Кинжал (джен)

До Северных врат добирались три дня. Гарнет почти не спала — дорога была тряской, а мысли не давали покоя. Она впервые покидала Александрию без сопровождения, без фрейлин, без всего, что напоминало о статусе принцессы. Только с кучей наставлений от матери — сухих, официальных, ни одного лишнего слова. Бране говорила о долге, о статусе, о том, что принцесса не должна позорить корону. Ни слова о том, что она будет скучать. Ни слова о том, что гордится.

Но были и другие наставления. От тех, кто действительно заботился.

— Если что — зови, — сказал дядя Берт перед отъездом. Его голос дрогнул, хотя он старался держаться. — Я всегда приду.

А дядя Сид, как обычно, улыбнулся, потрепал её по голове и вручил какой-то непонятный прибор: «На случай, если заскучаешь. Разберёшься — молодец. Не разберёшься — напиши, я пришлю инструкцию».

Блутцен, тот самый рыцарь, чью бумажку она вытащила из шлема, был немногословен:

— Нижний уровень — скука смертная. Но если ввяжетесь в драку — бейте первой.

Гарнет запомнила.

Когда повозка остановилась у ворот, она вышла и посмотрела на серое небо. Граница. Место, где она проведёт три года.

Однообразный унылый пейзаж: поля, горы, небольшой городок неподалёку. И дождливая Бурмеция по ту сторону Ворот.

— Принцесса Гарнет? — раздался голос майора. — Прибыли?

— Так точно, — ответила она, поправляя плащ. — К вашим услугам.

Майор недоверчиво хмыкнула. Её звали Элиза — Гарнет узнала это из бумаг, которые ей дали перед отъездом.

— Посмотрим. — Элиза окинула её взглядом с головы до ног. — Блутцен говорил, что ты умеешь обращаться с оружием. Это правда?

— Мой арсенал не совсем подходит для армии, — спокойно ответила Гарнет.

— Тогда завтра в шесть утра — на полигоне. Покажешь.

— Я буду, — кивнула Гарнет.

Первые недели были тяжёлыми. Гарнет вставала затемно, тренировалась до изнеможения, спала в казарме с другими солдатами и старалась не выделяться. Она таскала мешки с зерном, чистила оружие, стояла в карауле под дождём — и ни разу не пожаловалась.

Но самое сложное оказалось не это.

— Александрос! Ты что, собралась воевать веером? — рявкнул инструктор по фехтованию, пожилой сержант с седыми усами и голосом, который, казалось, проникал прямо в череп. — Это тебе не светский приём! Это армия! Здесь меч!

Гарнет сжала зубы. Меч был тяжёлым, грубым, совсем не таким, как её кинжалы и стилеты. Она пыталась, но движения выходили корявыми, неестественными.

— Ты что, никогда не держала меч в руках?! — сержант зашёл сзади, грубо поправил её локоть. — Так! Повтори!

Она повторила. Снова. И снова.

Сослуживцы смотрели на неё кто с усмешкой, кто с жалостью. Она чувствовала их взгляды, но не оборачивалась. Она просто делала то, что ей говорили.

Через неделю её руки покрылись мозолями. Через две — она перестала чувствовать боль в плечах. К концу месяца она могла провести спарринг, не упав лицом в грязь.

— Неплохо, Александрос, — сказал сержант однажды. — Для аристократки.

Гарнет не улыбнулась. Она просто кивнула и пошла в казарму.

Она знала, что меч никогда не станет её оружием. Но она знала и то, что это не важно. Важно то, что она не сдалась.

А кинжалы... они всегда были с ней.

На той стороне границы, в десяти метрах, стоял бурмецианский солдат. Высокий, худой, с ушами, которые торчали из-под шлема. Он зевал. Громко, со вкусом.

Гарнет молчала. Пять минут. Десять. Он зевал снова.

— Да хватит зевать, — не выдержала она наконец. — Я сейчас тоже начну!

Он вздрогнул. Посмотрел на неё удивлённо — кажется, думал, что она не обращает на него внимания.

— Прости, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Выходной был. Не выспался.

