Сын Астории (джен)

Том старательно выводил аспидной палочкой аккуратные крючки. Практически образцовые. Ни у кого в классе не получалось писать так аккуратно — он знал это, и это знание грело где-то глубоко внутри, хотя лицо оставалось бесстрастным. Грифельная доска тихо скрежетала под его рукой.

Позади слышались жалобные шёпоты детей. Никчемные. Даже писать нормально не могут.

Вдруг дверь класса распахнулась. В проёме показалась толстощёкая Джейн.

— Риддла срочно к миссис Коул! — её звонкий голос разрезал тишину занятия.

Воздух застыл густым киселём. Все в комнате покосились на виновника внимания. Для любого ребёнка, живущего в приюте Вула, было очевидно: поход в кабинет заведующей означает наказание или плохие новости. А иногда и то, и другое вместе.

По шестилетнему Тому прокатился настоящий экзистенциальный ужас, но ни один мускул не выдал его чувств. Он лишь слегка побледнел — что на его и без того белом лице было почти незаметно. Собрав мужество в кулак, он молча вышел за исчезнувшей сестрой милосердия.

Том шёл медленно, нарочито спокойно, чтобы никто не заметил, как колотится сердце. Коридоры приюта, которые он знал как свои пять пальцев, вдруг стали чужими. Даже запахи казались зловещими: дешёвого мыла, капусты, старой краски. Словно его вели на казнь, а он не понимал, за какое преступление.

Джейн остановилась у незнакомой ему двери и жестом пропустила его внутрь.

«Миссис Коул вызывает только тогда, когда хочет наказать. Или когда пришёл кто-то чужой, и нужно, чтобы ребёнок не позорил приют».

Том не знал, что именно его ждёт. Но знал точно: ничего хорошего.

Он постучал.

— Войдите, — раздался голос изнутри.

Том толкнул дверь и замер на пороге.

* * *

Если бы Асторию попросили описать, каким она представляет своего ребёнка, она бы со счастливой улыбкой рассказала о сероглазом ангелочке с розовыми пухлыми щёчками на белоснежной коже. Возможно, волосы были бы каштановые, как у неё. Но больше ей нравилось представлять светлые локоны, как у Драко, которые можно было бы наматывать на палец. Этот образ невинного херувима постоянно преследовал Асторию.

Мальчик, вошедший в кабинет, был до забавного полной противоположностью воображаемого малыша, которого она всегда хотела.

Том Риддл оказался лысым, худым, почти истощённым. Острые локти выпирали под тонкой тканью серой рубашки. Не было в этом ребёнке той детской округлости, которая появляется у сытых и счастливых детей. Он выглядел угловатым, неловким, но при этом странно грациозным, как затаившийся зверёк, готовый в любой момент сорваться с места.

Астория перевела взгляд на лицо. Такое острое, заострённое. В первую очередь бросились глаза мальчика. Чёрные, настороженные, они смотрели слишком пристально, как у взрослого. В них не было детской наивности: только холодный, изучающий расчёт. Под глазами темнели круги, отчего лицо казалось болезненно-измождённым. Но больнее всего кольнуло в сердце почти полностью лысая голова. Когда она вглядывалась в крохотное чёрно-белое фото в анкете, у мальчика были чёрные вьющиеся локоны.

Словно отвечая на её мысленное удивление, заведующая с гордым видом сказала:

— У нас на днях была профилактика педикулеза. Ни у кого из наших воспитанников нет вшей! — Затем она повернулась к ребёнку, застывшему в дверном проёме: — Присаживайся, Том.

Мальчик вышел в центр комнаты и сел на одинокий стул перед женщинами. Спина его была неестественно прямой, как у солдата. Сидя на стуле, он не касался спинки, держа руки на коленях.

Астория обратила внимание, что у Тома были тонкие, длинные пальцы. Её мама сказала бы, что эти руки созданы для музыки.

Тем временем ребёнок сосредоточенно сканировал дверь за спиной заведующей, словно в любой момент был готов сорваться и сбежать. За холодной маской спокойствия у ребенка бушевал ураган. По телу ползал холодный, липкий страх неизвестности. «Что я сделал не так? Меня сейчас будут бить?»

Он незаметно оглядывал комнату, ища орудия наказания. На подоконнике лежала длинная линейка. Это оно? Том боялся пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимание.

Громко тикали часы на стене. Скрипнуло кресло, когда миссис Коул наклонилась вперёд. Он не смотрел на неё — он смотрел на её руки. Если она возьмёт что-то в руки, он успеет отшатнуться.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвала?

— Нет, мэм.

Он говорил ровно, как учили: чётко, вежливо, без эмоций.

— Пришла одна леди. Хочет с тобой познакомиться.

Том замер. Это было неожиданно.

— Зачем? — спросил он.

— Она сама тебе расскажет.

Миссис Коул встала и вышла из кабинета, оставив дверь приоткрытой — чтобы слышать, но не вмешиваться.

Том не повернул головы. Не посмотрел на молодую женщину перед ним. Продолжал смотреть куда-то прямо позади неё.

