Гора ветров (гет)

По полю, покрытому густой высокой травой с виднеющимися в ней редкими васильками, медленно брел одинокий мужчина небольшого роста. Весь его вид говорил об усталости и пережитых трудностях, — сведенные плечи, угрюмое выражение на худом лице с резко обозначенными скулами, слегка прихрамывающая походка. Его длинный зеленый плащ, волочащийся за ним по земле, был изрядно потрепан и в нескольких местах порван. Перевалив через небольшой пригорок, он остановился. Сил оставалось мало. Он пришел сюда издалека и толком ничего не помнил. Очнувшись однажды на мягкой зеленой лужайке в прекрасном лесу, скорее напоминающем сад, полном чудесных растений и светящихся золотых цветов, он понял, что надо идти. Ему бы задержаться в том лесу на подольше, чтобы как следует отдохнуть, набраться сил — но он предпочел отдыху утомительный поход через поля и горы, по выжженным пыльным дорогам, вдоль звенящих ручьев и блестящих на солнце рек. Он плохо помнил, кто он; не помнил даже своего имени — ему было известно только то, что где-то его ждут. Кто-то, возможно, даже не один, хочет, чтобы он вернулся, и поэтому надо идти. Судьба была благосклонна к нему — несмотря на то, что стояла поздняя весна, в траве вдоль дорог и под сенью лесных чащоб было полно дикой клубники; пару раз он находил еду, специально оставляемую для путников в небольших домиках на высоких шестах вдоль главных трактов. А однажды молодой земледелец, везший товары в город, остановил свою повозку рядом с ним, и, наклонившись к нему, весело спросил:

— Эй, братишка, куда путь держишь?

Мужчина поднял на него усталые голубые глаза. Он не помнил имени места, в которое идет, и поэтому просто махнул рукой, — дальше по дороге.

— Все понятно, — кивнул возница, — значит, в Тирион. Садись, подвезу.

И, помогая своему попутчику забраться в повозку, кинул сочувственный взгляд на его усталое лицо, украшенное несколькими шрамами, и вздохнул:

— Эк тебя потрепало. Ты откуда такой будешь?

— Неважно, — покачал головой мужчина. — Довези меня до города. Потом я отблагодарю тебя.

— Хорошо, — земледелец был парень толковый, задавать лишних вопросов не стал, и повозка тронулась с места, поднимая пыль.

Он попросил остановить недалеко от города, в поле. Чутье подсказывало, что сейчас ему надо туда. Возница возражать не стал, и остановил повозку в нескольких сотнях футов от Тириона. Он тяжело спрыгнул на землю, и, поблагодарив подвезшего его парня, направился прямо в густые заросли. Земледелец несколько секунд смотрел ему вслед, но ничего не сказал, — только вздохнул и покачал головой.

Сейчас он понял, что силы его на исходе. Он проделал долгий путь; его левая нога, стертая до крови в не слишком удобном кожаном башмаке, сильно саднила; на душе было безразличие и апатия. Сейчас ему хотелось одного — спать. Он уселся в траву, сбросил обувь, и, примяв рукой высокие стебли, положил на них голову. Это был его первый сон с тех пор, как он очнулся.

Его нашла женщина, собиравшая травы на поле. Раздвинув руками пышные заросли, она на мгновение обомлела; собранное ею посыпалось на землю, а затем она опустилась на колени рядом с лежащим в траве и, проведя ладонью по его лицу, опустила голову и молча заплакала.

Она была немолода. Кожа на ее лице была гладкой и нежной, но под большими, блестящими глазами залегли глубокие тени, а сами глаза смотрели горько и устало; в длинных вьющихся волосах светло-русого оттенка наметились серые нити. Уголки рта были опущены вниз. Сейчас она сидела в траве рядом с ним, обессиленная и сломленная, и позволяла слезам свободно катиться по ее лицу, даже не стирая их. Подошедший к ней сзади человек в богатом одеянии, с серебряным ожерельем на шее, вскрикнул и выронил плоскую корзину с только что собранной в нее клубникой. Затем опустился на колени рядом с лежащим и схватил его за руку, не в силах поверить своим глазам, и осторожно, словно боясь повредить, приподнял его за плечи и, взяв на руки, легко поднял. Спящий не пошевелился; его голова безвольно легла на плечо мужчины.

Сидящая в траве женщина тоже поднялась на ноги и последовала за ним. Человек держал свою ношу бережно, его руки чуть тряслись от волнения. По его худому, узкому лицу с длинным носом катились крупные слезы.

Это был Арафинвэ, единственный из оставшихся в Валиноре Трех Князей, ныне вот уже несколько сотен лет бывший королем нолдор. Найденный в траве элда приходился ему старшим сыном.