— Ты так зеваешь, что у меня челюсть сводит, — ответила Гарнет.

— Тогда это заразно, — улыбнулся он. — Я Кел, кстати.

— Александрос, — назвалась она фамилией, не именем.

— Александрос... — протянул он. — А как зовут? Или ты скрываешь имя?

— Скрываю, — спокойно ответила она. — Тебе знать не обязательно.

Он пожал плечами:

— Ладно, Александрос. Тогда будешь для меня Алекс.

Гарнет фыркнула.

Они замолчали. Но теперь молчание было другим.

Через неделю они снова дежурили в одно время. Кел уже не зевал — он улыбнулся, когда увидел её. Гарнет кивнула в ответ.

Через месяц — уже здоровались. Через два — играли в карты на камне посреди границы, когда никто не видел.

— Ты мухлюешь, — сказала она однажды, глядя на свои карты.

— Я? — он приложил руку к груди с возмущённым видом. — Я — честнейший человек на этой границе.

— Ты сдал себе четыре туза.

— Это удача.

— Это наглость.

Он ухмыльнулся.

— Ты просто не умеешь проигрывать.

— Я умею проигрывать. Я просто не люблю, когда мне подыгрывают.

— А я не подыгрываю. Я просто сдаю так, чтобы мне было интересно.

Она покачала головой, но улыбнулась.

Они сидели в «Кривой кружке» через полгода после её прибытия. Гарнет уже привыкла к его компании — к его дурацким шуткам, к его бесконечным жалобам на кашу, к тому, как он называл её «Ани».

— И за что тебя сослали в такую дыру, твоё высочество? — спросил он между раздачами.

Гарнет вздрогнула.

— Как ты...

— Я читаю газеты, — фыркнул парень. — И моя сестра служит во дворце.

Сестру его Гарнет видела только издали — та пару раз приезжала к Келу. Высокая, почти как брат, стройная блондинка, серьёзная, из элитной королевской охраны — Драконья Четвёрка.

— ...Ладно, — сказала она после паузы. — Меня не сослали. Я служу по традиции, но могла выбрать место самостоятельно. Здесь когда-то служил один из моих охранников...

— Блутцен, что ли? — усмехнулся Кел. — Он нас доставал пару раз. Долговязый, вечно серьёзный?

— Он самый, — Гарнет улыбнулась.

— Значит, ты не просто так здесь. Ты хотела быть здесь.

— Хотела, — тихо сказала она. — Я хотела узнать, каково это — быть просто солдатом.

— И как? — спросил Кел, сдавая карты.

— Тяжело, — честно ответила она. — Но мне нравится.

Кел улыбнулся.

— Теперь не могу называть тебя Алекс. Гарнет.

— Давай не так официально, что ли, — скривилась она.

— Хм... — он задумался. — Гарнет, как тебя сократить, чтоб нормально было… Гарри — это как будто к парню обращаюсь. Хотя идея не лишена смысла. Ладно-ладно, я понял по твоему лицу, что идея отстой. Нэтти? Не, это больше для подружки, чем для боевого товарища. — Гарнет фыркнула. — Ани? Вполне, кстати. Похоже на «Анна». Анна, Ани… Если когда-нибудь понадобиться скрываться, возьмёшь псевдоним.

— Ани, — повторила она. — Ладно. Только если ты расскажешь кому-нибудь, откуда это, я тебя убью.

— Договорились, — ответил он, протягивая руку.

Она пожала её.

Иногда на границу приезжала Фрейя. Гарнет видела её всего пару раз — высокая блондинка с тугой косой, в лёгкой кожаной броне, с тем же выражением лица, что и у брата: «Я всё вижу, я всё знаю, и я вас всех переживу».

Она всегда находила Кела. Всегда пинала его или дёргала за ухо. И всегда коротко кивала Гарнет — как будто уже знала о ней всё.

Однажды их выходные совпали.

— Ты — та самая, — сказала Фрейя, садясь за столик в «Кривой кружке». — Принцесса.

— Ага, а ты — Драконья Четвёрка, — ответила Гарнет.

