронах. Вот старая сосна с раздвоенной вершиной, в которую когда-то ударила молния — шрам на стволе до сих пор был виден. Вот поляна, где они с Конто однажды нашли гнездо ночной птицы — Конто тогда чуть не наступил на него и получил от птицы-матери такой удар крылом по голове, что потом неделю ходил с шишкой и рассказывал всем, что это «боевое ранение, полученное в схватке с опасным хищником». Вот ручей — узкий, мелкий, с водой такого холодного, прозрачного вкуса, какой бывает только у воды, которая только что вышла из-под земли.

Нгуро остановился не у ручья, а чуть дальше — на небольшой поляне, окружённой геликорианами. Спиральные башни этих растений, розово-алые в утреннем свете, стояли кругом, как колонны в храме — не специально, просто так они выросли, но создавалось ощущение замкнутого пространства, комнаты без стен, только с живыми колоннами и потолком из переплетённых ветвей. Между геликорианами тянулись последние нити утреннего тумана — тонкие, белёсые, медленно растворяющиеся в теплеющем воздухе. Запах был сложный: сладковатый от самих цветов, влажный от тумана, с чуть заметной горчинкой от мха, который покрывал камни у корней.

— Вот здесь, — сказал Нгуро.

Он остановился в центре поляны и положил лук на большой плоский камень, поросший серебристым лишайником.

— Что здесь? — спросила Нейтири, оглядываясь. Она знала это место. Оно было красивым, но не особенно отличалось от десятка других полян в этой части леса. Разве что... да, тишина здесь была какой-то другой. Не пустой. Полной.

— Встань. — Нгуро показал на центр поляны. — Закрой глаза. Слушай.

Нейтири встала там, где он показал. Мох под ногами был мягким и пружинил, как хорошая подстилка. Она закрыла глаза. Мир не исчез — он стал иначе устроен. Без зрения все остальные чувства вышли на первый план, как выходят на сцену актёры, когда главный герой покидает её.

Сначала — обычное. Слух: птицы-глашатаи перекликаются где-то в верхнем ярусе, их резкие, отрывистые крики эхом разносятся между стволами. Где-то дальше — другой вид, с более мелодичным посвистом, тот, что поёт только по утрам. Ветер в листьях — не сильный, ровный, тёплый. Далёкий звук воды — ручей, через который они перешли, бежит по камням внизу. Осязание: мох под босыми ступнями, чуть влажный от росы. Лёгкое дуновение ветра на коже — на левой щеке, на предплечьях. Запах: геликорианы пахнут сильнее, чем она думала, — не просто сладко, а с какой-то пряной, почти острой нотой, которая щекочет ноздри. Под этим — запах влажной земли, грибов, старой коры. И ещё что-то — едва уловимое, озон? Нет. Что-то другое.

А потом она услышала то, зачем они пришли. Не звук — отсутствие звука там, где он должен был быть. Птицы на юге молчали. Не все — те, что жили в верхнем ярусе, ещё переговаривались. А вот те, что обитали в нижнем, у самой земли, — те, которые всегда первыми замечали всё большое, движущееся по лесу или низко над ним, — те молчали. Их молчание было заметным, как пропущенная нота в знакомой мелодии.

— Южные птицы, — сказала Нейтири, не открывая глаз. — Нижний ярус. Они не поют.

— Да, — подтвердил Нгуро. Его голос звучал тихо, но не шёпотом — ровно, спокойно, как будто он говорил о погоде.

— Это давно?

— Полчаса примерно. Я заметил, когда вышел.

— Зверь? Крупный зверь мог их спугнуть.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что когда идёт зверь — птицы замолкают в одной точке, когда он проходит через неё, а потом, когда он уходит, начинают петь снова. Как круги на воде: сначала тишина в центре, потом, когда центр смещается, на старом месте снова шум. А здесь — они замолчали и не возвращаются. Уже полчаса. Это другое.

Нейтири открыла глаза. Нгуро стоял рядом — не смотрел на неё, смотрел на юг, туда, где лес уходил вниз по склону. Его лицо в утреннем свете казалось вырезанным из старого дерева — каждая морщина была на своём месте, каждая говорила о чём-то прожитом.

— Железные птицы, — сказала Нейтири. Это был не вопрос.

— Вероятно, — кивнул он. — Слишком далеко, чтобы мы слышали сами. Но они — слышат. — Он кивнул в сторону птиц. — У машин другая вибрация. Живое существо, даже очень большое, не вибрирует так ровно. Даже танатор, когда идёт, вибрирует с ритмом шагов. А машина — она вибрирует постоянно, как натянутая струна, которую не трогают, а она всё равно дрожит. Птицы это чувствуют.

— Они над территорией Оматикайя? — спросила Нейтири, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри что-то сжалось.

Нгуро помолчал.

— Близко, — сказал он наконец. — Либо пройдут мимо, вдоль границы. Либо не пройдут. — Он повернулся к ней. — Вот почему важно слушать птиц, а не только смотреть глазами. Глаза видят то, что уже здесь. То, что уже случилось. Птицы слышат то, что приближается. То, что ещё только будет. Это большая разница.

— Это поэзия или наблюдение? — спросила Нейтири. Фраза вырвалась сама — она где-то внутри уже знала ответ.

Нгуро чуть улыбнулся — той самой редкой, настоящей улыбкой, которая у него появлялась, когда он слышал вопрос, достойный ответа.

— В мои годы, — сказал он, — разницы нет. Всё становится немного тем и другим. Наблюдение, если смотреть на него достаточно долго, превращается в поэзию. Поэзия, если её проверить опытом, становится наблюдением. Это как смотреть на звёзды: можно видеть просто огни, а можно видеть предков. И то, и другое — правда.

Они стояли и слушали тишину южных птиц. Тишина была плотной, как туман, — казалось, её можно потрогать. Нейтири закрыла глаза и попыталась услышать то, о чём говорил Нгуро, — вибрацию машин через сеть Эйвы. Но сеть молчала — или, может быть, говорила так тихо, что она пока не могла разобрать слов.

А потом — постепенно, неуверенно, как оркестр после долгой паузы, когда дирижёр ещё не поднял руку, а музыканты уже знают, что пора, — птицы начали петь снова. Сначала одна, робко, попробовала голос. Ей ответила другая. Третья. Через минуту нижний ярус снова наполнился обычным утренним гомоном.

— Прошли мимо? — спросила Нейтири.

— Или остановились где-то, — сказал Нгуро. Он взял свой лук с камня — осмотрел тетиву, провёл пальцами по оперению стрел в колчане, поправил одну, которая чуть сместилась. Это был не необходимый жест — скорее, привычка. Рукам нужно было занятие, пока голова думала. — Сегодня вечером твой отец узнает. Разведчики смотрят за южной границей. Они сообщат.

— Ты тоже разведчик?

Нгуро фыркнул.

— Я старый охотник, который гуляет по лесу по утрам. Это разные вещи. Разведчик — это тот, кому приказывают. Я — тот, кто гуляет. Никто не приказывает. Просто так получается, что мои прогулки иногда совпадают с направлениями, где происходит что-то интересное.

— Случайно.

— Именно. Случайно. — Он посмотрел на неё, и в его глазах плясали искорки. — Удивительно, как часто случайности совпадают с намерениями, если знать, куда смотреть.

Нейтири посмотрела на юг — туда, где лес уходил вниз и где только что прошли железные птицы. Тишина ушла. Птицы пели. Но ощущение — то самое, которое она почувствовала утром, — осталось. Что-то менялось. Медленно, но менялось.

— Нгуро, — сказала она.

— Что?

— Они ближе, чем месяц назад?

Он смотрел на неё долго — тем взглядом, который у него бывал, когда он решал, сколько правды сказать. Не потому что хотел солгать, а потому что правда бывает разной — есть правда-для-взрослых, полная, страшная, а есть правда-для-детей, которую можно переварить, не подавившись. Нейтири знала этот взгляд. Она видела его много раз — когда спрашивала о чём-то, что было за пределами её возраста.

— Да, — сказал он наконец. Просто. Без украшений. Так, как говорят только тогда, когда украшения были бы неуважением к спрашивающему. — Они ближе.

Нейтири кивнула. Она не испугалась — или, по крайней мере, не показала страха. Просто приняла информацию, как принимают дождь в сезон дождей: это есть, с этим придётся жить, от этого не спрячешься.

Они пошли обратно — Нгуро впереди, Нейтири за ним. И птицы пели снова, и туман рассеивался, и лес делал вид, что ничего особенного не произошло, что он — просто лес, который живёт своей жизнью, независимо от того, что там летает над его кронами. Это был его способ — продолжать быть лесом, что бы ни случалось. Может быть, самый честный способ из всех.

-

Часть вторая: Совет, который Нейтири не должна была слышать

Совет собрался в полдень, когда солнце стояло прямо над головой и тени от корней стали короткими и резкими, как росчерки угля. Нейтири знала об этом заранее — не потому что ей кто-то сказал, а потому что она уже научилась читать Дом-Древо так же, как читала лес. Дом-Древо, как и лес, говорило — не словами, а движениями, звуками, изменениями в привычном ритме.

За час до полудня она заметила первые признаки. Охотники, которые обычно в это время расходились по своим делам — кто на тренировку, кто к силкам, кто просто сидеть и точить ножи, — начали стягиваться к центральному залу. Они шли не все сразу, а небольшими группами, по двое-трое, и разговаривали вполголоса — тем особенным тоном, которым говорят о вещах, не предназначенных для детских ушей. Женщины уводили маленьких детей подальше от центра — не потому что совет был опасен, совет старейшин и воинов был обычным делом, ничего страшного в нём не было, а потому что маленькие дети на совете — это как сейтури на рабочем столе Тейки: не опасно, но создаёт лишнее движение, отвлекает, мешает сосредоточиться.