В Тирионе было тихо, народу на улицах почти что и не водилось. После того, как Феанор увлек за собой своих подданных и подданных своего брата, некогда шумный и веселый город сильно опустел. Никто больше не танцевал на улицах; некому было запускать в небо огненные фонарики, брошенные кузни и мастерские стояли без дела. Детей рождалось мало; да и они не могли восполнить нехватку людей и рабочих рук. Лучшие мастера, лучшие зодчие, лучшие музыканты ушли в Исход, и теперь город постепенно ветшал, увитый паутиной воспоминаний, покрытый серым налетом скорби.

Арафинвэ жил в доме рядом с Центральной площадью. Быстро проскользнув мимо пары-тройки людей, находящихся на ней, он и его спутница очутились на пороге жилища, слабо напоминающего королевское. Это был невысокий особняк из белого песчаного камня, сплошь увитый плющом, с небольшими окнами в темных рамах. Дверь им открыла миловидная женщина небольшого роста, с вьющимися темно-пепельными волосами и круглым лицом с ямочкой на подбородке. При виде короля с драгоценной ношей на руках ее и без того большие, цвета морской воды глаза расширились, брови приподнялись, а рот беспомощно открылся. Она явно не ожидала такой встречи.

— Вот так, — сказал Арафинвэ, прижимая к себе сына, словно боясь снова его потерять. — Только не плачь. Пожалуйста. Постарайся пока не плакать. Наверху должны быть свободные комнаты. Отнесем его туда.

Женщина, глотая слезы, кивнула. Спутница короля подошла к ней и обняла ее.

Это были Эарвен, жена Аравинвэ, королева и лучшая филида тэлери, и Амариэ, некогда носившая прозвище Золотой Цветок, а теперь похожая на большую нахохленную сову.

Арфвинвэ бережно опустил сына на еще не расстеленную постель. Распахнув Финдарато плащ, он ахнул; затем из его глаз заново полились слезы, и король закрыл лицо руками. Некогда красивое и сильное, сейчас тело нолдо представляло собой плачевное зрелище, — бледное, исхудалое, с большим количеством шрамов от зубов и когтей. Шрамы были повсюду — на груди, на животе, на тонкой шее с жалобно торчащим кадыком, на щеке, на переносице... Было видно, что беднягу сильно потрепало; потрепало сильнее, чем можно было предположить.

Вошедшая в комнату Эарвен опустилась на колени рядом с постелью сына, и, взяв его руку в свою, прижалась к ней лбом и закусила губу. Амариэ застыла в дверях, прислонившись щекой к притолоке и зажмурившись. Затем Эарвен очнулась от горького забытья, и, повернувшись к ней, сообщила:

— Надо бы принести мазь. Горячую воду. Много горячей воды. И отвар какой-нибудь. Попроси девушек на кухне, чтобы вскипятили воду. Сможешь?

Ваниэ кивнула и бесшумно скрылась. Арафинвэ и его супруга еще долго сидели рядом со спящим сыном, ничего не говоря. Он был единственным, кто вернулся к ним после стольких лет.

Этим вечером Финдарато не проснулся. Не проснулся он и на следующий вечер, и еще через три дня. Он лежал в постели неподвижно, как восковая кукла, и только слабое дыхание говорило о том, что он еще жив. Арафинвэ все время сидел с ним рядом, не выходя из комнаты ни с тем, чтобы поесть, ни с тем, чтобы помыться. Эарвен и Амариэ приносили ему еду и с тревогой смотрели то на него, то на спящего.

Наконец, через долгих две недели, показавшихся всем вечностью, Финдарато дернулся, глубоко вздохнул и открыл глаза.

* * *

Он поднялся в верхнюю комнату маяка с трудом, подволакивая ногу и время от времени судорожно цепляясь за перила. Услышав шорох сзади, Амариэ обернулась. Инголдо стоял, опершись плечом о косяк, и усталые голубые глаза печально и горько глядели с его сильно похудевшего лица.

У нее опустились руки. Она не знала, что ему сказать — сказать-то, по сути, было и нечего, а прыжок на шею выглядел бы до невозможности глупо. Несколько мгновений они стояли, просто глядя друг на друга, а затем нолдо неловко подковылял к ней и, обняв ее, закрыл глаза.

Она подхватила его ставшее пугающе легким тело и прижалась губами к его виску. Так они простояли некоторое время — ни у Финдарато, ни у его возлюбленной попросту не было сил ни на слезы, ни на долгие объяснения. Наконец, ваниэ отпустила Финдарато, и, проведя ладонью по его всклокоченным, не чесаным с утра волосам, тихо, виновато произнесла:

— Прости, что не пошла с тобой.