— Слышала. — Фрейя усмехнулась. — И ты не боишься меня?

— А должна?

— Обычно все боятся. — Она сделала глоток пива. — Кроме моего брата. У него нет инстинкта самосохранения.

— Эй! — возмутился Кел, сидевший между ними. — Я слышу!

— Это было адресовано тебе, — сказали они хором.

Кел закатил глаза, но улыбнулся.

Гарнет смотрела на них, на то, как они переругиваются, как Фрейя дёргает его за ухо, как он отмахивается, и думала: «Они есть друг у друга. А у меня — только они».

Она не сказала этого вслух. Но в груди было тепло.

— Ты когда-нибудь слышишь голоса? — спросила она однажды, когда они сидели на посту.

— Кроме твоего? — он усмехнулся. — Нет.

— А если серьёзно?

Он посмотрел на неё. Она смотрела прямо перед собой, в темноту.

— Я слышал голоса всю свою жизнь, — ответил он. — Отца. Матери. Сестры. Они говорили мне, кто я есть. Или кем я должен быть. — Он помолчал. — Но я перестал их слушать.

— Почему?

— Потому что они ошибались.

Она повернулась к нему.

— А мои голоса не ошибаются, — сказала она. — Они всегда говорят правду. Иногда это страшно.

— Но ты всё равно их слушаешь?

— Я слушаю, потому что они — часть меня. И если я перестану их слушать, я перестану быть собой.

Он кивнул, как будто понял.

— Тогда слушай, — сказал он. — А я буду сидеть рядом и делать вид, что не планирую сдать тебя в психушку.

Она улыбнулась.

Она часто рисовала по ночам. Сидела в казарме при свете свечи, перерисовывала линии, символы, узоры. Кел заметил это однажды, когда они снава попали на одно ночное дежурство.

— Ты опять? — спросил он, садясь рядом. — Что ты там бормочешь?

— Советуюсь, — ответила она, не поднимая головы.

— ...Со своими личностями? — он приподнял бровь. — Тебя такую болезную до трона допустят вообще?

Она усмехнулась.

— Помолчи. Я не могу сосредоточиться.

— На чём? На этих закорючках? Выглядят как пьяный паук.

— Это — печать, — ответила она. — Защитный узор. Я перерисовываю его уже несколько лет.

— Несколько лет? — он присвистнул. — И ты всё ещё не уверена?

— Я уверена. Просто... каждая линия должна быть на месте. Если я ошибусь, узел разорвётся.

— И что тогда?

Она посмотрела на него. В её глазах мелькнула тень.

— Тогда я потеряю контроль.

Он не стал спрашивать, что это значит. Он просто взял карандаш, посмотрел на её эскиз и сказал:

— Вот здесь — криво. Дай-ка я поправлю.

— Ты не умеешь рисовать.

— Я умею делать вид, что умею. Это почти то же самое.

Он провёл линию. Ровно, аккуратно.

— Лучше, — сказала она.

— Я гений, — ответил он.

Она улыбнулась. И снова склонилась над бумагой.

Гарнет стояла на посту ночью. Дождь кончился, и небо было чистым — звёзды казались близкими, почти осязаемыми.

Она думала о том, что здесь, на границе, она чувствует себя свободной. Не потому, что она далеко от дворца. А потому что здесь никто не ждёт от неё, что она будет принцессой. Здесь она просто солдат. Просто человек.

Она думала о Келе. О том, как он стал ей близок — хотя она не ожидала этого. О том, как он смотрел на неё, когда она рисовала эскиз, и ничего не спрашивал. О том, как он называл её «Ани» — и это звучало как имя, которое она могла бы носить, если бы не была принцессой.

Она думала о том, что боится возвращаться во дворец. Что боится снова стать той, кем была раньше.

Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

«Я буду жить здесь, — сказала она себе. — Сейчас. И не буду думать о том, что будет завтра».

Когда она открыла глаза, на той стороне границы стоял Кел. Он смотрел на неё и улыбался.

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего, — ответила она. — Просто дышу.

Он кивнул, как будто понял.