Утро в «Каменном Холме» пахло подгоревшей овсянкой, сырой овчиной и чужим похмельем.
Финнен сидел на высоком дубовом табурете у самого камина, болтая в воздухе крупными босыми ступнями, поросшими густой рыжеватой шерстью, и неторопливо подкручивал колки старой лютни. Дерево корпуса согрелось от близкого огня и приятно холодило лишь у самого грифа. Пальцы привычно щипнули жильную струну — соль отозвалась чуть глуховато, с дребезгом, будто за ночь в деку набился серый фандалинский туман.
В деревню он добрался вчера затемно, с попутной телегой углекопов, имея за душой лишь потёртую куртку, лютню за спиной да пятнадцать золотых монет в заветном кошеле — последнее, что удалось скопить за месяц игры в портовых кабаках Невервинтера.
Полурослик покосился через плечо на зал. В этой глуши он был совсем один — чужак среди настороженных местных, которые смотрели на заезжего музыканта как на пустое место. Но больше всего внимания привлекал дальний шахтёрский стол в углу.
Там, над разложенными ремнями и точильным бруском, сидела колоритная четвёрка. Широкоплечий воин с сединой на висках и свежим шрамом мрачно скреб стальной полосой зазубрины на мече; рядом к стене был прислонён его уродливо расколотый и сшитый сыромятным ремнём деревянный щит. Поджарый полуэльф в зелёной мантии с белым воротником, не проронив с утра ни единого слова, катал по доскам гусиные перья, выправляя оперение стрел. Второй полуэльф — ширококостный, загорелый, с тёмными татуировками на предплечьях — сидел спиной к окну с прикрытыми веками, прижимая ладонь к перевязанному плечу. А чуть поодаль, брезгливо отодвинув миску с кашей двумя пальцами, застыл высокий седовласый эльф с перламутровой кожей — его радужка отливала скучающим стальным оттенком, а губы беззвучно шевелились в каких-то сложных подсчётах.
Эти четверо явно вернулись ночью из какой-то серьёзной переделки. От них тянуло пороховой гарью, пещерной сыростью и той особой, глухой спаянностью людей, которые только что вытащили друг друга с того света. Финнен вздохнул и снова тронул колок. Рядом с такими суровыми ребятами он чувствовал себя ярмарочным скворцом, случайно залетевшим на зимовку к стае матёрых волков.
За соседними столами переговаривались вполголоса трое рудокопов и старый возчик. Говорили затравленно, втянув головы в плечи и поминутно косясь на входную дверь. За стойкой молча тёр глиняную кружку седой Тобин — пальцы трактирщика так намертво вросли в край тёмного дерева, будто он держался за борт тонущей баржи.
Тишина в таверне была не мирной — она была липкой, протухшей от застарелого страха. Для Финнена такое молчание между людьми было хуже фальшивой ноты на похоронах. Шутки и музыка были его единственной кольчугой: пока ты смеёшься и заставляешь смеяться других, беда не смеет подойти на удар кинжала.
Он выпрямился на табурете, перехватил гриф поудобнее и со всего маху ударил пальцами по всем струнам сразу.
Звонкий, чистый, тугой аккорд разорвал сонное бормотание зала, как удар колокола в густом тумане.
В таверне мгновенно стало тихо. Возчик замер с ложкой у рта. Брусок в руке седого воина остановился на середине лезвия. Даже полуэльф со стрелами поднял свои холодные серые глаза, а в воздухе между закопчёнными балками тонко, едва уловимо зазвенело эхо — та самая скрытая в старом дереве лютни сила, что заставляла чужие сердца на секунду биться в том ритме, который задавал бард.
Финнен расплылся в своей самой широкой, ослепительно нахальной улыбке и спрыгнул с табурета на пол.
— Эй, папаша Тобин! — звонко выкрикнул он, подходя к стойке и задирая кудрявую голову. — Плесни-ка кружечку ячменного доброму путнику! И расскажи на милость: отчего в этой благословенной деревушке даже мухи летают шёпотом, дети не гоняют собак по лужам, а мужики смотрят в собственные сапоги так, будто там зарыто фамильное серебро?
Тобин медленно опустил тряпку. Его усталые глаза скользнули по весёлому лицу полурослика и остановились на задней стене за стойкой. Там, прямо на потемневшей сосновой доске под полкой с кувшинами, темнел грубый мазок алой краски.