Нейтири не относила себя к категории «маленькие дети». Это, разумеется, было спорным с объективной точки зрения — ей было семь лет, что по любым меркам, и по меркам Оматикайя в том числе, всё ещё было детством, пусть и не самым ранним. Но у Нейтири были свои аргументы, и она считала их убедительными. Во-первых, она умела ходить по верхним корням без страховки — этому научилась в четыре года. Во-вторых, она говорила по-английски — спасибо Грейс — и могла понимать язык людей со звёзд, чего не умел почти никто из взрослых, кроме Мо'ат и, может быть, пары разведчиков. В-третьих, она прошла ритуал Первого Слушания, и Эйва показала ей видение, которое, возможно, было пророчеством. И в-четвёртых — и это был самый сильный аргумент в её собственных глазах — она умела быть тихой и неподвижной, как охотник в засаде.

Именно этот последний навык и решил дело. Маленькие дети — это часть пейзажа. Они сидят, играют, перебирают камешки, что-то рисуют пальцем на коре, и взрослые, поглощённые разговором, перестают замечать их примерно через пять минут. Это не злой умысел и не глухота — просто так устроено внимание: оно фокусируется на том, что движется и говорит, и перестаёт следить за тем, что тихо и неподвижно. Взрослые забывали о присутствии Нейтири ровно в тот момент, когда она замирала на месте. А замирать она умела.

Охота научила. Сидение в засаде с Нгуро — часами, без движения, без звука, пока мышцы не начинали дрожать от напряжения, а потом переставали дрожать и впадали в какое-то особое, медитативное оцепенение — научило лучше, чем любые слова.

Центральный зал Дом-Древа был огромен. Он располагался в самом основании дерева, там, где несколько главных корней расходились из единого ствола, словно гигантская рука с растопыренными пальцами. Пространство между этими корнями было размером с хорошую пещеру — только не каменную, а живую. Стены здесь были не стенами, а корнями — они шли вверх, переплетались, образовывали арки и своды, и между ними оставались просветы, через которые в зал проникал свет. Днём этот свет падал косыми столбами, и в них танцевали пылинки и споры, создавая ощущение, что сам воздух здесь живой и светящийся. По стенам тянулись биолюминесцентные нити — сейчас, в полдень, почти не видимые, бледные, но ночью превращавшие зал в подобие звёздного неба, только не снаружи, а изнутри.

Полом служил мох — не тот редкий, жёсткий мох, который рос на верхних корнях, а особый, мягкий, густой, похожий на гигантскую зелёную подушку. Его подстригали раз в несколько месяцев — не коротко, а так, чтобы он оставался пружинистым и приятным для ног, но не становился диким и неухоженным. Ходить по нему было неслышно — шаги тонули в мягкой зелени, и поэтому в центральном зале всегда стояла та особая, приглушённая акустика, где голоса звучали ясно, но без эха.

В центре горел огонь. Не большой ритуальный — для ритуалов разводили другой, с особыми дровами и травами. Этот был рабочий: небольшой, ровный, поддерживаемый дровами из старого сухого дерева-жемчуга, которые давали ровное, почти бездымное пламя и долго горели. Вокруг огня сидели старейшины и воины — около двадцати нави, расположившихся кругом, так, чтобы каждый видел лица остальных. Огонь был центром не только геометрическим, но и символическим — все важные разговоры велись у огня, потому что огонь, как говорила Мо'ат, «видит правду и сжигает ложь, если ложь слишком долго держать над ним».

Нейтири нашла место у западной стены — там, где один из горизонтальных корней проходил достаточно низко, чтобы служить скамьёй, и достаточно далеко от огня, чтобы быть в тени, но достаточно близко, чтобы слышать каждое слово. Она забралась на этот корень, поджала ноги, прижалась спиной к шершавой, тёплой коре и замерла. Через минуту она стала частью пейзажа — просто тень в углу, силуэт, слившийся с корой.

Конто потом сказал бы, что это была блестящая стратегия. Сильванин потом сказала бы, что это было безответственно. Нгуро потом ничего не сказал бы — только посмотрел на неё тем взглядом, который означал: «Я бы сделал то же самое, но вслух я этого не скажу, потому что не хочу поощрять».

Эйтукан заговорил первым — как всегда на советах. Он стоял, а не сидел: вожди Оматикайя на совете всегда стоят, это было традицией, уходящей корнями в те времена, когда вождь должен был быть готов в любой момент вскочить и вести людей в бой. Сейчас боя не было, но традиция осталась, и Эйтукан соблюдал её неукоснительно. Он стоял у огня, спиной к восточному входу, и свет пламени падал на его лицо снизу, делая черты резче, а полосы на коже — темнее и выразительнее. Он был огромен — не просто высок, а именно огромен, с той особой, спокойной мощью, которая бывает у очень больших деревьев: они не угрожают, но ты понимаешь, что сдвинуть их невозможно.

— Сегодня утром, — начал он, и его голос разнёсся по залу ровно и весомо, — разведчики зафиксировали три летающие машины RDA над восточной границей нашей территории. Не на границе — за ней, но близко. Они шли низко, ниже уровня крон в некоторых местах. Они использовали сканеры. Мы знаем это, потому что птицы замолчали на полчаса, а потом запели снова, когда машины ушли.

— Что именно они сканируют? — спросил Теаку, один из старших охотников, сухой, жилистый нави с лицом, изрезанным шрамами. Он сидел ближе всех к огню, и его глаза отражали пламя.

— Мы знаем, что они всегда ищут, — ответил Эйтукан. — Камень. Металл. То, что они называют «анобтаниум». То, что лежит в земле под нашим лесом.

— Они знают, что он здесь?

— Знают. Их приборы видят сквозь землю — я видел это. Они знают, что под корнями, под мхом, под толщей земли — залежи. Мы знаем это, потому что наши предки знали это. Они знают это, потому что их машины сказали им. Это не секрет ни для кого.

Он помолчал, глядя в огонь, и его лицо на мгновение стало жёстче — не злым, а именно жёстким, как становится жёсткой рука, сжимающая лук перед выстрелом.

— Вопрос не в том, что́ они ищут. Мы это знаем. Вопрос в том, когда они решат, что нашли достаточно, чтобы начать брать.

— И что тогда? — спросил кто-то из молодых воинов — Нейтири не видела кто, голос шёл от северной стены.

— Тогда придут машины другие. Не те, что летают, — те, что ползают. Огромные, с зубьями, которые жуют землю и деревья. Я видел их — далеко, у южных гор, где они уже начали. Они едят лес. Не метафорически — буквально. Оставляют после себя пустую землю, которая не зарастает снова.

В зале повисла тишина — та особенная, которая бывает, когда все одновременно представляют себе одно и то же страшное и никто не хочет говорить первым.

— Грейс Огустин, — произнёс наконец Теаку. — Женщина-аватар. Она знает об этом?

— Она учёный, — сказал Эйтукан. — Не командир их машин. Не тот, кто отдаёт приказы.

— Но она работает на тех, кто отдаёт приказы.

— Да. — Эйтукан кивнул. — Работает. Но это не значит, что она согласна со всем, что они делают. Я говорил с ней — недолго, но достаточно, чтобы понять: она не враг. Она не хочет, чтобы лес рубили. Она хочет его изучать.

— Изучать — чтобы потом лучше рубить? — спросил кто-то с горечью.

— Может быть, у некоторых. Но не у неё. — Эйтукан сделал жест — сложный, обозначающий нечто вроде «между ними самими нет единства». — Среди людей со звёзд нет одного голоса. Это не муравейник, где все делают одно и то же. Одни хотят учиться и понимать. Другие хотят брать. Третьим всё равно — они просто делают свою работу и не думают, к чему она ведёт. Те, кто хотят брать, — у них больше машин. Больше оружия. Больше власти. Пока.

— Значит, они сильнее.

— Пока — да.

— Что мы делаем?

— Пока — наблюдаем. — Эйтукан обвёл взглядом круг. — Я хочу удвоить патрули на восточной и южной границах. Не для атаки — для наблюдения. Если они войдут на нашу землю — мы должны знать об этом немедленно. Не через час, не через день. Сразу.

Он посмотрел на молодых охотников, сидевших слева от огня.

— Тиар, Тсу'тан, Акту — вы возьмёте восточную тропу. Теаку — южную. Сменяться каждые полдня, чтобы глаза не уставали. Докладывать мне лично.

Охотники кивнули — без лишних слов, как и положено воинам.

— А школа? — спросил Теаку. — Дети ходят к аватару каждый день. Это не опасно?

Эйтукан помолчал.

— Школа остаётся, — сказал он. — Грейс Огустин — не враг. Я повторяю это, потому что это правда. Её знание — полезно нам. Знать их язык, их слова, их способ думать — это тоже оружие. Может быть, более сильное, чем лук.

Он посмотрел в ту сторону, где у западной стены сидела Нейтири — не на неё, она была в тени, но в том направлении.

— Нейтири уже говорит по-английски лучше, чем большинство взрослых в этом зале. Сильванин тоже. Мои дочери — умные. Этот язык — хорошее оружие в хороших руках.

— Оружие работает в обе стороны, — заметил кто-то.

— Всё оружие работает в обе стороны. — Эйтукан развёл руками. — Лук может убить врага — и может убить охотника, если тетива порвётся. Нож может резать мясо — и может ранить руку, которая его держит. Это природа оружия. Оно не хорошее и не плохое. Оно — то, что ты с ним делаешь. Вот почему важно держать его в своих руках — и знать, как им пользоваться, — а не ждать, пока оно окажется только в чужих.

Нейтири у западной стены чуть шире открыла глаза. Отец говорил о ней. О ней и о Сильванин. И он говорил о языке как об оружии — о том самом языке, которому она училась каждый день у Грейс, смеясь над неправильными звуками и путая слова. Она никогда не думала об этом как об оружии. Но теперь, услышав отца, она поняла: это оружие. И она держит его в руках.

