Языковой барьер (гет)

За запертой дверью кабинета Германа не было слышно ни звука. Квартира, ещё днём содрогавшаяся от криков Николая, теперь казалась вымершей. Ира тихо сидела в своей комнате, боясь нарушить это тяжёлое безмолвие, а на балконе, спрятав голову под крыло, затихла чайка Ася. Ближе к полуночи хозяин дома так и не показался из своего убежища.

Выключив свет, Герман Замескин лежал на жёстком матрасе. Физическая боль в пояснице, вызванная дневным стрессом, наконец отступила, но сознание, измученное чувством вины и злостью на брата, отказывалось погружаться в спасительное забытье. Когда он наконец провалился в тяжёлую дремоту, темнота за его веками снова взорвалась яркими красками.

Ему снилась горная река. Шум бурлящей, ледяной воды, разбивающейся о серые пороги Карельского перешейка, заглушал все мысли.

Для Германа Ольга всегда была похожа на огромный калейдоскоп — красивый, яркий, кружащий голову каскад эмоций и образов. Она была невероятно хороша собой: высокая, статная, с длинными волосами цвета спелой пшеницы, которые сейчас вольно трепал влажный ветер. Ольге Вальковой, командиру поискового отряда «Асгард», чертовски подходило ее прозвище — настоящая Валькирия. Она жила как солнце в самый лютый морозный день — дарила ослепительный свет, спасительное тепло и какую-то совершенно сумасшедшую, первобытную радость. Она ярко жила, шумно дышала и так же ярко любила. Сам Герман, привыкший к жестким тискам дисциплины, всю жизнь лишь грелся в лучах её бешеного света и просто не представлял своего существования без неё.

Во сне они сидели на берегу после тяжёлого, изматывающего сплава. На Ольге был промокший гидрокостюм, на плечи наброшена его сухая куртка. В костре трещали сосновые ветки. Закинув ногу на ногу и обняв деку старой походной гитары, Валькирия глядя на огонь и негромко, тягуче запела старинную скандинавскую песню:

— My mother told me Someday

I would buy

Galley with good oars...

Её чистый, сильный голос взлетал к тёмным кронам вековых сосен. На четвёртой строчке Герман неожиданно для самого себя подхватил мотив, и его глухой, низкий баритон идеально вплёлся в её пение:

— ...Sail to distant shores

Stand up on the prow

Noble barque I steer.

Ольга резко повернула к нему голову, и её серые глаза счастливо блеснули в полумраке. В этот миг сердце Германа зашлось от бешеного, панического страха потерять этот калейдоскоп. Понимая, что медлить больше нельзя, он судорожно полез в карман рюкзака и вытащил крошечную коробочку. Внутри неё тускло поблескивало скромное серебряное кольцо, украшенное крупным, чистым камнем бирюзы  — под цвет её шальных глаз во время грозы.

Его предложение руки и сердца было робким, неуверенным. Он, всегда знавший перевод любого военного термина, тогда отчаянно мямлил и путал словах.

Ольга замолчала. Гитара тихо звякнула струной, съехав на траву. Валькирия посмотрела на кольцо, затем на его напряженное, замершее в ожидании приговора лицо, и вдруг радостно, звонко рассмеялась на весь глухой карельский лес:

— Конечно да! Милый мой Бука, я согласна!

Она бросилась ему на шею, обжигая ледяными от речной воды губами, а на ее пальце яркой искрой вспыхнула небесная бирюза...

... Герман резко открыл глаза.

В кабинете было темно. На часах — начало четвертого утра. Мужчина тяжело задышал, садясь на кровати и сжимая ладонями виски. В ушах все еще стоял шум карельских порогов и ее заливистый смех. Прошло четыре года, но эта бирюза до сих пор жгла ему сердце через воспоминания, оставляя на месте выжженного солнца лишь пепел и глухую, монолитную «козью морду» для всего остального мира.

* * *

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь плотные питерские тучи, когда Герман Сергеевич, бледный и осунувшийся после бессонной ночи, вошёл на кухню. Шаги давались ему с трудом — спина после вчерашнего скандала с Николаем ныла тупой, изматывающей болью.

Однако стоило ему переступить порог, как он замер, словно наткнулся на невидимую стену.

У плиты стояла Ира. В руке она держала лопатку, деловито переворачивая на сковороде пышные, румяные оладьи. На балконе в своей переноске тихо сидела Ася — она уже с удовольствием полакомилась свежей сырой рыбой и теперь благодушно чистила перья, оставив свои утренние капризы.

Из динамика её лежащего на столе телефона негромко, но чётко разносился мощный ритм, и девушка, покачивая бёдрами, уверенно подпевала на английском:

— Valhalla calls me

To the halls of the brave

Where the war is never-ending...

В глазах Германа в ту же секунду плеснулись дикий шок и первобытная паника. Мир вокруг него покачнулся. Древний скандинавский мотив, который он только что слышал во сне из уст своей погибшей Валькирии, сейчас звучал на его собственной кухне.

В два широких шага, позабыв о боли в позвоночнике, Замескин преодолел расстояние между ними. Его железные пальцы мёртвой хваткой сомкнулись на тонком запястье Ирины, заставив её выпустить лопатку.

— Откуда?! — буквально прорычал он, тяжело дыша и впиваясь в неё безумным взглядом зелёных глаз. — Откуда ты знаешь эту песню, Селезнёва?!