— Здесь не любят громких песен, парень, — глухо обронил трактирщик, наливая эль так, что шапка пены перевалилась через глиняный край и потекла по его узловатым пальцам. — Дети не бегают по улице, потому что прошлым месяцем столяра Тарла утащили со двора средь бела дня, когда он криво посмотрел на сборщиков у своей мастерской. А старики смотрят в землю, потому что за прямой взгляд тут бьют рукоятью в зубы. Староста Вестер платит за то, чтобы эта красная метка оставалась просто краской на доске, а не кровью на крыльце.
— Красноклеймённые, значит, — протянул Финнен, поворачиваясь спиной к стойке и опираясь на неё локтями. — Звучит как название паршивой баллады. Или очень прибыльного дела для тех, у кого есть сталь в руках, — он многозначительно перевёл быстрый зелёный взгляд на угловой стол. — Слыхали, господа хорошие? Кажется, в этом славном местечке остро не хватает культурного досуга.
Воин со шрамом отложил брусок, смерил полурослика тяжёлым командирским взглядом с головы до волосатых пяток, но в его глазах мелькнуло невольное уважение к тому, как легко один аккорд лютни только что подчинил себе целый зал.
— Ты кто такой, музыкант? — басовито спросил он.
— Финнен! — бард тут же прошагал к их столу, на ходу отвешивая артистичный поклон. — Мастер струны, знаток человеческих душ и лучший переговорщик по эту сторону Невервинтера. А вы, судя по заштопанному щиту и тому, как вчера ночью гремели телегой у «Львиного Щита», — те самые смельчаки, что вытряхнули гоблинов из пещеры?
— Я Даларин, — коротко кивнул воин. — Это Сай, Гутрин и Апасний. Мы ищем пропавшего дварфа Гандрена Роксикера. А местные разбойники в красных плащах стоят у нас поперёк дороги.
— Забавное совпадение! — ухмыльнулся Финнен, ловко подхватывая свободный табурет и пристраиваясь с краю их стола. — Потому что вам в этой глуши позарез нужен человек, перед которым местные не захлопывают ставни при виде меча. Возьмите меня в долю — и я за одно утро вытрясу из этой деревни больше сведений и звонкого золота, чем вы добьётесь за неделю допросов!
Сай скептически прищурился, но Даларин после секундного раздумья коротко стукнул кулаком по столу:
— Посмотрим, чего стоит твой язык на деле. Нам как раз надо вернуть одолженную вчера двуколку тётушке Квеллин и потрясти старосту в ратуше.
На улице морось наконец стихла, но небо над Фандалином всё ещё висело низким серым брюхом.
Пока Даларин с Саем, Гутрином и Апаснием задержались у кузницы и лавки припасов, Финнен, насвистывая весёлый мотивчик, отправился по главной улице — и первым делом свернул к сложенной из дикого речного булыжника часовне посреди площади, скромному святилищу Тиморы, богини удачи.
У низких каменных ступеней стояла молодая стройная эльфийка в простой дорожной рясе, перепоясанной серебристым шнуром с выбитым на пряжке крошечным знаком арфы в полумесяце. Светлые волосы обрамляли спокойное, чистое лицо, но когда она посмотрела на полурослика, в её глазах мелькнул цепкий, совсем не деревенский интерес.
— Доброго утра, мастер музыкант, — мягко окликнула она. — Я слышала ваш утренний аккорд через открытое окно таверны. Редкий дар — заставить замолчать напуганных людей одной нотой.
Финнен остановился, шаркнул босой пяткой по плоскому камню и склонил кудрявую голову:
— Финнен, к вашим услугам, святая сестра! Удача — дама капризная, но хорошую музыку уважает.
— Зовите меня сестра Грейс, — угол её губ тронула лёгкая улыбка. — Я присматриваю за этим алтарём... и собираю вести для тех, кому небезразличен порядок на Побережье Мечей. Я видела, что вы сошлись с отрядом, который спас Сильдара Холлвинтера. Быть может, вам по плечу дело потоньше топора? Здесь, в лесах за руинами Кониберри, обитает беспокойный дух — банши по имени Агата. Мои старшие братья по ремеслу давно ищут след книги заклинаний древнего мага Боуджентла. Агата знает, кому ушёл этот фолиант, но она терпеть не может грубиянов и мечей. Ей нужен подарок — вот этот серебряный гребень в оправе — и тот, кто сумеет не разозлить её с первого слова.
Она достала из широкого рукава изящный, тускло мерцающий гребень тонкой эльфийской работы. Финнен прищурился, переводя взгляд с серебра на крошечный значок арфы на её поясе. О тайном братстве Арфистов он слыхал в портовых трактирах не раз.