— Тебе не за что просить прощения, — нолдо посмотрел на нее, но не улыбнулся и не вздохнул, — его бледное лицо с резко обозначенными скулами оставалось почти бесстрастным — только в глазах на мгновение сверкнула чуть теплая золотая искра — сверкнула и тотчас погасла. — Ты правильно сделала, что не пошла. Твое присутствие было нужнее здесь.

И, окинув взглядом стоящие повсюду свечи, Финдарато впервые за все время улыбнулся.

Они почти не разговаривали ни в этот день, ни в последующие разы, когда он заходил к ней. Каждый слишком привык к своему одиночеству; каждый из них помнил другого другим. Сейчас они были почти чужими друг другу, и, наверное, и Финдарато, и его возлюбленной не раз приходил в голову вопрос: "Что я вообще здесь делаю? Не легче ли бросить все и уйти?"

Но никто не уходил. Память о светлых днях, пережитых вместе, была сильнее холода, воцарившегося между ними сейчас — и лед на сердцах Финдарато и Амариэ начал помаленьку, очень медленно и нерешительно, плавиться. Однажды, уже зимой, когда землю одели туман и промозглые дожди, они впервые попробовали поцеловаться, как раньше. Это оказалось сложно; они оба настолько отвыкли быть близкими друг другу, что их губы никак не желали соприкасаться; когда же они наконец соприкоснулись, сердце Финдарато едва не разорвалось, — настолько силен был его стук. После этого они еще долго лежали на полу башни, и нолдо, понимая, как же ему еще далеко до привычного ощущения себя, беззвучно плакал. Амариэ, преодолев страх (ей все время казалось, что ее поцелуи и ласки будут неуместны и встретят только непонимание) нерешительно дотронулась до его груди. Финдарато в ответ крепко стиснул ее ладонь. Зима пошла на убыль.

Она окончательно сошла на нет в апреле, когда Финдарато принес в башню охапку робких золотисто-белых нарциссов. Амариэ вздрогнула, когда цветы мягко опустились ей на колени, и обернулась. Нолдо стоял перед ней, чуть разведя руки, и выглядел трогательно-беззащитным. Девушка нерешительно взяла его ладонь и провела по ней пальцами:

— Хочешь, я сплету тебе венок?

— Да, — Финдарато кивнул, опускаясь рядом с ней на пол. — Хотя, вообще -то, это я собирался сплести его тебе, но думаю, на двоих здесь вполне должно хватить. В противном случае, мне придется раздеть еще одну полянку.

Ваниэ тихо рассмеялась. Финдарато сделал попытку засмеяться вместе с ней, но закашлялся и грустно заметил:

— Очень жаль, но, кажется, смеяться по-настоящему я разучился.

Амариэ с грустью и нежностью посмотрела на него.

— Мне все равно, — сказала она, заправляя волосы ему за ухо, — умеешь ты смеяться или нет. Я всегда найду, что в тебе любить, даже если все, к чему я привыкла, уйдет из тебя насовсем.

— Да? — вскинул бровь Финдарато. — Даже так? А если, скажем, я покрашу волосы в зеленый, ты тоже будешь меня любить?

— Ты все такой же, — Амариэ улыбнулась и покачала головой. — Знаешь, сначала я боялась, что ты уже не станешь прежним, но теперь я вижу, что мои опасения напрасны.

— Ты была права, когда так думала, — вздохнул нолдо, опуская голову. — Я уже не смогу радоваться так же беспечно, как прежде. Сейчас я пытаюсь вспомнить, каким был до того, как все произошло, но... увы или не увы, у меня не получается стать тем же светлым и чистым существом, которое тебе приходилось знать.

— Но ведь и я другая, — помолчав, заметила Амариэ. — Я тоже другая, разве ты не видишь? Неужели ты думаешь, что я недостойна тебя только потому, что моя боль была слабее твоей?

Финдарато посмотрел на нее, открыв рот от изумления. Ваниэ была готова вот-вот заплакать. И тут, сам не понимая, почему, Инголдо начал смеяться. Смеяться по-настоящему, до колик, захлебываясь смехом и держась за живот. Настал черед Амариэ недоумевать.

— Что с тобой? — спросила она, дотрагиваясь до его плеча. — Ты можешь сказать, что происходит?

— Да ничего, — Финдарато вытер выступившие слезы рукавом и едва подавил начавшийся было очередной приступ хохота. — Неужели ты и вправду считаешь меня таким идиотом, или это ты за годы одиночества свихнулась? Я не обижаюсь, просто не понимаю, как ты могла до такого додуматься.

— А что в этом такого? — Амариэ непонимающе на него посмотрела. — Тебе ведь и впрямь было больно. Я это видела, и мне было стыдно, что я не могу понять тебя, потому что сама подобного не испытывала. Думаешь, почему я молчала все эти месяцы? Да потому, что боялась тебя беспокоить; потому, что не хотела, чтобы ты вспоминал про это, потому, что боялась услышать в ответ: да что ты, женщина, знаешь о боли?!