Потом заговорил Теаку — уже более конкретно, с деталями. Он развернул перед собравшимися кусок коры, на котором углём была нарисована карта — грубая, но точная. Он показывал, где именно были замечены машины: в трёх точках вдоль восточной границы, на разной высоте, и одна из них — совсем близко к старому руслу ручья, где росли гигантские папоротники.

— Они не просто летают, — говорил Теаку, водя пальцем по карте. — Они ставят датчики. Мы нашли один — вон там, у излучины. Маленький, с мизинец размером, но с антенной. Он что-то измеряет в земле — вибрацию, наверное. Или плотность породы.

— Откуда знаешь, что их больше? — спросил кто-то.

— Потому что если они ставят один — они ставят десяток. Это их способ. Они покрывают территорию сетью датчиков, а потом смотрят на картинку у себя в лагере. Мы нашли один. Остальные спрятаны — в земле, под мхом, так просто не увидишь. Но мы знаем, что они там.

— Их убрать? — спросил молодой Тиар, и в его голосе прозвучало нетерпение.

— Нет. — Теаку покачал головой. — Если убрать — они узнают. Датчик перестанет посылать сигнал — и они поймут, что мы знаем. Пусть стоят. Пусть думают, что мы не замечаем.

— Это как на охоте, — добавил Эйтукан. — Когда знаешь, где засада врага, — не разрушаешь её. Обходишь.

Нейтири слушала, и слова Теаку складывались в её голове в общую картину, как складываются следы на песке в историю. Они пришли не просто смотреть. Они пришли измерять. Измерять — значит готовиться брать. Брать — значит... она вспомнила сон. Горящее дерево. Запах дыма, не похожий на костровый.

И где-то в этой картине была Грейс — со своими прямоугольниками и образцами растений, с трубкой, из которой шёл синеватый дым, с усталыми глазами и честным голосом. Где именно она находилась в этой картине — на стороне тех, кто измеряет, или на стороне тех, за кем наблюдают? Нейтири не знала. И это было самое неприятное — не знать.

Потом заговорила Мо'ат.

Тсахик на совете не сидит. Это не потому, что женщины в совете Оматикайя не равны мужчинам — они равны, и ещё как равны, и любой, кто в этом усомнится, быстро узнает об этом от любой женщины клана, желательно на практике. Просто у тсахик было особое место: она была не частью разговора, а той, через кого разговор соотносился с чем-то большим. Она стояла у огня с другой стороны от Эйтукана — не напротив, а именно с другой стороны, так, что они вдвоём образовывали ось, вокруг которой вращалось всё собрание. И когда она заговорила — голоса смолкли не по команде, а сами собой. Так всегда бывало: когда говорила Мо'ат, люди замолкали — не из страха, а из уважения. И ещё потому, что её голос был устроен как-то иначе, чем у обычных людей: он проникал не только в уши, но и куда-то глубже, в то место, где живут вещи, которые не обсуждаются.

— Эйва говорила со мной прошлой ночью, — сказала она. — Не словами. Образами. Как всегда.

Все ждали. Тишина стала глубже.

— Она показала мне корни. — Мо'ат смотрела в огонь, но её взгляд был где-то дальше — возможно, в том самом видении. — Корни нашего Дом-Древа. Глубокие, старые, живые. Они шли в землю, как всегда, и в земле им было хорошо — там темно, тепло и влажно.

Она помолчала.

— И рядом с ними — что-то другое. Не корни. Не дерево. Что-то металлическое. Острое. Чужое. Оно тоже шло в землю, но не для того, чтобы пить воду и соединяться с другими корнями. Для чего-то ещё.

— Эти корни... — она запнулась, подбирая слово, — они не воевали. Они просто были рядом. Живое и мёртвое. Дышащее и неподвижное. Но там, где металлическое касалось живого, — живое меняло цвет.

— Меняло цвет? — переспросил Теаку. — Как?

— Не как болезнь. Не как смерть. Как... предупреждение. Как будто живое говорило: «Я чувствую тебя. Я знаю, что ты здесь. Я готовлюсь».

Мо'ат подняла глаза от огня.

— Это не было приказом, — сказала она. — Эйва не приказывает. Она не говорит: «Делай это» или «Не делай этого». Она показывает то, что есть, и то, что может быть. А что делать с увиденным — это наш выбор. Всегда был наш. Всегда будет.

— И что ты выбираешь? — спросил Эйтукан. Это был не ритуальный вопрос — он действительно хотел знать. Он всегда спрашивал её на советах, и это было одной из причин, по которой их брак работал, а их совместное правление кланом — ещё больше.

Мо'ат посмотрела на него — через огонь, через пространство зала, через двадцать пар глаз, устремлённых на неё.

— Я выбираю, — сказала она медленно, — продолжать слушать. И продолжать молиться. И быть готовыми к тому дню, когда слушать будет недостаточно.

Нейтири покинула зал тихо, раньше, чем совет закончился. Она услышала достаточно — больше, чем достаточно. Слова взрослых всё ещё звучали у неё в голове, накладываясь друг на друга, как слои коры на старом дереве.

Она вышла на нижние корни — и на секунду зажмурилась от яркого полуденного света, который после полутьмы зала показался почти ослепительным. Пандора в этот час была щедра на свет: солнце стояло высоко, и его лучи, проходя сквозь листву, рисовали на всём золотые и зелёные узоры.

— Ты там была, — раздался голос.

Нейтири обернулась — и увидела Сильванин. Та сидела на соседнем корне, в тени, подобрав под себя ноги и держа на коленях свои неизменные бусины. Её поза была спокойной, но Нейтири сразу поняла: она ждала. Не просто сидела — ждала именно её.

— Ты тоже там была, — сказала Нейтири.

— Нет. — Сильванин чуть качнула головой. — Я пришла позже тебя и ушла раньше. Я слышала про датчики и про Грейс, но не всё. — Она помолчала. — А ты слышала всё.

— Да.

— И про Грейс.

— Да.

Они замолчали — не неловко, а так, как молчат люди, которым нужно время, чтобы переварить услышанное, прежде чем начать это обсуждать. Вокруг шумел лес: где-то в кронах перекрикивались птицы, снизу доносились голоса — обычная жизнь клана продолжалась, несмотря ни на какие советы.

— Ты думаешь, она знала? — спросила наконец Нейтири. Она не уточнила, о ком — обе понимали.

Сильванин не стала притворяться, что не поняла.

— Про датчики? — уточнила она.

— Про всё. Про то, что они ищут. Про то, как близко они уже подошли.

— Она учёный, — сказала Сильванин. — Не командир.

— Папа то же самое сказал.

— Значит, они оба правы. — Сильванин чуть пожала плечами. — Или оба хотят, чтобы это было правдой.

— Правые — не всегда те, кто всё знает, — заметила Нейтири. — Можно быть правым — и не знать важного. Можно быть честным — и не владеть всей картиной.

— Это верно, — согласилась Сильванин. — Но это не делает человека плохим. Только... ограниченным в информации. Как охотник, который видит след, но не видит зверя: он не врёт, что след есть. Он просто не знает, куда зверь пошёл дальше.

— А если она узнает — что будет? Если она узнает, что они совсем близко, что они ставят датчики прямо у нашей границы? Что тогда?

Сильванин долго молчала, перекатывая бусины между пальцами. Этот жест — монотонный, ритмичный — помогал ей думать. Нейтири знала это и не торопила.

— Не знаю, — сказала Сильванин наконец. — Она может встать на их сторону. Может — на нашу. А может остаться посередине.

— Посередине — это где?

— Нигде. — Сильванин подняла глаза. — Посередине — это не место. Это просто расстояние между двумя сторонами. Там ничего нет, кроме ветра. И долго там не устоять — ветер сдувает.

Нейтири думала над этим. Метафора была точной — как почти всё, что говорила Сильванин.

— Я спрошу её, — сказала она.

— Грейс?

— Да. Прямо. Как всегда.

— О чём? О датчиках?

— Обо всём. — Нейтири встала с корня, потянулась, разминая затёкшие от долгого сидения плечи. — О том, что я слышала на совете. О том, знала ли она. О том, что будет делать, если они придут сюда.

Сильванин посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом.

— Ты думаешь, она ответит правду?

— Грейс говорит правду, когда спрашиваешь прямо, — сказала Нейтири. — Я это уже поняла. У неё нет привычки лгать в глаза. Когда она чего-то не знает — она так и говорит: «не знаю». Когда не хочет отвечать — говорит «попробую». Но она не врёт.

— Есть люди, которые лгут именно в глаза. И у них это хорошо получается.

— Есть, — согласилась Нейтири. — Но не она. У таких людей глаза работают иначе. Они смотрят немного мимо — не на тебя, а куда-то в точку рядом с твоим ухом. Или моргают чаще. Или их голос меняется — чуть выше, чуть быстрее. Грейс так не делает. Она смотрит прямо. И голос не меняется.

— Ты изучаешь её с первого урока, — заметила Сильванин, и в её голосе не было осуждения — только констатация факта.

— Я изучаю всё, что важно. Ты изучаешь свои бусины и Эйву. Нгуро изучает следы. Я изучаю Грейс.

— Когда ты решила, что она — важная?

Нейтири задумалась. Вопрос был хороший — честный, требующий честного ответа.

— С того дня, — сказала она наконец, — когда семя упало в мою руку.

Сильванин подняла бровь.

— Ты думаешь, это связано? Семя и Грейс?

— Я думаю, что Эйва не разбрасывается семенами просто так. — Нейтири начала спускаться с корня, но остановилась на полпути. — Семя выбрало меня. На следующий день мама сказала, что ритуал будет раньше. А через два года пришла Грейс. Это может быть случайностью — три случайности подряд. А может быть, и нет.

Она посмотрела на сестру снизу вверх.