— Капризная мёртвая дама в лесной глуши и один вежливый вопрос за хорошую награду? — полурослик бережно принял холодный гребень и спрятал его в бархатный кисет у пояса. — Вы обратились точно по адресу, сестра Грейс. Топором махать — это вон мои новые большие друзья мастера, а я умею говорить красиво. Так красиво, что даже привидения заслушиваются.
Завернув за угол ратуши — добротного двухэтажного дома с тесовым крыльцом, — Финнен застал в приёмной спасённого вчера Сильдара Холлвинтера, который на повышенных тонах отчитывал старосту.
За широким столом, заваленным долговыми расписками и сальными свечами, восседал Харбин Вестер — грузный, обрюзгший мужчина с бегающими глазками и в дорогом, но заляпанном чернилами камзоле. При виде полурослика с лютней староста раздражённо замахал пухлыми ладонями:
— Я уже всё сказал мастеру Холлвинтеру! Красноклеймённые — это просто горячие парни, наёмная охрана! Нечего их дразнить! Вот орки у Вершины Виверны — это настоящая беда для торговли, да ещё эти проклятые гоблины в лесах, что грабят обозы из своего треклятого замка...
— Постойте-постойте, ваша милость, — вкрадчиво запел Финнен, в два прыжка оказываясь у самого края начальственного стола и облокачиваясь на него подбородком. — Я говорю от лица благородного отряда господина Даларина! Орки на восточном тракте и гоблинское гнездо в Замке Каменной Пасти? То самое, куда уволокли почтенного Гандрена Роксикера? Какая досада для городской казны! Ведь если слух дойдёт до Альянса Лордов в Невервинтере, будто староста Фандалина жалеет серебра на расчистку дорог...
Вестер густо покраснел, промокнул платком вспотевший лоб и покосился на угрюмого Сильдара.
— Казна не бездонная! — взвизгнул староста. — Четыреста золотых за обе напасти — и ни медяком больше!
— Шестьсот, — ласково поправил Финнен, не моргнув и глазом. — Сотня с лишним за уши орочьего вожака у Вершины Виверны и пять сотен за то, что мы вытряхнем гоблинов из Замка Каменной Пасти. Пишите бумагу с гербовой печатью, господин Вестер. Считайте, что вы покупаете себе спокойный сон по дешёвке.
Староста скрипнул зубами, но под тяжёлым взглядом Сильдара и обезоруживающей ухмылкой полурослика сдался: торопливо нацарапал обязательство на гербовом листе, шлёпнул восковую печать и швырнул пергамент через стол.
Финнен на лету подхватил бумагу, подул на тёплый сургуч и, прежде чем Сильдар успел заглянуть через плечо, ловко свернул контракт трубочкой и сунул глубоко за подкладку своей куртки.
Ферма Квеллин Олдерлиф стояла на южной околице, где грязь главной улицы уступала место аккуратным яблоневым посадкам и капустным грядкам.
Сама тётушка Квеллин — коренастая, румяная женщина-полурослик с засученными по локоть рукавами и мукой на фартуке — встретила сородича как родного, стоило ему вкатить во двор одолженную вчера ночью для перевоза тюков двуколку. Но когда разговор зашёл о делах в деревне, её добродушное лицо сразу осунулось, а руки беспокойно сжали угол передника.
— Спасибо, что пригнал телегу, милый, — тихо сказала она, глядя через плетень на поросший лесом холм к востоку, где среди старых дубов чернели руины сгоревшего поместья Тресендар. — Беда у нас с этими Красноклеймёнными. Да и сынок мой, Квилен, как сгинул у старых руин — до сих пор ни слуху ни духу, а младший племяш вчера бегал в лесок под самым холмом искать грибы и клянётся, что видел там в зарослях потайной туннель в скале, откуда выходили двое в багровых плащах...
Она замолчала и смахнула со щеки непрошеную слезу:
— Твои новые товарищи вчера обещали заплатить за аренду телеги и помочь нам, а я бы и полторы сотни золотых не пожалела собрать по сусекам с соседями, лишь бы кто вытряхнул этих извергов из поместья и разузнал про моих родных. Да только сейчас у меня на семена да на починку крыши к осени едва полдюжины монет осталось...
Финнен посмотрел на её натруженные, в мелких трещинках руки и на низкую покосившуюся крышу амбара.
Улыбка медленно сползла с лица барда. Впервые за всё утро ему совсем не хотелось паясничать.
Он молча развязал ремешок своего поясного кошеля, вытряхнул на ладонь все пятнадцать золотых монет — всё своё дорожное сбережение, свой первый честный заработок, с которым он приехал в Фандалин, — и решительно положил звонкую горку на край колодезного сруба перед хозяйкой.