Молодая ведьма вдруг почувствовала себя неуверенно: не потому что боялась, а потому что не знала, как подойти к этому мальчику, который сидел так прямо, будто ждал приговора.

Она встала и сделала шаг вперёд. Села напротив него, чтобы быть на одном уровне.

— Здравствуй, Том, — сказала она, стараясь приветливо улыбнуться.

Он не ответил.

— Меня зовут Астория. Астория Гринграсс.

Молчание.

Она не стала спрашивать «ты меня слышишь?» — он явно слышал. Она глубоко вздохнула и просто продолжила.

— Я пришла сюда, потому что хочу тебя усыновить.

Тишина.

Это был момент, который Том не мог предсказать. Он буквально не понял: мозг отказался обрабатывать эти слова. Они не вписывались ни в один из его сценариев.

Он готовился к разным словам. К жалости, к любопытству, к угрозам, к назойливому интересу. Он был готов к фальшивым улыбкам, к дежурным вопросам, к пустым обещаниям, которые взрослые раздают, как дешёвые конфеты, и тут же забывают о них.

Но она сказала: «Я хочу тебя усыновить».

И мир на секунду остановился.

Он посмотрел на неё, и в голове было пусто — ни одной мысли, ни одного расчёта. Только шок. Холодный, оглушающий шок.

— Зачем? — спросил он.

Мальчик сказал это почти без интонации. Сложно было поверить, что у ребёнка может быть такой взрослый голос.

— Потому что я хочу, чтобы ты был моим сыном, — просто ответила она.

«Она врёт».

Так было всегда. Взрослые говорили одно, а делали другое. Обещали — и забывали. Проявляли интерес — и исчезали.

Он незаметно сжал пальцы в кулаки, чтобы не дрожали. Ядовитый ураган чувств поднялся в душе: неверие, тревога, беспокойство, страх, подозрение и, наконец, самое ужасное — надежда. Маленькая, хрупкая, почти невесомая, но она пробилась сквозь броню, которую он строил годами.

«А что, если?»

Он запретил себе эту мысль. Растоптал её. Загнал в самый дальний угол сознания.

Но Том смог взять себя в руки. Спрятал все эмоции за каменную маску. Выровнял дыхание. Разжал кулаки.

Астория видела, как его пальцы, крепко сжимавшие колени, чуть заметно расслабились. Но лицо не изменилось — ни удивления, ни радости, ни недоверия. Только лёгкое напряжение в челюсти.

— Вы не можете меня усыновить, — сказал он наконец.

Голос был ровным, холодным, без единой эмоции.

— Почему?

Он не ответил. Посмотрел в окно: на серое небо, на серые дома, на серую жизнь, которая тянулась за стёклами кабинета.

Мальчик не верил ей. И не потому, что она выглядела неискренней — она выглядела… слишком искренней. Именно это и пугало. Взрослые, которые так говорили, всегда исчезали. Они приходили, смотрели с жалостью, обещали, что всё будет хорошо, а потом находили причину не возвращаться. Том знал этот сценарий. Он видел его сотни раз.

И он не хотел в него играть.

Его пальцы, лежавшие на коленях, снова сжались в кулаки. Астория посмотрела на мальчика, потом сказала:

— Том, ты не обязан в это верить. Но я заберу тебя отсюда. Я сделаю все для этого. Обещаю.

Он посмотрел на неё долгим взглядом чёрных глаз. Потом перевёл взгляд на свои руки.

— Вы придёте снова? — спросил он.

— Да, — ответила Астория. — В субботу. В четыре часа.

— Хорошо.

* * *

Том шёл обратно в класс самоподготовки. В мыслях царил хаос.

Он запомнил этот момент на всю жизнь. Запах полированной мебели. Тиканье часов. Взгляд портрета на стене.

И женщину, которая сидела напротив и улыбнулась ему. Первую в его жизни улыбку, которая не была фальшивой.

Потому что это был первый раз, когда кто-то посмотрел на него не как на проблему, а как на человека.

Том молча вошёл в класс и вернулся к своему месту. Все его старательно выведенные крючки на грифельной доске были стёрты. Вместо них красовался нарисованный мужской детородный орган.

Он не изменился в лице. Спокойно взял тряпку и стёр рисунок. А потом снова начал выводить крючки.

Идеальные, аккуратные, правильные.

* * *

Миссис Коул ждала в коридоре, сложив руки на груди.

— Ну как? — спросила она.

— Он согласится, — ответила Астория. — Ему просто нужно время.

— Время? — усмехнулась Коул. — Сомнительный выбор вы сделали. Этот мальчик никогда никому не доверял. Вы думаете, что сможете его изменить?

— Я не собираюсь его менять, — сказала Астория. — Я собираюсь его любить.

Коул покачала головой.

— Я видела таких, как вы. Приходят, умиляются, обещают. А потом приходит понимание, что это не котёнка взять. Что у ребёнка есть своя воля, свои страхи, своё прошлое. И они исчезают.

— Я не исчезну, — твёрдо сказала Астория. — До встречи в субботу, миссис Коул.