— Я выбираю думать, что нет. Это выбор веры, не знания. Но иногда вера — это то, что у нас есть, пока знание ещё не пришло.

Сильванин смотрела на неё с тем редким выражением, которое появлялось у неё нечасто — что-то между гордостью и нежностью, глубоко запрятанное под слоями спокойствия и серьёзности.

— Иди, — сказала она. — Мама искала тебя.

— Зачем?

— Урок. Травы. Она хочет научить тебя молитве.

— Я же только что с урока Нгуро! — возмутилась Нейтири.

— Теперь урок Мо'ат. — Сильванин чуть улыбнулась — тем самым уголком рта, который был её эквивалентом громкого смеха. — Образование — это тяжкий труд. Особенно когда ты дочь вождя и тсахик одновременно.

— Образование, — проворчала Нейтири, окончательно спрыгивая с корня на землю, — это когда тебя учат со всех сторон одновременно, и ни одна сторона не спрашивает у другой, не занята ли ты уже.

— Именно, — сказала Сильванин, возвращаясь к своим бусинам. — Добро пожаловать в жизнь.

--

Часть третья: Урок матери

-

Рабочая камера Мо'ат была тем местом в Дом-Древе, которое Нейтири с самого раннего детства воспринимала как отдельную вселенную. Не просто комнату — а именно вселенную, со своими законами, своими запахами, своим временем, которое здесь текло иначе, чем снаружи. Камера была небольшой — может быть, пять шагов в длину и четыре в ширину, — но насыщенной до такой степени, что каждый квадратный сантиметр в ней содержал информацию.

Стены были не стенами в привычном смысле, а живыми корнями Дом-Древа, и к ним были подвешены, примотаны, прикреплены и просто прислонены пучки трав — сушёных, свежих, связанных верёвками из волокна хвойника, разложенных по полкам, выдолбленным прямо в коре. Каждый пучок был подписан — не буквами, конечно, у На'ви не было алфавита в человеческом смысле, — а маленькими узелками на верёвках, цветными камешками, прикреплёнными к стеблям, крошечными зарубками на коре рядом с растением. Это была система, которую Нейтири только начинала понимать, хотя видела её всю жизнь.

Она спросила однажды: «Как ты различаешь их? По запаху? По виду?»

Мо'ат ответила: «По тому, с чем они говорят. Те, что говорят с болью — вот эти, с серебристыми листьями, — они рядом. Те, что говорят с силой — вот эти, тёмные, — они на восточной стене, где утром солнце. Те, что говорят с переходом между мирами — рождение, смерть, сны — они отдельно, у очага, где тепло».

Нейтири тогда переспросила: «Переход между мирами — это смерть?»

«Это одно из применений, — сказала Мо'ат. — Но также рождение. И сны. И ритуалы. Переход — это любое движение из одного состояния в другое. Когда ты просыпаешься — это переход. Когда засыпаешь — тоже. Когда учишься новому — это переход из незнания в знание. Вся жизнь состоит из переходов».

«Тогда каждый день — переход», — сказала Нейтири.

«Да, — ответила Мо'ат, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Именно поэтому каждый день важен».

Сейчас Мо'ат стояла у своего рабочего камня — большого, плоского, отполированного тысячами прикосновений за десятилетия работы. Камень был тёмным, почти чёрным, с вкраплениями слюды, которые блестели в свете очага. Она что-то перетирала в ступке — мерными, круговыми движениями, и звук был ровным, чуть гипнотическим: шорх, шорх, шорх.

Нейтири вошла и остановилась у порога, ожидая, когда мать заговорит первой. Мо'ат не обернулась.

— Ты была на совете, — сказала она.

Нейтири не стала отрицать. Смысла не было — мать всегда знала.

— Да.

— Тебя там не должно было быть.

— Знаю.

Мо'ат наконец остановила ступку и повернулась. Её лицо было спокойным — не сердитым, а именно спокойным, как вода в глубоком озере.

— И что ты скажешь в своё оправдание? — спросила она.

Нейтири думала секунду. Не о том, что сказать — она уже знала, что скажет, — а о том, как именно это сформулировать, чтобы это была правда, а не дерзость.

— Я должна была знать, — сказала она. — То, о чём говорили на совете, касается нашего дома. Всего Дом-Древа. Всего клана. Если это касается всех — это касается и меня.

— Многое касается всех. Ты не ходишь на каждый совет.

— На этот — пошла. Потому что папа говорил обо мне.

Мо'ат чуть наклонила голову.

— О тебе?

— Он сказал, что я говорю по-английски. Что это оружие. — Нейтири смотрела на мать прямо. — Если язык — это оружие, то я должна знать, в какой войне оно мне понадобится. Оружие без понимания ситуации — это просто опасная вещь в руках. Можно поранить себя или не того, кого надо.

В камере повисла тишина — только очаг тихо потрескивал в углу, да где-то далеко, в другой части Дом-Древа, слышался смех.

Мо'ат вернулась к ступке. Шорх, шорх, шорх.

— Нгуро тебя учит, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да.

— Иногда слишком хорошо.

— Нгуро говорит, что «слишком хорошо» — не бывает. Бывает «хорошо» и «недостаточно хорошо». А «слишком» — это слово для тех, кто боится, что ученик превзойдёт учителя.

Мо'ат фыркнула — коротко, но Нейтири уловила этот звук.

— Нгуро говорит много вещей, — сказала она. — Некоторые из них — правда. Некоторые — правда, но не вся. Садись.

Нейтири села на низкий корень у стены — тот самый, который был её местом в этой камере с тех пор, как она научилась сидеть. Мох на нём был примят именно под форму её тела — за годы сидения здесь образовалась идеальная, удобная выемка.

Мо'ат отставила ступку, вытерла руки и села напротив дочери — не на корень, а прямо на пол, на толстый мох, скрестив ноги. Так она садилась только для важных разговоров или для уроков. И сейчас, судя по всему, будет и то, и другое.

— Сегодня, — сказала она, — я научу тебя первой молитве Эйве.

— Молитве? — Нейтири чуть удивилась. — Ты всегда говорила, что Эйва не слышит слова. Что она слышит только действия, намерения, чувства.

— Правильно. — Мо'ат кивнула. — И я не отказываюсь от этих слов. Молитва, которой я тебя научу, — это не слова, направленные к Эйве, чтобы она что-то сделала. Это слова, направленные к тебе, чтобы ты что-то поняла. Эйва слышит не сами слова — она слышит то, что происходит в тебе, когда ты их произносишь.

— Разница?

— Огромная. — Мо'ат чуть подалась вперёд, и в её глазах появился тот особый, сосредоточенный блеск, который бывал у неё всегда, когда она объясняла что-то по-настоящему важное. — Маленькая молитва — это когда человек просит о лёгкой жизни. «Пусть охота будет удачной, пусть враги обойдут стороной, пусть дождь пройдёт мимо». Это нормально — просить о лёгком. Но это маленькая молитва.

— А большая?

— Большая молитва — это когда человек просит о силе пройти через тяжёлое. Не «пусть тяжёлого не будет», а «пусть у меня хватит сил, когда оно придёт».

Нейтири нахмурилась, обдумывая.

— Почему не просить о лёгкой? — спросила она. — Разве лёгкая жизнь не лучше тяжёлой?

— Нет.

— Объясни.

Мо'ат посмотрела на неё с тем удовольствием, которое иногда не успевала спрятать — удовольствием учителя, чей ученик задаёт правильные вопросы.

— Лёгкая жизнь, — сказала она, — это жизнь без усилия. Как вода в стоячем пруду: чистая, спокойная, но в ней ничего не растёт. Ты никогда не узнаешь, что в тебе есть, если тебя никогда не испытывали. Как лук — ты не знаешь, насколько он силён, пока не натянешь тетиву до предела. Лук, который никогда не натягивали, теряет упругость. Дерево, которое никогда не гнул ветер, падает от первого же шторма. Жизнь — тоже.

— Но натягивать — больно.

— Да. Очень.

— И если перетянуть — лук ломается.

— И это правда. Поэтому мы не просим тяжёлого — мы не ищем боли специально, мы не призываем страдания. Это было бы глупо. Мы просим силы выдержать то, что придёт. Не просить бурю. Просить корни, которые удержат тебя во время бури.

Нейтири сидела и переваривала это. В голове крутились мысли — о лесе, который готовится к переменам, о птицах, замолкающих при приближении машин, о корнях Дом-Древа, уходящих глубоко в землю и держащих огромное дерево. Корни не жалуются на ветер. Они просто держат.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я понимаю. Учи.

— Сначала — условие.

— Какое?

— Молитва Эйве — это не просто слова для красоты. Это обещание. Когда ты произносишь её — Эйва слышит не то, как звучат слова. Она слышит, готов ли ты жить в соответствии с ними. Не сейчас — ты ещё ребёнок, тебе расти и учиться, и ошибаться, и снова вставать. Но готов ли ты начать движение в этом направлении. Если нет — лучше не произносить совсем. Это не игра.

— А если я произнесу — и не смогу?

— Ты не «не сможешь» один раз и навсегда. — Мо'ат покачала головой. — Ты будешь стараться. Иногда получаться, иногда нет. Иногда ты будешь забывать. Иногда — сбиваться с пути. А потом — снова вставать и продолжать. Эйва знает, что мы не совершенны. Она не требует невозможного. Она требует настоящего.

— Ты произносишь её? — спросила Нейтири.

— Каждый день.

— И бывают дни, когда не получается?

Мо'ат помолчала, глядя в огонь.

— Да, — сказала она просто. — Бывают.

— И что тогда?

— На следующий день — снова. — Она встала, подошла к стене и сняла один из пучков трав — небольшой, из серебристых листьев, от которых исходил знакомый, чуть горьковатый, чуть деревянный запах. — С молитвой, как с любым важным делом, — продолжала она, возвращаясь, — помогает ритуал. Не потому что ритуал важен сам по себе — Эйве не нужны особые движения или особые травы. Ритуал важен для тебя. Тело запоминает то, что ум забывает. Запах этой травы — когда ты будешь чувствовать его, твоё тело будет вспоминать молитву, даже если твоя голова занята другим.