— Глупая, — теперь нолдо, кажется, и впрямь обиделся. — Я тебе кто, чтобы болью с тобой меряться? Как это вообще пришло тебе в голову?

— Я не знаю, — ваниэ опустила лицо, чтобы возлюбленный не видел ее слез. — Все то время, пока тебя не было, я думала. Сидела здесь и думала. Вот и додумалась. Прости.

Финдарато подполз к ней и обнял ее.

— Ну посмотри на меня, — сказал он, глядя на нее снизу вверх. — Посмотри.

Девушка убрала с лица волосы и посмотрела на него резко зазеленевшими от слез глазами. Сейчас они были зеленей, чем трава, и нолдо поймал себя на мысли, что хочет поцеловать их. Осторожно отодвинув со лба подруги непослушную прядь, Финдарато дотронулся пальцами до ее щеки и тихо произнес:

— Если ты думаешь, что я и впрямь горжусь своей болью, то ты ошибаешься. Я понимаю, что тебе было плохо все это время, и ты навыдумывала себе Эру знает что. Я тоже, представь себе, многое передумал, пока меня не было здесь. Я думал, что, может быть, ты выбросила в воду кольцо и вышла замуж за другого; я боялся, что никогда не увижу тебя больше. Мне много раз предлагали жениться, и я всякий раз отказывался. Да и тебе, я думаю, тоже частенько говорили — брось ты это дело, забудь его, он не вернется, возвращаться не на чем. Так?

— Да, — вздохнула Амариэ. — Все это так. Знаешь, посдедней каплей стало, когда Халлон, тогда еще не женатый, заявился сюда, и начал вещать про то, что -де женится на мне по старой дружбе. Я его чуть не прибила. Он потом долго извинялся, но я до сих пор на него зла. Ладно бы какой -нибудь несмышленыш, которому взбрело в голову покуражиться и покорить красавицу из башни, — а тут мой, по сути, побратим. Это было ужасно. С тех пор я долгое время не выходила наружу вообще. Сидела тут взаперти и плакала. Хорошо, что Скорбящая вовремя послала ко мне Олорина, а то все это могло бы очень плохо закончиться.

— Действительно, это ужасно, — покачал головой нолдо. — А вот я боялся, что ты не примешь меня, такого побитого. Что испугаешься того, что мне приходилось делать. Я ведь убивал. И не раз, и не два, и не десять — это стало моей профессией. Сколько раз мы выслеживали орков и отстреливали их по одному — не счесть. Скольких из них я зарубил собственноручно. Самым страшным было осознавать то, что они, по сути, такие же, как мы — только не верящие ни во что, мертвые внутри. Я до сих пор не могу отделаться от ощущения, что мы убивали своих.

— Я помню орков, — Амариэ вздрогнула. — Когда я была совсем маленькой, мне довелось их видеть.

— Значит, ты понимаешь меня, — Финдарато устало закрыл глаза. — Пожалуйста, прости, что рассказываю тебе это. Я могу не говорить об этом больше, если ты не захочешь.

— Нет, говори, — встряхнула головой Амариэ. — Ты не должен молчать.

— Хорошо, — Финдарато задумался. — Я расскажу тебе все, но попозже и не сразу. Это надо обдумать; оно не расскажется само, просто так.

* * *

Таким образом, прежняя близость между нолдо и ваниэ почти восстановилась. Почти — потому что Финдарато все равно не мог до конца успокоиться. Что-то тревожило его — и это было неудивительно.

Он мало-помалу рассказывал Амариэ и родным о том, что происходило в ним в Средиземье. Рассказывал осторожно, урывками, словно боясь тронуть то, что беспокоило его больше всего. Судя по всему, он не был готов поделиться этим.

Как-то раз они с Амариэ выбрались подышать воздухом на поле за Тирионом. Стоял погожий весенний день, и начинавшая поспевать клубника (в Валиноре она всегда поспевала рано) наполняла воздух своим теплым ароматом. Эльдар, по своему обыкновению, лежали в траве на прихвачанном из дома одеяле, а рядом с ними стояла плетеная емкость с сушеной малиной, в которую они периодически запускали руки. Со стороны все выглядело просто чудесно — солнышко, мягкая высокая трава, два светловолосых миловидных существа, лежащих в обнимку и глядящих в небо.

Однако, на самом деле все было далеко не так просто.

Сегодня Финдарато был особенно откровенен. Судя по всему, он не мог больше молчать. Что-то происходило в его душе; что-то просилось наружу, невысказанное и горькое. В какой-то момент, отвлекшись от болтовни, которой они с Амариэ занимали себя, нолдо внимательно посмотрел на свою возлюбленную. Та ответила ему понимающим взглядом:

— Если что-то тебя мучает, расскажи.