— Обижаешь, тётушка Квеллин, — негромко, без единой ужимки произнёс Финнен. — Чтобы свои со своих за телегу да за чужое горе последнее брали? Это вам на семена и на плотника — считайте, первый взнос от нашей команды. А за подсказку про лесной лаз мы с этими красноплащными сочтёмся сегодня же.
Квеллин ахнула, прижав ладони к груди, но Финнен уже развернулся на каблуках и быстро зашагал прочь со двора, чувствуя странную, непривычную лёгкость в пустом кошеле — и такую же странную, тёплую тяжесть под рёбрами.
К полудню тучи над холмами снова сгустились. Прежде чем возвращаться к своим новым спутникам в «Каменный Холм», Финнен свернул в глухой восточный переулок — к приземистому, закопчённому бараку с вывеской «Спящий Великан».
На крыльце под навесом, развалившись на пустых пивных бочках, торчали четверо головорезов в грязных багровых плащах. Короткие мечи на поясах, небритые рожи, наглые, осоловевшие от дармового эля глаза.
Финнен не полез на рожон через парадное крыльцо — он скользнул вдоль глухой задней стены, как учила его беспризорная юность, и пристроился за поленницей дров под приоткрытым кухонным ставнем, откуда сквозь щель отлично просматривался прокуренный зал.
Внутри за столом у очага сидела приметная девушка-тифлинг в красном платье с чешуйчатым посохом у колена — судя по описаниям Тобина, та самая пятая спутница Даларина, что ночевала здесь. Она неторопливо помешивала ложкой остывшую похлёбку, а в двух шагах у стойки двое старших Красноклеймённых вполголоса спорили над связкой ключей, пока запуганный трактирщик Глинн, вжав голову в плечи, подливал им пенного.
— ...Стеклянный Посох велел к вечеру отобрать самых крепких из клеток под усадьбой и гнать к старому колодцу, — сквозь зубы цедил мордастый детина со шрамом на губе. — Сам Чёрный Паук прислал гонца из копей: ему в шахтах нужны рабочие руки, а с этим упрямым дварфом, которого держат в замке, ещё не закончили.
— А если эти приезжие со щитоносцем и рогатой девкой сунутся к поместью? — буркнул второй.
— Пусть суются. Нотик в расселине давно свежего мясца не пробовал, а Стеклянный Посох из них чучела наделает.
Финнен бесшумно отступил от ставня за угол сарая, а через минуту из дверей корчмы, звонко отстукивая каблуками и игнорируя сальные смешки на крыльце, вышла тифлинг. Завернув за поленницу, она едва не налетела на поджидавшего её полурослика с лютней.
— Не спеши воспламенять переулок, красавица, я от Даларина! — вполголоса представился бард, приложив ладонь к груди. — Финнен, ваш новый специалист по переговорам и серенадам. Слышала, о чём трепались эти милые люди у стойки?
— Орианна, — девушка чуть опустила посох, но её янтарные глаза с вертикальными зрачками хищно блеснули в сером полумраке. — Слышала каждое слово. У них под сгоревшим поместьем клетки с пленниками, ими командует маг по кличке Стеклянный Посох, и он напрямую служит тому самому Чёрному Пауку, что заказал Гандрена. Идём к остальным.
Они вернулись в «Каменный Холм» вместе, стряхивая с одежды первые капли накрапывающего дождя.
У углового стола Даларин уже затягивал ремни наручей, Сай закидывал за спину полный колчан, а Гутрин с Апаснием стояли у выхода, готовые к броску. Когда Финнен и Орианна выложили им новости про тайный туннель в лесу под усадьбой и про приказ Чёрного Паука увести пленников из клеток, лицо старого солдата сделалось каменным.
— Значит, языком ты и впрямь работаешь не зря, музыкант, — одобрительно кивнул Даларин, поднимая со скамьи свой сшитый щит. — В лоб через парадные руины не пойдём — зайдём через этот лесной лаз. Выдвигаемся немедленно.
Финнен поправил ремень лютни на плече и тронул пальцем нижнюю струну. Тихий, упругий звук прокатился по притихшей таверне, сливаясь с треском поленьев в очаге. Ему больше не казалось, что он здесь чужой. Его последние пятнадцать золотых остались на колодезном срубе у тётушки Квеллин, за подкладкой куртки приятно хрустел припрятанный контракт на шесть сотен, а впереди ждал тёмный подвал на холме — и его первая настоящая боевая партия.