Она положила пучок перед Нейтири. Потом — маленькую глиняную чашу с водой, в которую капнула несколько капель из тёмного флакона. Вода слегка помутнела и начала пахнуть — незнакомо, свежо, как воздух после грозы.

— Руки в воду, — сказала Мо'ат.

Нейтири опустила ладони в чашу. Вода была чуть тёплой и чуть покалывала кожу — возможно, от добавленного состава.

— Закрой глаза. Дыши медленно. Не думай ни о чём конкретном. Просто дыши.

Нейтири закрыла глаза. Камера вокруг неё жила своей жизнью: запах трав, которые Мо'ат перетирала до этого, всё ещё витал в воздухе. Тепло от очага — с одной стороны, лёгкий сквозняк от входа — с другой. Под ногами — едва уловимая вибрация Дом-Древа, та самая, которая была всегда и которую она теперь слышала постоянно, как слышат собственное дыхание, если сосредоточиться. Где-то далеко — голоса, смех, плач ребёнка.

— Повторяй за мной, — сказала Мо'ат. Её голос изменился — он стал не громче и не тише, но как-то иначе наполнен, как будто слова шли не из горла, а из чего-то более глубокого. — Эйва, ты слышишь корни.

— Эйва, ты слышишь корни, — повторила Нейтири.

Слова были странными на вкус — не чужими, но другими. Как первый глоток воды из нового источника: ещё не знаешь, понравится ли, но уже чувствуешь, что это что-то важное.

— Ты слышишь воду в земле.

— Ты слышишь воду в земле.

— Ты слышишь меня — не потому что я прошу.

— Ты слышишь меня — не потому что я прошу.

— А потому что я часть того, что ты слышишь всегда.

— А потому что я часть того, что ты слышишь всегда.

Нейтири произносила слова — и с каждым словом что-то менялось. Не снаружи — камера была той же, запахи теми же, тепло очага тем же. Но внутри — как будто что-то маленькое, но очень точное вставало на своё место. Как камешек, который наконец попал в нужную выемку.

— Я не прошу лёгкой жизни.

— Я не прошу лёгкой жизни.

— Я прошу силы пройти через тяжёлую.

— Я прошу силы пройти через тяжёлую.

— И когда у меня не будет силы — я прошу об одном:

— И когда у меня не будет силы — я прошу об одном:

— Напомни мне, что ты слышишь меня.

— Напомни мне, что ты слышишь меня.

Тишина. Та особая тишина, которая бывает только после слов, произнесённых с настоящим намерением. Не пустая — полная. Как воздух после дождя, когда всё лишнее смыто и осталось только чистое.

— Открой глаза, — сказала Мо'ат.

Нейтири открыла. Мать смотрела на неё — и в её глазах было что-то, что Нейтири не могла до конца прочитать, но что было похоже на... гордость? Да, но не ту гордость, которой хвастаются. Ту, которая тихая и внутренняя.

— Что я чувствую? — спросила Нейтири. — Что-то... встало. Внутри. Как будто что-то нашло своё место.

— Да, — сказала Мо'ат. — Это и есть молитва. Не слова, которые ты произнесла. То, что произошло в тебе, пока ты их произносила. Эйва слышит не слова. Она слышит это.

Она начала убирать чашу, флакон, травы — аккуратно, не спеша.

— Со временем ты научишься делать это без слов, — продолжала она. — Просто ощущением. Просто — быть с Эйвой. Но для этого нужно сначала выучить слова. Как сначала нужно выучить, как держать лук, чтобы потом стрелять не думая.

— Тсахик умеют так? Без слов?

— Тсахик — это те, кому это даётся легче всего. Но это не особая магия, Нейтири. Это привычка. Как твоя привычка слышать птиц. Ты слышишь их не потому что у тебя особые уши — уши у тебя такие же, как у всех. Ты слышишь их потому что ты слушала их каждый день, с рождения, и твой слух научился различать то, что другие пропускают. С молитвой — так же.

— Птиц я слышу без специальных слов, — заметила Нейтири.

— Потому что ты практиковалась. Молитва — это тоже практика. Каждый день. Не потому что Эйва забывает тебя за ночь и ей нужно напоминать, что ты существуешь. Она не забывает. А потому что ты можешь забыть её — в суете, в страхе, в боли. Молитва — это способ помнить.

— Я не забуду.

— Сейчас — нет. — Мо'ат посмотрела на неё серьёзно. — Сейчас ты сидишь в безопасном месте, рядом с матерью, и всё хорошо. Но когда тебе будет страшно — по-настоящему страшно, до дрожи в руках, — или больно, или одиноко, — забыть легко. Именно поэтому — каждый день. Пока слова не станут рефлексом. Как чистка оружия перед охотой.

— Молитва — это оружие? — спросила Нейтири, вспоминая слова отца на совете.

— Да. — Мо'ат кивнула. — Против страха. Против отчаяния. Против того момента, когда кажется, что ты одна и никому нет до тебя дела. В этот момент молитва — это лук, который ты натягиваешь. Не чтобы убить. Чтобы удержаться.

Нейтири сидела и думала. Потом подняла голову.

— Мама. На совете ты говорила, что Эйва показала тебе корни. Живые и металлические, рядом.

Мо'ат не ответила сразу. Она закончила убирать травы и села на свой рабочий корень.

— Да.

— Там, где металлическое касалось живого, — живое меняло цвет.

— Да.

— Значит, они придут. Не как вопрос — как факт.

Мо'ат долго молчала. Потом выдохнула — медленно, с тем особым звуком, с которым выдыхают люди, долго носившие внутри то, о чём не говорили вслух.

— Да, — сказала она тихо. — Вероятно, придут.

— Когда?

— Не знаю. Эйва не показала.

— Но не завтра.

— Нет. Не завтра. — Мо'ат посмотрела на дочь. — У нас есть время. Сколько — я не знаю. Но — есть.

— Это хорошо?

— Это лучше, чем если бы времени не было совсем. — Мо'ат взяла пучок серебристых трав, который остался лежать на полу, и начала машинально перебирать стебли. — Время — это то, что у нас есть. И мы используем его.

Нейтири кивнула. Она встала, разминая затёкшие ноги.

— Тогда я буду учиться быстрее, — сказала она.

— Чему именно?

— Всему. Языку Грейс — чтобы говорить с ними и понимать, что они говорят. Следам — чтобы знать, где они ходят. Травам — чтобы лечить тех, кто будет ранен, если... если дойдёт до этого. Луку — папа учит, я тренируюсь каждый день. Я хочу быть готовой.

— Тебе семь лет, — сказала Мо'ат. В её голосе не было упрёка. Только что-то похожее на печаль — но светлую, не тёмную.

— Ты начала учить меня, когда мне было пять. — Нейтири посмотрела на мать. — В тот день, у Дерева Душ, ты сказала, что Эйва показала мне это не просто так. Что я должна быть готова. Я тогда не до конца понимала. Сейчас — понимаю.

Мо'ат смотрела на неё — долго, молча. Потом встала, подошла и положила руку ей на плечо.

— Иди, — сказала она. — У тебя завтра урок. И — Нейтири?

— Что?

— Спроси её. Грейс. Про датчики. Про то, что она знает. Прямо. Ты умеешь.

— Ты разрешаешь?

— Я прошу. — Мо'ат чуть сжала её плечо. — Я хочу знать, что она ответит.

Нейтири кивнула и пошла к выходу. У самого порога она обернулась. Мо'ат стояла посреди камеры, среди своих трав и горшочков, и смотрела на огонь. Её губы шевелились — беззвучно. Молитва. Та самая. Или, может быть, другая — для себя, не для ученика.

Нейтири вышла.

--

Часть четвёртая: Вертолёты

-

Они прилетели на следующий день.

Не к Дом-Древу — до этого было ещё далеко. Не над ним — они прошли восточнее, над лесом, который Оматикайя называли Восточным Пределом, потому что за ним начинались территории, не принадлежавшие ни одному клану, дикие и пустые. Но они были близко — достаточно близко, чтобы слышать. И достаточно близко, чтобы видеть.

Нейтири была на уроке. Грейс, как всегда, стояла у своего каменного стола, разложив образцы и схемы на своих светящихся прямоугольниках. Она рассказывала о корневых системах — о том, как деревья на Пандоре соединяются под землёй, образуя сеть, по которой передаются сигналы, питательные вещества, информация. Это было интересно — Нейтири слушала внимательно, потому что это было то, о чём она уже знала не из уроков, а из собственного опыта. Она знала, как отличить плотную сеть от редкой, как почувствовать место, где корни сплетаются особенно густо. Но Грейс рассказывала об этом с другой стороны — со стороны измерений, данных, графиков. И это было тоже интересно, потому что два взгляда на одно и то же всегда давали картину полнее, чем один.

А потом она услышала. Тот самый звук. Низкий, рокочущий, ровный — без живых вариаций, без пауз, без изменения тона. Механический. Она слышала его раньше — во сне, в видении у Древа Душ, и наяву, когда маленькая разведывательная машина пролетала вдалеке. Но сейчас он был ближе. Гораздо ближе.

Она подняла голову, забыв о схеме на прямоугольнике.

Конто замер с открытым ртом — он тоже услышал. Лируэ и Тая переглянулись, и в их глазах мелькнул страх — не сильный, но заметный.

— Что это? — прошептала Лируэ.

— Тихо, — сказала Нейтири, вставая. Не резко, не грубо, а так, как встают охотники, услышавшие зверя: «Всем замереть, не шуметь, слушать».

Грейс замолчала на полуслове. Её лицо изменилось — Нейтири видела это краем глаза, уже шагая к краю площадки, к тому месту, где навес заканчивался и открывался вид на лес.

