Музыка Бездны: страсть в доме аристократов (гет)

Зэди Дадли была из семьи почетных музыкантов. Сама она тоже писала музыку. Ее семью уважали в высоких кругах, но она все равно не была достаточно статусной и эта мысль преследовала ее — что она недостаточно хороша, как аристократка, но она явно знала, что по статусу она выше прислуги и других людей.

* * *

Зэди и Сиэль.

Роса ещё лежала на траве, и каждый шаг оставлял на изумрудной зелени тёмные следы. Сиэль шёл чуть впереди, будто прокладывал для Зэди безопасный путь, но всё время оглядывался, проверяя, не устала ли она. В руках у него был небольшой футляр.

— Это не подарок, — поспешно сказал он, заметив, как Зэди насторожилась при виде футляра. — Точнее… это не для вас. Это… для нас.

Он открыл футляр — внутри лежал камертон и нотная тетрадь.

— Я знаю, что вы из семьи музыкантов, — тихо произнёс он, стараясь не выдать, сколько усилий стоило ему разузнать это. — И я подумал… может быть, тишина сада — это тоже музыка. Просто её нужно услышать.

Зэди замерла. Её пальцы дрогнули над футляром, а потом она осторожно коснулась камертона.

— В нашем доме каждое утро начиналось с настройки рояля, — прошептала она, глядя куда-то сквозь сад, в свои воспоминания. — Отец говорил, что если инструмент не настроен, он лжёт. А если лжёт инструмент, то и музыка не сможет сказать правду.

Сиэль посмотрел на неё так, будто впервые увидел не загадочную гостью, не проблему, которую нужно решить, а человека, у которого есть своя тишина.

— Тогда давайте послушаем, о чём говорит этот сад, — предложил он. — Без рояля. Без правил. Просто… вместе.

Они сели на скамью под старой липой. Зэди закрыла глаза и стала прислушиваться: к шелесту листьев, к далёкому крику птицы, к едва уловимому шороху ветра в траве. А Сиэль сидел рядом, не шевелясь, и впервые за долгое время не думал о делах, о долге, о тайнах поместья. Он просто был там, где ей было спокойно.

И в этот момент Зэди вдруг поняла: перед ней не граф, который оценивает её статус, не аристократ, для которого она «недостаточно хороша». Перед ней был человек, который хотел услышать её — даже если она ничего не скажет.

Зэди и Себастьян.

В музыкальной комнате поместья стоял старинный рояль, покрытый тонкой вуалью пыли. Себастьян стоял у окна, скрестив руки, и смотрел, как Зэди медленно проводит пальцами по клавишам, не нажимая их — будто знакомилась с инструментом.

— Вы не играете, — заметил он, не поворачиваясь.

— Боюсь разбудить тишину, — призналась она. — В моём доме музыка всегда была… обязательной. Утренние гаммы, вечерние концерты, репетиции до дрожи в пальцах. А здесь тишина кажется такой… драгоценной.

Себастьян наконец повернулся к ней, и в его взгляде не было привычной насмешливой полуулыбки.

— Иногда тишина — это не отсутствие звука, — тихо сказал он. — Это пауза между ударами сердца. Момент, когда можно услышать то, что обычно заглушает шум.

Зэди посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность.

— Вы говорите так, будто знаете, каково это — жить среди шума и не иметь права сказать: «Я устала».

Себастьян чуть склонил голову, признавая её правоту.

— Да, — просто ответил он. — Знаю.

Она села за рояль и осторожно нажала одну клавишу. Звук поплыл по комнате, чистый и одинокий. Потом ещё одну. И ещё. Это не была мелодия — скорее, признание.

А Себастьян стоял и слушал. Не как дворецкий, оценивающий исполнение, а как тот, кто понимал: иногда музыка — это способ сказать то, что нельзя произнести словами.

Когда она закончила, в комнате повисла тишина, но теперь она не казалась пустой.

Зэди и Ферид.