Финдарато долго мялся, не решаясь начать разговор, теребил травинку, хрустел пальцами и ерзал. Но, наконец, ему удалось пересилить себя.

— Как-то раз, — начал он, — мне пришлось сразиться с тем, кто был намного сильнее меня.

История была слишком сложной, чтобы рассказывать о ней вслух. Нолдо выбрал другой способ — передачу образов и ощущений.В данном случае это было лучшим выбором.

Огромный мир предстал перед изумленным взором ваниэ, одновременно знакомый ей и незнакомый. Там было все — и запах соли на морском побережье, и теплый ветер, и шершавая на ошупь кора прибрежных сосен. Там были существа. Другие, незнакомые существа, такие похожие и одновременно не похожие на эльдар.

И там было зло. Теперь это была не просто тьма, непонятное, непостижимое разрушительное нечто, а само зло.

Финдарато пришлось сразиться с этим злом. Со стороны это могло показаться безумием, но у нолдо не было другого выхода. И тут Амариэ впервые увидела отчаяние.

Оно исходило от высокой фигуры в черном — прислужника зла, против которого ее возлюбленный осмелился возвысить голос. Светлые, цвета осенних листьев, волосы духа взметнулись от порыва чужой силы, но сам он остался стоять неподвижно, словно черная колонна. Все слова, сказанные или спетые Финдарато, разбивались об эту твердь, чья непоколебимая мощь держалась на отчаянии. Отчаянии, разочаровании и недоверии. Духа, вставшего на путь зла, когда-то сильно обидели; с его мнением не посчитались, и он удалился, раздосадованный и непризнанный, туда, где его способностям, как ему показалось, найдется применение. Темный был слишком хаотичен для того, чтобы поддерживать порядок, — и его новоявленному ученику пришлось взять на себя эту роль.

Финдарато пытался переубедить его. "Смотри, — говорил он, — есть еще то, во что можно верить. Взгляни, как прекрасно небо, прислушайся, как весело трещит огонь в очаге и журчат хрустальные ручьи. Мы, эльдар, способны чувствовать эту красоту, этот золотистый свет, исходящий от каждого существа, каждого предмета. Мы — несущие этот свет. Неужели ты не хочешь радоваться с нами? Неужели твое отчаяние, твоя боль тебе дороже?"

"Дороже, — отвечал ему слепой, безрадостный голос. — Дороже, потому что эта боль — честна. Потому что вы, эльдар, носители красоты, способны убивать себе подобных и утверждать при этом, что вы чисты. Вспомни Альквалондэ, маленький лжец, вспомни Лосгар. Что красивого ты видишь там? Вы все прокляты; вы сгинете, вы падете, и от вас не останется даже пыли."

И Финдарато захлебнулся собственным дыханием, не зная, что ответить противнику — чувство чужой вины и жалости к совершившим ошибку, было слишком сильно, и смяло его, словно бумажную куклу, и швырнуло на пол, к ногам огненноволосого духа. Тот лишь невесело усмехнулся, и желтые блики на миг озарили его усталое лицо с большим носом и массивным подбородком.

Он был бы красив, этот некто, если бы не печать презрения на его лице.

Затем была волчья яма, в которой Финдарато и его друзья оказались после проигранного нолдо поединка. Среди них был человек, из-за которого, в сущности, и затеялась вся игра, — невысокий, с каштановыми волосами и очень светлыми глазами. Было видно, что он очень привязан к Финдарато, а Финдарато привязан к нему. Нолдо всячески отвлекал внимание злого духа на себя, чтобы тот не заподозрил, что на самом деле виною всему — человек, и дух поверил ему.

В яме было трудно держаться. Гигантская волчица-оборотень уничтожала пленников одного за другим, а дух постоянно подбрасывал Финдарато заманчивые предложения, пытаясь склонить того на свою сторону.

— Посмотри, — говорил он, — чего стоит твоя вера в чудеса. Ты проиграл. Ты оказался слаб. Ты потерял свое королевство, ты скоро потеряешь и всех друзей. Откажись от того, что живет в тебе. Стань холоднее камня, стань холоднее утренней росы. Это — наилучший выход. Будь рационален, мой маленький друг.

В какой-то момент Финдарато чуть не поддался. Он и впрямь почти перестал верить — и тут-то дух зацепил его. Амариэ увидела своего возлюбленного другим — холодным, неестественно-спокойным, не умеющим ни плакать, ни сопереживать. На месте бывшего некогда золотистого свечения в его груди зияла черная дыра, затягивающая в себя чужое тепло.