Она вышла из-под навеса и посмотрела на восток.

Их было три.

Они шли низко — почти касаясь верхушек деревьев. Это были не те маленькие, юркие машины, которые она видела раньше. Эти были крупными, массивными, с широкими лопастями, которые рубили воздух с методичностью, не свойственной ни одному живому существу. Каждая лопасть вращалась с одной и той же скоростью, создавая ровный, вибрирующий гул, от которого, казалось, дрожал сам воздух. Машины шли клином — одна впереди, две чуть сзади и по бокам, и расстояние между ними было одинаковым, как на параде.

Нейтири стояла и смотрела. За спиной она услышала шаги — Грейс подошла и встала рядом. Тепло её тела, запах её трубки, чуть химический, но уже привычный. Нейтири не обернулась.

— RDA survey team, — сказала Грейс тихо. Не ей — себе самой, как всегда, когда она сталкивалась с чем-то, что требовало осмысления. — Чёрт. Они ближе, чем я думала.

— Разведчики, — перевела Нейтири. Она уже знала это слово. — Они ищут камень.

— Да. — Грейс смотрела на машины, и её полосы на коже пульсировали быстрее — тот самый ритм, который Нейтири научилась читать как «плохой день». Только сейчас это был не просто плохой день. Это было хуже. — They're mapping the subsoil. Картографируют подпочвенный слой. Ищут, где залежи выходят ближе всего к поверхности.

— Под нашим лесом.

Грейс не ответила. Это молчание было ответом — громким, как крик.

Нейтири повернулась к ней. Машины всё ещё гудели где-то за кронами, но она уже не смотрела на них.

— Ты знала, что они придут сюда? — спросила она. — Сюда — к нашей территории? Так близко?

Грейс выдержала её взгляд. Это было трудно — Нейтири видела, как напряглись мышцы её лица. Но она выдержала.

— Я знала, что они расширяют поиск, — сказала она наконец. — Знала, что они двигаются на север. Но я не знала, насколько далеко и как быстро. Они не докладывают мне о своих передвижениях. Я учёный, а не...

— Не командир. Я помню. — Нейтири кивнула. — Но ты могла догадаться.

— Да, — сказала Грейс тихо. — Могла.

Наступил тот самый момент — Нейтири чувствовала его так же ясно, как чувствуют момент, когда тропа раздваивается в лесу. Можно промолчать. Можно отложить разговор. Можно сделать вид, что ничего не происходит. Или — спросить прямо. Сейчас.

— Грейс. — Голос Нейтири был ровным, но в нём звенела сталь. — Датчики в земле. Южнее нашей границы. Прошлая неделя. Ты знаешь о них?

Грейс перевела взгляд с машин на неё. Её глаза — большие, янтарные, такие похожие на глаза На'ви и такие другие в выражении — смотрели прямо. Не мигали. Не уходили в сторону.

— Нет, — сказала она. — Я не знала об этих конкретно.

— Но знала, что такое делают.

— ...Да. — Это слово далось ей с трудом, но она его произнесла.

— Их поставили люди, с которыми ты работаешь.

— С той же компанией. — Грейс кивнула. — Не те люди, с которыми я работаю напрямую. Другой отдел. Но — да, та же компания.

— Есть разница?

Грейс опустила взгляд — на секунду, только на секунду, а потом снова подняла. И когда она заговорила, её голос звучал устало, но твёрдо:

— С формальной точки зрения — да. Я не знаю каждого их шага. Я не участвую в их планах. С моральной точки зрения... — она покачала головой, — разницы меньше. Если ты работаешь на тех, кто делает плохие вещи, и знаешь, что они делают плохие вещи, но продолжаешь работать... это не снимает с тебя ответственности.

Нейтири не знала слова «моральной», но поняла по контексту. И оценила честность.

— Ты учёный, — сказала она. — Ты изучаешь растения. Ты не решаешь, куда лететь машинам.

— Да.

— Но ты говоришь с теми, кто решает. С ними.

— Иногда. Не всегда они слушают.

— Что ты им говоришь? — Нейтири шагнула ближе, и теперь они стояли почти вплотную — женщина-аватар и девочка-На'ви. — Что ты им говоришь о нас? О На'ви?

Грейс выдохнула. Медленно, длинно, как выдыхают перед трудным разговором.

— Я говорю им, — сказала она, — что На'ви — не примитивный народ. Что у них есть культура, язык, связь с этой планетой, которую мы, люди, только начинаем понимать — и то не все. Что экосистема здесь сложнее, чем всё, что мы когда-либо встречали. Что Эйва — не религия, не суеверие, а биологический факт: гигантская нейронная сеть, охватывающая всю планету, которую мы только начали картографировать и которая, возможно, является разумной в том смысле, который мы даже не можем пока определить.

Она перевела дыхание.

— И я говорю им, что они должны остановиться. Что нельзя просто так прийти и начать копать. Что последствия будут катастрофическими — не только для На'ви, для всей планеты.

— Они слушают?

— ...Нет.

— Почему?

— Потому что, — сказала Грейс, и в её голосе была горечь, которая копилась годами, — камень в земле стоит больше, чем всё, что я могу сказать. В их мире ценность измеряется в деньгах. А знание, культура, жизнь — это не имеет цены в их мире. Точнее, имеет — нулевую.

Нейтири молчала. Она смотрела на Грейс и думала о том, как странно устроен мир людей со звёзд. Ценность — в камнях. Знание, жизнь — не имеют цены. Это было настолько противоположно всему, чему её учили, что она даже не могла найти аналогию.

— Нгуро говорит, — сказала она наконец, — что тот, у кого больше оружия, не всегда прав. Но чаще — побеждает.

— Твой Нгуро, — сказала Грейс, и в её голосе было что-то среднее между усталым смехом и печалью, — к сожалению, прав.

— «К сожалению», — повторила Нейтири. — Да. К сожалению.

Она снова посмотрела на восток. Машины уходили — их гул становился тише, отдалялся. Птицы, которые замолкли при их приближении, ещё не начали петь — им нужно было время, чтобы поверить, что опасность миновала.

— Грейс, — сказала Нейтири. — Если они придут сюда — к нашему Дом-Древу — ты нам скажешь?

— Я попробую. — Это были те же слова, что и в прошлый раз. Но сейчас они прозвучали иначе — тяжелее.

— Ты снова говоришь «попробую». Это не «да».

— Нет. — Грейс посмотрела на неё. — Не «да». Но это самое честное, что я могу сказать. Я не знаю, смогу ли. Я не знаю, успею ли. Я не знаю, не посадят ли меня под замок, если я попытаюсь. Но я попробую. Это я обещаю.

Нейтири кивнула. Честность — даже неудобная, даже уклончивая — была тем, что она ценила превыше всего.

— Хорошо, — сказала она. — «Попробую» — я принимаю. Но помни: от «попробую» до «сделаю» — один шаг. Мы будем ждать этого шага.

Она повернулась к остальным детям, которые всё ещё стояли под навесом и молча смотрели то на неё, то на Грейс, то на удаляющиеся машины.

— Урок, — сказала она. — Продолжаем.

— Ты хочешь продолжать? — удивилась Грейс. — После... этого?

— Машины ушли. Урок остался. — Нейтири пожала плечами, хотя внутри у неё всё ещё звенело напряжение. — Нгуро говорит: не давай внешнему останавливать внутреннее. Знание — внутреннее. Если мы перестанем учиться каждый раз, когда что-то случается, мы никогда ничему не научимся.

Грейс смотрела на неё долгую секунду. Потом взяла свой прямоугольник.

— Ладно, — сказала она. — Продолжим.

Они вернулись под навес. Конто немедленно придвинулся к Нейтири и зашептал ей на ухо — достаточно тихо, чтобы Грейс не услышала, но достаточно громко, чтобы Нейтири поняла: он взволнован.

— Ты спросила её про датчики.

— Да.

— Она знала?

— Про эти конкретные — нет. Но знала, что такое делают.

— И?

— И сказала правду. — Нейтири нашла своё место на камне и села. — Это важнее, чем то, что именно она знала.

— Почему?

— Потому что тот, кто скрывает знание — скрывает намеренно. Тот, кто говорит правду — даже неудобную — не скрывает. Это огромная разница.

— Ты всегда находишь разницу, — пробормотал Конто.

— Потому что везде, где есть две вещи, есть разница. А в мире гораздо больше двух вещей.

— Это утомительно.

— Конто, — сказала Нейтири, не отрываясь от схемы корней на прямоугольнике Грейс, — твои стрелы летят точно. Мои слова летят точно. Это справедливый обмен.

— Справедливый, — нехотя согласился Конто. — Но всё равно утомительный.

— Зато полезный.

— Это ты говоришь.

— Это факт.

— Это твоё мнение о факте.

— Конто.

— Что?

— Заткнись и слушай урок.

— Слушаю, — сказал он и замолчал — ровно на столько, сколько требовалось, чтобы не выглядеть слишком послушным. А потом, не выдержав, снова наклонился: — Тебе не интересно, что они там нашли? В земле?

— Интересно, — сказала Нейтири тихо. — Но это узнают папа, Нгуро, разведчики. А я пока узнаю вот это. — Она кивнула на схему корневых систем. — Потому что знать, как работает то, за что воюешь, — лучше, чем не знать. Намного лучше.

Конто больше не спрашивал. Грейс продолжала урок — её голос звучал ровно, но Нейтири слышала в нём что-то новое. Как будто разговор подействовал на Грейс так же, как на неё саму: что-то изменилось, что-то встало на свои места, даже если это «что-то» было тяжёлым.

-

Часть пятая: Разговор родителей

-

Ночью Нейтири не спала. Снова.