Вечер опустился на поместье, и в гостевой комнате зажгли свечи. Ферид стоял у окна, как всегда, на страже, но сегодня в его позе было что-то менее жёсткое, более… человеческое.

Зэди сидела в кресле, держа в руках нотную тетрадь, в которой не было ни одной ноты.

— Ты снова думаешь о музыке, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я думаю о том, что я больше не могу её писать, — призналась она, и голос её дрогнул. — Каждый раз, когда я беру перо, я вижу перед собой не ноты, а следы… от твоих укусов. Как будто контракт стирает из меня всё, что делало меня мной.

Ферид наконец повернулся к ней. В его красных глазах мелькнуло то, что он так старательно прятал: вина.

— Контракт требует платы, — глухо произнёс он. — Я предупреждал.

— Но ты не предупреждал, что плата будет такой высокой, — тихо сказала она. — Ты не говорил, что я перестану узнавать себя в зеркале. Что я буду смотреть на этих людей — на Сиэля, на Себастьяна, на слуг, которые приносят мне цветы, — и думать: «Они видят во мне кого-то, кем я уже не являюсь».

Ферид шагнул к ней, но остановился, будто боялся подойти слишком близко.

— Я не умею быть другим, — признался он, и это было самое честное, что он когда-либо ей говорил. — Я могу защищать. Могу убивать. Могу забирать твою кровь. Но я не могу дать тебе то, что дают они: тепло, которое не обжигает.

Зэди подняла на него глаза, полные слёз, но не от страха — от усталости.

— Просто скажи мне одну вещь, — прошептала она. — Когда ты смотришь на меня… ты видишь девушку, которую должен защищать? Или ты видишь… меня?

Ферид долго молчал. А потом подошёл и сел на край кресла, так близко, как никогда раньше.

— Я вижу тебя, — тихо сказал он. — Даже когда ты сама себя не видишь.

* * *

Bonus.

Позже, в библиотеке, Себастьян и Ферид столкнулись у книжных полок. Оба делали вид, что ищут что-то конкретное, но оба знали: они здесь не ради книг.

— Она устала, — тихо, но твёрдо произнёс Себастьян. — Ей нужен покой, а не напряжение, которое ты создаёшь каждым своим взглядом.

Ферид прищурился, его глаза вспыхнули алым.

— А ты предлагаешь ей покой ценой её безопасности? Ты думаешь, что чашка шоколада и прогулка по саду защитят её от того, кто идёт по её следу?

— Я думаю, что защита — это не только сила, — спокойно ответил Себастьян. — Иногда это умение дать человеку почувствовать, что он не один.

— Или это просто желание присвоить то, что тебе не принадлежит, — процедил Ферид.

Себастьян выпрямился, и на мгновение в нём проступила его истинная сущность — холодная, древняя, пугающая.

— Мы оба знаем, что она не вещь, чтобы её присваивать. Но мы также знаем, что если тот, кто охотится на неё, придёт сюда, этого дома не станет. И тогда все наши чувства будут бесполезны.

Ферид стиснул кулаки, но не стал спорить. Потому что знал: Себастьян прав.

— Тогда давай договоримся, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то новое — не угроза, а просьба. — Пока она здесь, мы не будем сражаться друг с другом. Мы будем защищать её. Вместе.

Себастьян долго смотрел на него, взвешивая каждое слово. А потом едва заметно кивнул.

— Вместе, — повторил он. — Но если ты причинишь ей боль… даже случайно… я не буду спрашивать разрешения.

Ферид усмехнулся, но в этой усмешке не было прежней насмешки.

— Принято.

* * *

А в своей комнате Зэди сидела у окна и смотрела на звёзды. В её душе боролись два чувства: страх перед тем, что она приносит опасность этим людям, и странное, почти забытое ощущение — что она нужна. Не как дочь почётных музыкантов, не как девушка «подходящего» статуса, а просто как Зэди.

И впервые за долгое время она взяла перо и начала писать. Не гаммы. Не концерт. А мелодию, которая родилась из тишины сада, из звука одной клавиши, из слов, которые ей сказали эти трое.

Мелодию, которая была только её.