А потом она увидела себя.

Холодная, прекрасная, недостижимая — вот какой предстало перед ваниэ ее отражение. Идеальная и недоступная — под стать другому Финдарато, чистая и пугающе-светлая. Золотое сияние окаймляло ее голову. Девушка смотрела на свое отражение во все глаза, и еле успела заметить, как из-за его спины высунулись две пары длинных, похожих на клешни, рук.

Ее сознание отчаянно заметалось. Амариэ поняла, что попала в ловушку, что еще пара мгновений — и страшная тварь, так похожая на нее саму, схватит ее, и не оставит от нее настоящей ни кусочка. Огненноволосый дух почувствовал отголосок ее присутствия в сознании Финдарато — и ухватился за этот крошечный намек, вытягивая наружу целое, создавая его заново из того, кто предстало перед его мысленным взором. Это новое было во всем лучше старого — но в то же время, и намного ужаснее его.

В последний момент Амариэ сделала отчаянный рывок, и вынырнула из видения в теплый воздух мая, в подсвеченную солнцем изумрудную траву. Финдарато был рядом, маленький и теплый, и девушка прижалась к нему всем телом, чувствуя, как ее руки трясутся от ужаса.

— Я не могу поверить, — прошептала она, обнимая нолдо. — Это ведь то, что он сумел увидеть в нас. Это ведь то, чем ты... чем я... чем мы могли бы стать!

— Не верь, — Финдарато погладил ее по белой нежной щеке. — Это не мы; это всего лишь отраженья, искаженные копии. Настоящие мы — здесь. Мы слишком просты для того, чтобы быть ими — у таких, как они, все всегда сложно. Скажи, ты ведь не жалеешь, что не стала королевой Нарготронда?

— Не-а. Ни капельки, — ответила Амариэ. — А ты? Ты не жалеешь о том, что больше не король?

— Иногда жалею. Признаться, это было великолепно, — знать, что в твоих руках — власть; что ты можешь многое. Но сейчас я гораздо счастливее, чем тогда. Сейчас я могу валяться с тобой в траве, объедаться ягодами, смотреть на звезды, и мне, если честно, это нравится куда больше чем все богатство и власть, которые у меня были.

— Ой, ну не ври, — засмеялась ваниэ. — Глазки -то бегают.

— Пусть бегают. Помоталась бы ты с мое, так они бы у тебя вообще невесть куда уехали, — Финдарато потянулся к своей подруге и поцеловал ее в пахнущие ягодами губы. Девушка прижалась к нему и посмотрела ему в глаза.

— Можно я сделаю глупость? — попросила она.

Нолдо улыбнулся:

— Валяй, делай со мной все, что душе угодно. Ты же знаешь, я ни слова не скажу против.

Амариэ лукаво улыбнулась, приподняла край его короткой туники и запустив под нее руки, положила их Инголдо на грудь, осторожно поглаживая пальчиками мягкую кожу. Нолдо дернулся и зажмурился от холода и щекотки, а его

возлюбленная тем временем, склонившись над ним, принялась осторожно целовать его. Финдарато глубоко вдохнул, словно перед прыжком в воду, и замер, пока мягкие губы Амариэ ласкали его худое, изголодавшееся по теплу тело. Только сейчас нолдо начал понимать, как же много он у себя отнял, уйдя в Средиземье следом за своими братьями. Он замерзал все то время, пока его подруги не было рядом, замерзал с самого Хэлкараксэ, и пронес этот холод дальше, в Минас-Тирит, в Дориат, и под белые меловые своды Нарготронда, где его тонкие пальцы, сплошь унизанные золотом, были холоднее льда, а в глазах плескался белый электрический свет. Только сейчас до него дошло, почему он проиграл бой Саурону. По сути дела, он проиграл его самому себе, — замерзший до костей, похоронивший свои чувства под ледяной корой "одинаково доброго отношения ко всем", которое, говоря начистоту, было тем же безразличием, только наоборот, он лишил себя своего главного аргумента. Пытаясь быть хорошим — хорошим братом, хорошим королем, хорошим... да кем угодно! — он потерял возможность быть собой. Собой — нежным, и в то же время сильным. Стоило ли оно того?

...Несомненно, стоило. Ведь человеку сейчас, должно быть, хорошо, и наверное, он добыл — или добудет — тот проклятый камень. А он — здесь, и у него, к счастью, есть возможность наверстать упущенное. Есть возможность стать тем, кем он должен был быть, но — чуточку лучше. Слишком много счастья, — осознал он, — слишком много красоты тоже не есть хорошо. Они все — весь его народ, и он сам в том числе — не ценили того, что имели, и потеряли это. Однако, заново обретенное, выстраданное, это счастье было вдвойне прекрасней, чем если бы за него совсем не пришлось бороться.