Это входило в привычку — лежать без сна в темноте, прислушиваясь к дыханию Дом-Древа, к мерцанию биолюминесцентных нитей на стенах, к далёким ночным звукам. Тело уставало за день — уроки с Грейс, тренировки с Нгуро, молитва с Мо'ат, беготня по корням с Конто, который сегодня, кажется, решил устроить соревнование, кто быстрее добежит до верхнего яруса, и проиграл с разгромным счётом. Тело просило сна. Но голова не отключалась. Мысли были слишком громкими.

Сильванин спала — она всегда спала. Это была одна из её суперспособностей: лечь, закрыть глаза, принять решение «я сплю» — и через минуту уже дышать ровно и глубоко. Нейтири так не умела. Чтобы её голова замолчала, требовалось время — иногда час, иногда два, иногда больше. И пока голова не замолкала, сон не приходил.

Сегодня голова была занята событиями дня. Машины. Грейс. Датчики. Совет. Молитва. Всё это крутилось в мыслях, как стая потревоженных птиц, и не желало успокаиваться.

А потом она услышала голоса. Тихие, но различимые — Дом-Древо ночью было особенно чутким к звукам, и тишина усиливала всё, что в ней происходило. Голоса доносились из соседней камеры — той, где спали Мо'ат и Эйтукан, когда у них было время спать. Сейчас они не спали.

Нейтири лежала неподвижно. Она не пыталась подслушивать специально — слова приходили сами, сквозь живые стены из корней, которые передавали звук лучше любого камня.

— ...три машины сегодня, — говорил Эйтукан. Его голос был тихим, но твёрдым — тем голосом, которым он говорил на совете, только сейчас без аудитории, просто с женой. — Разведчики подтвердили: они шли над восточным лесом и над частью нашей охотничьей территории. Не на границе — внутри. Теаку сам видел. Он был там с утренним патрулём.

— Я знаю, — ответила Мо'ат. — Нейтири видела их с урока. Грейс рассказала мне, когда я пришла узнать, как прошёл день.

— Грейс сама пришла?

— Да. Пришла ко мне после урока. Сказала, что хочет, чтобы я знала. Что ей... неудобно. — Мо'ат помолчала. — Это интересно.

— Что именно?

— Что она пришла сама. Без приглашения. Без того, чтобы её спросили. Она не обязана была отчитываться передо мной — я не её вождь. Но она пришла. Это о чём-то говорит.

Молчание — то, в котором Эйтукан обдумывал услышанное. Нейтири знала это молчание: отец не спешил с выводами, он давал информации осесть.

— Ты думаешь, она предупреждает нас намеренно?

— Я думаю, — сказала Мо'ат медленно, — что она человек, которому очень неудобно с тем, что делают её соплеменники. Которому стыдно — да, это правильное слово, стыдно, — и который не знает, как это исправить. Не знает, можно ли вообще это исправить. И поэтому она делает то немногое, что в её силах: приходит и говорит. «Я видела машины. Они были здесь. Я не знала, что они будут так близко».

— Это не союз, — заметил Эйтукан.

— Нет. Не союз. Но это и не враг. Враг не приходит предупреждать.

— Они пришли не учиться. — Голос Эйтукана изменился — стал глубже, тяжелее. В нём не было злости, и это было хуже злости. Злость горячая, она вспыхивает и проходит. То, что было в его голосе, — холодное и ясное, как родниковая вода. — Они пришли изучать ровно столько, сколько нужно, чтобы потом забрать.

— Не все.

— Большинство.

— Большинство не управляет машинами, — сказала Мо'ат. — Машинами управляют те, кому наплевать на большинство. И на меньшинство. И на всех, кто не они.

— Это хуже.

— Да. Намного хуже.

Молчание затянулось. Нейтири слышала, как потрескивает очаг в камере родителей.

— Они пришли не учиться и не воевать — пока, — сказала Мо'ат. — Они пришли измерять. Это хуже учёбы, потому что учёба — это когда ты хочешь знать. Измерение — это когда ты хочешь взять, и тебе нужно только узнать, где лежит то, что ты возьмёшь. Но это лучше войны. Пока лучше.

— У нас есть время? — спросил Эйтукан.

— Немного.

— Сколько?

— Не знаю. — Голос Мо'ат был ровным, но Нейтири, знавшая мать с рождения, слышала в нём напряжение. — Эйва не показала мне срок. Только то, что время пока есть.

— Этого мало — «не знаю сколько, но есть».

— Это всё, что у нас есть. — Мо'ат говорила тихо, но каждое слово падало весомо, как камень в воду. — Поэтому мы используем его. Каждый день. Каждый час.

Снова молчание. Потом Эйтукан заговорил — тише, чем раньше:

— Нейтири видела машины.

— Да.

— Она испугалась?

— Нет. — В голосе Мо'ат прозвучало что-то похожее на гордость. — Грейс сказала, что она стояла и смотрела. Не плакала, не убежала. А потом спросила её про датчики. Прямо. В лоб.

— Про датчики? Откуда она знает про датчики?

— Совет, — сказала Мо'ат. — Вероятно, она была на совете.

Молчание. Долгое. Нейтири представила, как отец переваривает эту информацию.

— Ты сердишься? — спросил он наконец.

— Нет. — Мо'ат вздохнула. — Я думала, что буду сердиться. Я должна была сердиться — она нарушила правило, она была там, где ей не положено быть. Но когда Грейс рассказала мне, как она спрашивала — спокойно, прямо, не отводя глаз, — я не нашла в себе силы на нее сердится.

— А что нашла?

— Беспокойство. Немного. — Мо'ат говорила медленно, как будто сама разбиралась в том, что чувствует. — И гордость. Тоже немного.

— Гордость — это понятно. Почему беспокойство?

— Потому что она правильно задаёт вопросы. Правильно выбирает момент. Правильно читает человека, с которым говорит. Это не просто ребёнок, который повторяет то, что услышал от взрослых. Это кто-то, кто начинает понимать, как устроены люди. Что ими движет. Как отличить правду от лжи.

Она помолчала.

— Это хорошее качество — для тсахик. Для лидера. Для того, кто будет вести за собой людей. Но для ребёнка, которому всего семь лет и которому, по-хорошему, хотелось бы просто бегать по корням, падать с них и ловить сейтури... я не знаю.

— Она и бегает, — сказал Эйтукан, и в его голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то тёплое. — И падает. Конто вчера рассказывал, что она чуть не свалилась с верхнего яруса, пытаясь обогнать его на спор.

— Я знаю. Тейка мне доложила. Синяк на левом бедре.

— Значит, ещё бегает.

— Да. — Мо'ат тихо рассмеялась. — Ещё бегает. И это хорошо.

Снова молчание. Очаг потрескивал.

— Мо'ат.

— Что?

— Ты учила её молитве сегодня.

— Да.

— Почему именно сегодня?

— Потому что сегодня, — сказала Мо'ат. — Иногда причина — это просто правильный день. Не потому что что-то случилось. Не потому что что-то грядёт. А потому что Эйва говорит: «Сегодня». И я слушаю.

— И она правильно повторила?

— С первого раза. Без единой ошибки. — Мо'ат говорила тихо, почти благоговейно. — Это не все дети делают. Сильванин — да, Сильванин повторила с первого раза, но Сильванин всегда была другой. А Нейтири — она слышит Эйву иначе. Громче. Внезапнее. Как гром после долгой засухи. Когда такой человек произносит молитву правильно с первого раза — это значит, что слова упали в уже готовую почву.

— Давно готовую.

— С рождения. Может быть, даже раньше.

Нейтири лежала в темноте, и сердце её билось где-то в горле. Она не должна была это слышать. Но она слышала. И она не знала, что с этим делать.

— Мо'ат, — сказал Эйтукан после долгой паузы, и его голос был непривычно тихим, почти уязвимым. — Что с ней будет? Если они придут с машинами. Если дойдёт до худшего. Что с ней будет?

Самая долгая тишина. Нейтири слышала, как потрескивает очаг, как вздыхает Дом-Древо, как где-то далеко плачет младенец.

— Она встанет, — сказала Мо'ат наконец. — Как всегда вставала. Как вставала, когда падала с корней. Как вставала после Первого Слушания. Как встаёт каждый раз.

— Это не ответ.

— Знаю. — Голос Мо'ат дрогнул — впервые за весь разговор. — Но это единственный ответ, который у меня есть. И единственный, который у меня хватает сил произносить вслух.

Больше они не говорили о машинах. Нейтири слышала, как они перешли на другие темы — о запасах еды на сухой сезон, о болезни старого охотника, о том, что Тейка просила прислать ей ученицу. Обычные, повседневные слова, когда самое главное уже сказано и остаётся только жить дальше.

Постепенно голоса затихли. Дом-Древо дышало. Биолюминесцентные нити на стенах мерцали в своём медленном, вечном ритме.

Нейтири закрыла глаза. И прошептала — беззвучно, одними губами, как видела это у матери:

«Эйва. Ты слышишь корни. Ты слышишь воду в земле. Ты слышишь меня — не потому что я прошу. А потому что я часть того, что ты слышишь всегда. Я не прошу лёгкой жизни. Я прошу силы пройти через тяжёлую. И когда у меня не будет силы — я прошу об одном: напомни мне, что ты слышишь меня».

Дом-Древо пульсировало. Может быть, это был ответ. Может быть — просто ритм жизни. Но Нейтири уснула.

-

Часть шестая: Сон с горящим лесом

-

Сон пришёл не сразу — сначала была просто темнота, глубокая и спокойная, как вода в лесном озере. А потом из темноты начал проявляться лес. Её лес. Тот самый, который она знала с рождения, каждое дерево, каждый корень, каждый поворот знакомой тропы. Он был прекрасен и тих. Слишком тих.

Не было птиц. Не было шороха листьев. Не было далёкого звона ручья. Тишина была такой глубокой, что казалась почти физической — как толстый слой ваты, обернувший весь мир.

