Бродяга (джен)

Ночь опустилась на пустыню, холодная и глухая. Бродяга остановился. Не потому, что устал — его тело не знало усталости, защищённое первым кругом. А потому, что мальчишка на его плече уже давно перестал шевелиться и дышать ровно, провалившись в сон. Третий час. Ребёнок был лёгким, почти невесомым, но даже это не имело значения. Бродяга не чувствовал тяжести. Он чувствовал только то, что мальчик видел Розалию. И это делало его полезным.

Он опустил мальчика на песок, рядом с парой сухих веток, которые нашёл по пути. Прикоснулся к ним — и огонь вспыхнул, жаркий и живой, вырывая из темноты маленький круг света. Бродяга посмотрел на мальчика, на его спокойное лицо, на его грязные руки, сжимающие нож.

— Оставайся здесь, — сказал он тихо, без интонаций. — Я найду что-нибудь поесть.

Он не ждал ответа. Повернулся и ушёл в темноту.

Ночная пустыня была другой. Тише. Холоднее. Ветер стих, и песок лежал неподвижно, как застывшая вода. Бродяга шёл, и его шаги были единственным звуком в этой мёртвой тишине.

А потом он услышал его.

Низкий, вибрирующий гул. Он шёл из-под земли, из глубины, из самого сердца пустыни. Гул, который чувствовался не ушами, а всем телом — костями, кожей, каждой клеткой. Он был древним. Он был голодным.

Исполинский йосу.

Бродяга остановился. Посмотрел вперёд, туда, где песок начинал дрожать, подниматься мелкими волнами. Он не испытывал страха. Не испытывал волнения. Он просто констатировал факт: огромный червь, способный пожирать города за секунды, был где-то здесь. Под его ногами.

И это была еда.

Он пошёл прямо на гул. Шаги его были ровными, уверенными. Он не ускорялся, не замедлялся. Просто шёл туда, где песок кипел и бурлил, готовясь выплюнуть на поверхность чудовище.

Полчаса. Он шёл ровно полчаса, прежде чем остановился. Под ним земля ходила ходуном, песок стекал вниз, образуя воронку. Гул превратился в рёв, низкий, вибрирующий, оглушающий.

Бродяга стоял неподвижно. Ждал. Слушал.

И из песка, прямо перед ним, вырвалась голова.

Йосу взметнулся в ночное небо, закрывая звёзды своей тушей. Он был огромен — его тело уходило вверх на десятки метров, покрытое толстой, чешуйчатой кожей, блестевшей в лунном свете. Песок дождём осыпался с его спины, и земля содрогнулась от его появления.

Червь рухнул вниз, разинув пасть, полную рядов острых зубов, но бродяга уже не был на том месте. Он прыгнул вперёд, и нож, тот самый, что был в руках мальчика, вонзился в кожу чудовища, цепляясь за неё, как за скалу.

Йосу взревел. Его тело дёрнулось, уходя обратно в песок, увлекая бродягу за собой. Он погрузился в землю, в темноту, в плотную, душную массу песка, но бродяга держался. Нож глубоко вошёл в кожу, и он повис на нём, как на якоре, позволяя червю нести его под землю.

А затем червь вырвался наружу.

Бродяга летел вверх, вцепившись в спину чудовища, чувствуя, как ветер хлещет по лицу, как песок обжигает кожу. Йосу извивался, пытаясь сбросить его, но бродяга только крепче вонзал нож в его плоть, поднимаясь выше, к голове. Каждое движение червя было рывком, каждый поворот — попыткой раздавить его, сбросить с себя. Но бродяга не чувствовал ни боли, ни страха. Только механическое упорство.

Он карабкался по чешуйчатой коже, как по отвесной скале, игнорируя рывки и толчки. В какой-то момент червь снова ушёл в песок, и мир вокруг снова стал тёмным, плотным, давящим. Но бродяга не отпускал. Он знал, что червь не сможет оставаться под землёй вечно. Он вырвется. И тогда…

Земля взорвалась.

Йосу вылетел на поверхность, и бродяга, наконец, добрался до его головы. Он увидел перед собой огромный глаз — мутный, безжизненный, но всё ещё живой. Приложил руку к чешуйчатой коже, прямо над глазом. И произнёс:

— Опустошение.

Заклинание, уничтожающее душу того, к кому прикасаются. Оно не убивало тело. Оно делало его пустым.

Червь замер.

Огромная туша, только что сотрясавшая пустыню, вдруг обмякла, теряя всякую жизнь. Глаз погас. Тело, лишённое души, начало падать. Медленно, тяжело, как гора, обрушившаяся с небес.

Бродяга оттолкнулся от головы червя и приземлился на песок в нескольких метрах от падающей туши. Йосу рухнул с глухим, тяжёлым гулом, поднимая облако пыли и песка.

Пустыня снова замерла.

Бродяга стоял и смотрел на огромное мёртвое тело, которое лежало перед ним, занимая собой полнеба. Он не чувствовал гордости. Не чувствовал облегчения. Он просто констатировал: еда есть.

Он подошёл к туше, вырезал несколько кусков мяса — сколько мог унести, — и двинулся обратно. К огню. К мальчику. К тому, кто видел Розалию.

На его лице не было ни тени эмоции.