— Бедный твой животик, — Амариэ тыльной стороной ладони погладила виднеющиеся на его боку шрамы, оставшиеся от когтей волчицы. Их белые полоски уже почти исчезли, — кожа у нолдо была мягкая, заживало все быстро,

но след, оставшийся на душе, было не изжить ничем. — Как же ему досталось. Как же досталось тебе, — с этими словами она поцеловала рубцы, один за одним, и Финдарато едва не задохнулся от нежности и горечи, волной подступивших к его горлу. Когда губы ваниэ мягко коснулись его пупка и задержались на нем, он не выдержал и заплакал. Слезы ручьем хлынули из его глаз, и текли все то время, пока Амариэ ласкала его, как маленького, но уже совсем по-взрослому, прижимаясь губами и щекой к его худенькому животу, горячим дыханием отогревая ладошки, целуя ключицы и острые плечи. В конце концов он не выдержал и поцеловал ее сам, солеными и распухшими от слез губами найдя ее губы и обнаружив, что она тоже плачет.

— Я больше никогда тебя не оставлю, — произнес он, заправляя волосы ей за ухо. Амариэ кивнула и, шмыгнув покрасневшим носом, улыбнулась ему сквозь слезы. Финдарато осторожно погладил ее высунувшееся из платья белое плечо. Ему внезапно подумалось, что он никогда не видел ее тела, никогда не чувствовал ее дыхания на своей щеке, никогда не дотрагивался до ее груди или живота, даже из простого любопытства, ему попросту не приходило это в голову тогда, во времена их безоблачного счастья на Суле-Инга. Сейчас все было по-другому. Они выросли; их чувства, бывшие когда-то такими легкими, набрали вес, словно грозовые облака, и теперь были готовы вот-вот пролиться на землю густым летним дождем. Он больше не мог ждать. Слишком много времени было потрачено; слишком мало его могло остаться — Финдарато только сейчас понял, как же мало его могло остаться. Амариэ выжидающе смотрела на него. Нолдо кое-как вытер слезы рукавом и произнес:

— Нам... Надеюсь, ты не будешь против, если мы кое-что сделаем? Вообще, мы должны были сделать это раньше, но...

— Конечно, — кивнула девушка. — Это ведь не займет много времени?

Король Арафинвэ ничуть не удивился, когда Финдарато и его возлюбленная заявились к нему с просьбой благословить их брак. Он, по правде говоря, уже начинал недоумевать по поводу того, что они не торопятся с этим делом. Сейчас все, наконец, встало на свои места. В свидетели позвали пару слуг с кухни; случайно зашедшая в гости к Эарвен Нерданель тоже вызвалась поучаствовать в процессе бракосочетания. Когда все необходимые приготовления были почти завершены, дверь в общую комнату внезапно распахнулась, и на пороге перед изумленными присутствующими предстали Эонвэ и Олорин.

— Это вы что, без нас праздновать собрались?! — прогремел Ветер, проходя внутрь. — Без нас, главных свидетелей всей заварухи?!

Из-за его спины высунулся улыбающийся Халлон.

— Ты-то как сюда попал? — удивилась и обрадовалась Амариэ. Ваниа улыбнулся и развел руками:

— Как, как. На орле прилетел. Олорин подвез.

Эльдар, в отличие от людей, не слишком любят длинные свадебные церемонии с обилием слов и угощений. После того, как все слова были сказаны, клятвы — принесены, а свадебный пирог, вернее, рулет со смородиной и щавелем, в который Финдарато воткнул найденную Эру знает где восковую свечу, разрезан (Амариэ, а следом за нею — и все присутствующие, страшно развеселились от необыкновенно серьезного выражения лица Халлона, которому выпало его резать), новобрачные немного посидели с гостями за общим столом, а затем поспешили откланяться. Их ждали куда более важные дела.

Когда Финдарато и Амариэ удалились, Арафинвэ поднялся со своего места, и чрезвычайно многозначительно посмотрев на собравшихся, объявил:

— Открывайте погреба; выкатывайте все бочки с элем, которые там найдете. Сегодня весь Тирион будет пить и гулять на свадьбе моего сына.

— Разумная мысль, — заметила Эарвен, — только я бы ограничилась половиной.

— Ты не понимаешь, — встряхнул головой Арафинвэ, — сегодня у нас не просто свадьба. Сегодня — день весеннего равноденствия. Мы не отмечали его с той самой поры, как мои братья ушли в поход за Море.

И бочки выкатили; и весь Тирион пил и гулял этот и еще два последующих дня, и темноволосые поджарые красавцы танцевали с золотоволосыми девами, спустившимися к ним с гор, и кружились с ними вокруг высоких шестов, пестро украшенных лентами. А больше всех веселились Олорин и Эонвэ, и, когда майа Сострадания поскользнулся на картофельной кожуре и опрокинул проходившего мимо Румиля, все только посмеялись, но никто не сказал ни единого грубого слова.