А потом — звук. Тот самый. Низкий, ровный, без живых вариаций. Звук машин. Сначала далёкий, почти на границе слышимости. Потом — ближе. Он шёл не с одной стороны — он был повсюду, как будто сам воздух вибрировал от него.

Нейтири подняла голову. Небо над кронами было странным — не ночным и не дневным, каким-то промежуточным, оранжевым по краям, как во время страшного заката, и в середине — слишком тёмным.

Потом — запах.

Дым.

Она узнала его сразу, хотя он был другим — не таким, как дым от их костра. Костер пах деревом и теплом, домом, ужином. Этот дым пах иначе — тяжело, с резкой химической горечью, от которой першило в горле и слезились глаза.

Горело дерево. Нет — горело Дерево. С большой буквы. Одно из старых, огромных деревьев-великанов, которое стояло на восточной границе их территории, такое старое, что помнило, наверное, ещё те времена, когда людей со звёзд не было на Пандоре. Оно горело снизу, от корней — огонь поднимался по стволу медленно, но неотвратимо, и там, где он проходил, кора чернела и лопалась, и из трещин сочился горящий сок.

Нейтири сделала шаг к нему — и почувствовала. Через Эйву, через ту самую связь, которая открылась у Древа Душ и с тех пор никогда полностью не закрывалась. Дереву было больно. Не «больно» в каком-то переносном смысле — а по-настоящему. Живая, реальная, невыносимая боль живого существа, которое горело заживо. И эта боль передавалась по сети — другим деревьям, мху, травам, всему, что было связано с ним корнями.

Нейтири остановилась как вкопанная. Её рука сама потянулась к груди — к тому месту, где эта боль ощущалась острее всего. Это было похоже на то, что она чувствовала, когда ранила паяяма, — только в сто раз сильнее. В тысячу.

А потом она увидела остальное. За первым деревом — другие. Не все, но многие. Лес горел. Не весь — пока не весь. Но на юге, в той стороне, откуда всегда приходили железные птицы, дым поднимался сразу в нескольких местах. И боль — многоголосая, многокорневая — звучала как один сплошной, несмолкающий стон.

Но она не плакала. В этом сне не было слёз — только странное, ясное, холодное осознание. Она стояла и смотрела, как горит её лес, и чувствовала, как он страдает, — и это было страшнее любых слёз. Слёзы — это выход. А здесь выхода не было. Только стоять. И знать.

А потом — что-то изменилось. Она не сразу поняла что. Запах, звук, жар — всё оставалось тем же. Но что-то в самой глубине ощущения — там, где она слышала Эйву, — изменилось. Сквозь боль, сквозь гул машин, сквозь дым проступило что-то ещё.

Не надежда. Надежда — слишком лёгкое слово для того, что она почувствовала. Это было больше похоже на... продолжение. Как в биолюминесцентных нитях на стенах Дом-Древа: они гаснут и загораются, гаснут и загораются. Это не конец. Это ритм.

Лес горел. Но за огнём было что-то ещё — не сейчас, не в этом сне, а потом. После. Как трава, которая вырастает на пепелище. Как новые побеги, которые пробиваются из мёртвой, обугленной коры.

Нейтири подошла к горящему дереву — близко, так близко, что жар опалил лицо. Протянула руку. Огонь не обжёг — это был сон, и во сне можно было прикоснуться к пламени, если не бояться по-настоящему. Её ладонь легла на горячую, дымящуюся кору.

«Я здесь», — сказала она. Не голосом — внутри. «Я слышу тебя».

Дерево не ответило. Но что-то изменилось в ритме его боли — едва заметно, как меняется дыхание человека, когда рядом появляется тот, кто его слышит. Не стало легче. Но стало... иначе. Менее одиноко.

Нейтири убрала руку. Посмотрела на лес. Потом — на небо. Над дымом и огнём небо было странно чистым, и высоко-высоко, на самой границе видимости, виднелись звёзды. Она знала: там, за этими звёздами, — откуда пришли люди. Железные птицы. Машины, которые жуют землю. Люди, которые измеряют, чтобы потом брать.

И Грейс.

Грейс, которая пришла не брать, а понимать. Которая стояла сегодня рядом с ней и говорила правду, даже когда правда была неудобной.

Нейтири смотрела на звёзды и думала: не все они одинаковы. Это говорил Нгуро. Это говорила Мо'ат. Это говорил Эйтукан. И это было правдой — даже сейчас, даже во сне, где горел её лес.

Потом сон начал рассыпаться. Огонь стал тише. Дым — реже. Запах горелого дерева сменился запахом мха и трав. Жар ушёл, и осталось только тепло — мягкое, родное тепло Дом-Древа.

Нейтири открыла глаза. Камера была полутемна — биолюминесцентные нити на стенах мерцали в своём медленном ритме. Сильванин дышала рядом. За стенами — ночные птицы, ночной ветер, звуки леса, который жил своей обычной ночной жизнью.

Всё было здесь. Всё было ещё здесь.

Она закрыла глаза и прошептала — беззвучно:

— Я не прошу лёгкой жизни. Я прошу силы пройти через тяжёлую.

Дом-Древо пульсировало.

-

Эпилог: Утро после

-

Утро пришло без пауков — что Нейтири, проснувшись, отметила как маленькую, но важную победу. Она лежала, глядя в потолок из переплетённых корней, и слушала, как просыпается Дом-Древо. Где-то далеко завтракали — пахло дымом и жареным мясом. Охотники собирались на утренний обход — их голоса, бодрые и громкие, эхом разносились по коридорам. Птицы-глашатаи орали своё бесконечное утреннее приветствие.

Вчерашний день — совет, молитва, машины, сон — осел где-то внутри, не исчез, но перестал быть острым. Как камень, который положил в карман и забыл о нём, но он там, и его вес чувствуется при каждом шаге.

Сильванин уже не спала. Она сидела на своей подстилке и разглядывала что-то на ладонях — свои бусины, наверное. Утренний свет падал на её лицо, и в этом свете она казалась старше своих лет — не старой, а именно старше: спокойной, мудрой, как человек, который давно уже всё про себя понял.

— Ты не спала, — сказала она, не поднимая взгляда.

— Спала. Под конец.

— Видела что-то?

Нейтири помолчала.

— Горящий лес. — Она всё ещё смотрела в потолок. — Снова.

Сильванин подняла голову.

— Снова?

— Первый раз — у Древа Душ, когда был ритуал. Второй — сегодня. Только сегодня было... иначе. Яснее. Ближе.

— Эйва повторяет, — сказала Сильванин задумчиво. — Она редко повторяет просто так.

— Я думаю, она хочет, чтобы я точно запомнила.

— Или хочет, чтобы ты не переставала об этом думать.

— Это не одно и то же?

— Нет. — Сильванин покачала головой. — Запомнить — значит сохранить. Думать — значит искать ответ. Эйва не всегда хочет, чтобы мы нашли ответ. Иногда ей нужно, чтобы мы просто не перестали искать.

Нейтири обдумала это.

— Это мудро, — сказала она.

— Это раздражающе, — отозвалась Сильванин. — Но да. Мудро.

За стенами камеры жизнь набирала обороты — обычная, шумная, тёплая жизнь клана. Пандора снова делала вид, что всё хорошо. Или, может быть, это был её способ говорить: что бы ни случилось, жизнь продолжается.

Нейтири встала.

— Нгуро ждёт, — сказала она.

— Нгуро всегда ждёт.

— Именно. Если опоздаю, он скажет что-нибудь про пауков и про внезапность. Образно.

— Он всё говорит образно.

— Я это и имею в виду. — Нейтири поправила косы — привычным, машинальным жестом. Потом остановилась. — Сильванин?

— Что?

— Если они придут. Машины. Мы будем вместе?

Сильванин отложила бусины. Посмотрела на сестру — долго, внимательно, без обычной своей отстранённости.

— Мы всегда были вместе, — сказала она.

— Это не ответ на вопрос.

— Нет. — Сильванин чуть улыбнулась — не тем уголком рта, а по-настоящему, хоть и сдержанно. — Это ответ на другой вопрос. Тот, который ты не задала.

Нейтири смотрела на неё. Потом кивнула. Иногда слов не нужно. Иногда достаточно одного взгляда.

— Иду к Нгуро, — сказала она.

— Иди. — Сильванин снова взялась за бусины. — И Нейтири?

— Что?

— Помой косы. У тебя птичий помёт с правой стороны.

— Это другая птица.

— Это та же птица, но с другой стороны. Целенаправленно.

Нейтири вышла из камеры под тихий, редкий смех сестры — лучший звук из всех возможных.

--

Запись Нгуро, охотника клана Оматикайя, сделанная устно и переданная через Эйву в ту же ночь:

«Сегодня я показал ей, как птицы слышат машины. Мы стояли на поляне с геликорианами — ты знаешь это место, Эйва, ты там говоришь особенно ясно, — и слушали, как замолкают южные птицы.

Она поняла сразу. Спросила: «Как ты отличаешь зверя от машины?» Я объяснил про ритм. Она кивнула — не потому что согласилась, а потому что записала куда-то в свою память, где хранятся важные вещи.

Потом спросила, ближе ли они, чем месяц назад.

Я сказал правду. Да.

Она не заплакала. Не разозлилась. Она просто кивнула — вот так, коротко, по-взрослому, — и пошла дальше. Как будто я сказал: «Завтра будет дождь», а она ответила: «Хорошо, я возьму накидку».

В этом кивке было всё. Я видел воинов, которые принимали такое решение в тридцать лет. В сорок. Некоторые — никогда. Принять тот факт, что беда приближается, и не сломаться, и не спрятаться, а просто идти дальше и делать то, что должно, — это решение взрослого человека. Или очень сильного ребёнка.

Ей семь лет.

Я не знаю, что будет дальше. Эйва знает. Но я знаю одно: когда придёт время — она встанет. Как всегда вставала. И этого, возможно, будет достаточно».