Финдарато и Амариэ убежали далеко в поле. Там, дождавшись ночи и убедившись, что никто их не видит, они переглянулись и вместе ушли в высокую траву, которая, словно плотная занавесь, тотчас сомкнулась за ними. Спустилась ночь; светлячки, вышедшие из своих норок, принялись летать туда и сюда, как живые фонарики, — вроде тех, что когда-то давным-давно, еще до пришествия Темного, любил запускать молодой дядюшка Куруфинвэ. Случайно забредшему на поле, вусмерть пьяному Румилю показалось, что трава пару раз подозрительно качнулась, и оттуда донеслись вздохи и чей-то негромкий смех. Почесав в затылке, великий бард не заметил лежащего перед ним бревна, споткнулся и полетел на землю, где его и накрыл благополучный богатырский сон. Когда небо и земля стали содрогаться от нечеловеческого храпа, из травы высунулась растрепанная кудрявая головка и недовольно заметила:

— Похоже, он сюда надолго.

— Угу, — небольшого роста золотоволосый эльф отодвинул рукой траву и, посмотрев на распростертого на земле Румиля, вздохнул: — Вот скажи, почему нас никак не оставят в покое?!

— Понятия не имею, — покачала головой девушка. — Хотя... Постой-ка, а ведь если он будет так храпеть, то это значит, что нас никто не услышит.

— Точно, — золотоволосый улыбнулся; на его худых, но сохранивших некоторую округлость щеках появились две очаровательные ямочки. — Ну так что же, значит, мы можем продолжить?

— Вполне, — ответила девушка. — Только, боюсь, что я все время буду сбиваться на ритм его храпа. Он еще и пришепетывает, и присвистывает, скотина.

— Главное, сама присвистывать и пришепетывать не начни.

— За собой-ка лучше следи! Тоже мне, учитель сладострастия, — с этими словами девушка легонько ущипнула своего возлюбленного за бок. Тот ойкнул, но в долгу не остался, и в ответ укусил ее за нос. Затем они оба, хохоча, свалились на землю, а спустя несколько секунд из травы донеслись частые вздохи и приглушенные стоны. Затем и вздохи прекратились; им на смену пришло глубокое, ровное дыхание спящих. Взошла Луна. Финдарато и Амариэ спали в траве, тесно прижавшись друг к другу и накрывшись чьим-то, прихваченным из дома, плащом. Холод постоянно норовил забраться под тонкое полотно; девушка ежилась, и, подбирая ноги, крепче обнимала своего возлюбленного, а тот в ответ, зарываясь носом в ее волосы, шептал что-то бессвязное и улыбался во сне. Румиль почти прекратил храпеть и теперь лишь изредка выдавал какой-то не то свист, не то скрежет. Пробегавший мимо кот, как две капли воды, похожий на Репья, неодобрительно на него посмотрел, но ничего не сказал и продолжил свой путь.

А через год на этом же поле, на высоком пригорке, можно было увидеть небольшой дом, в котором, едва спускался вечер, непременно зажигалось окно, и его теплый золотисто-розовый отсвет озарял сонные окрестности. В этом доме, как когда-то — в комнате на маяке, всегда горело множество светильников, и каждый из них был подписан отдельным именем:

Куруфинвэ-младший;

Артаресто;

Нэрвен;

Нолофинвэ Аракано;

Финдекано;

Туркофинвэ;

Нэльяфинвэ Майтимо Руссандол;

Куруфинвэ Фэанаро — хозяева дома не делали различия между мертвыми и живыми; для них все были одинаково дороги;

Эрдахил;

Тьелкормо;

Итарил;

Лалвэндэ;

и еще множество других имен, перечислять которые здесь нет надобности, — вы все равно их не запомните.

А чуть поодаль от остальных светильников, на небольшом квадратном блюдце, наполненном водой, плавали два небольших, но очень ярких кораблика со светящимися в них крошечными искрами. На одном из них было написано:

"Лютиэн Тинувиэль".

А на втором, побольше и покрепче:

"Берен, сын Барахира".

Где-то далеко-далеко, за Морем, в маленькой дождливой стране, худощавый человек небольшого роста, с начинающими седеть каштановыми волосами, стоял у открытого окна в своем просторном деревянном доме и смотрел на Запад.

На подоконнике перед ним теплились одиннадцать свечей, подписанных странными, угловатыми письменами. Человек писал, как умел; возможно, ему было так легче. Одна свеча стояла отдельно ото всех, и была подписана просто:

"Финрод Фелагунд".