В ту же секунду, стоило железным пальцам сомкнуться на её запястье, Ира резко, судорожно дернулась назад, словно её ударило током. Лопатка с глухим стуком вылетела из её руки. На мгновение её лицо побелело, а в расширившихся глазах плеснулся не просто испуг от его крика, а глубокий, парализующий, животный ужас. Она инстинктивно выставила свободную руку вперёд, пытаясь отгородиться, и вжалась спиной в кухонный гарнитур, отчаянно пытаясь вырвать зажатую кисть.

— Да пустите вы, больно же! — её голос сорвался на неестественно высокий, звенящий от подступающей паники лаем. — Что вы на меня бросаетесь, Герман Сергеевич?! Я её ВКонтакте услышала! Её там в одном паблике выложили, написали, что её пели аж на четыре голоса. Мне мотив понравился, я под неё слова из вашего дурацкого военного списка повторяю, чтобы лучше запоминались! Я хотела... я просто хотела, чтобы язык быстрее учился!

Услышав это простое, сбивчивое объяснение про соцсети и паблики, Герман будто очнулся.

ВКонтакте. Обычный интернет. Никакой мистики.

Мужчина резко разжал пальцы, отступая на шаг и тяжело опуская руки. До него вдруг дошло, с какой пугающей, сокрушительной ясностью реальность дала ему пощёчину. Мир вокруг не остановился четыре года назад.

Он продолжал жить, дышать, развиваться; молодые девчонки всё так же слушали скандинавские песни, учили под них уроки и смеялись. Всё двигалось дальше. И только он один, как замшелый валун на карельском пороге, намертво застрял в своём бесконечном, выжигающем душу горе.

Желваки на его лице бешено заходили, а монолитная «козья морда» не просто дала трещину — она осыпалась, обнажая глухую, изматывающую растерянность. Вслед за ней нахлынуло новое, незнакомое доселе чувство: удушающий, липкий стыд.

Герман посмотрел на Иру, которая всё ещё испуганно вжималась в гарнитур, судорожно дыша, и внутри у него всё перевернулось. Он, взрослый, сильный мужчина, профессиональный спортсмен, накинулся с яростью на беззащитную девчонку, которой и так досталось от жизни. Он напугал её до бледности, до этого дикого, затравленного взгляда.

— Извини... Прости меня. Я сорвался, — глухо, едва слышно выдавил он, отводя глаза, потому что выносить её полный страха взор было невыносимо. — Нервы. Я... ухожу на работу. Потом сразу в бассейн. Буду поздно.

Он развернулся, чтобы уйти, но Ира, потирая покрасневшее запястье, поспешно крикнула ему вслед:

— Герман Сергеевич! Подождите. Можно... можно мне сегодня вечером уйти к подружке? Моя однокурсница Светка замуж выходит, я подружка невесты. Нужно помочь девчонкам с организацией свадьбы, плакаты нарисовать, конкурсы придумать... Я приду поздно, можно?

Герман остановился в дверях, но даже не обернулся. Его мысли всё ещё были далеко, в карельских лесах.

— Да. Иди, — рассеянно кивнул он и быстрыми шагами вышел в прихожую. Входная дверь тихо захлопнулась.

Оставшись одна, Ира еще долго сидела за столом, пытаясь успокоить дрожащие руки. Поведение «Инквизитора» пугало и интриговало одновременно. Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, она решила затеять генеральную уборку. «Когда руки заняты, дурь из головы быстрее выветривается», — вспомнила она изречение директора детдома.

Вооружившись тряпкой, Ира добралась до темного коридора и приставила стул к высокой, глубокой антресоли, куда явно никто не заглядывал пару лет. Повозившись в пыли, она наткнулась на большую, плотно заклеенную скотчем картонную коробку без каких-либо надписей. Любопытство будущей журналистки взяло верх.

Сев прямо на пол, Ира аккуратно поддела пальцем старый скотч и открыла крышку.

На самом верху лежала стопка глянцевых фотографий.

Ирина бережно перевернула первый снимок. Карточка была слегка деформирована, будто когда-то намокла в походе, а потом высохла. На фото молодая пара сидела на широкой плите серого карельского гранита. Позади них река с рёвом разбивалась о камни, превращаясь в белую кипящую пену.

Девушка на снимке действительно напоминала валькирию, сошедшую со страниц скандинавских мифов: высокая, статная, с мокрыми светлыми волосами, выбившимися из-под снятого защитного шлема. Она смеялась, закинув руку на плечо мужчины и крепко прижимая его к себе, совершенно не боясь ревущей за спиной стихии.

В молодом человеке без труда узнавался «Великий Инквизитор». Ещё не успевший обзавестись фирменной «козьей мордой», Замескин смотрел на свою спутницу с редкой, обезоруживающей теплотой.

На обратной стороне фотографии, прямо поверх высохших разводов от речной воды, размашистым, уверенным почерком было выведено: «Тохмайоки. С любимым Букой». У Иры перехватило дыхание. На снимке Замескин выглядел абсолютно счастливым, живым, без своей вечной маски занудства.

Под фотографиями обнаружился легкий шейный платок, до сих пор едва уловимо пахнущий вербеной, и небольшая записная книжка в кожаном переплете. Ира аккуратно открыла ее. Страницы были густо исписаны женским почерком и покрыты искусными рисунками скандинавских драккаров, перерисовками замысловатых кельтских узоров и рунических вязей. На одной из страниц красовался набросок чайки с подписью: «Курт прилетал на стоянку. Смешной».

Ира медленно закрыла блокнот. Пазл в её голове наконец-то сложился. Невеста Германа не сбегала от его тяжелого характера, как уверял беззаботный Коля. С этой яркой, солнечной девушкой случилось что-то страшное. И Герман не просто злился — он заживо хоронил себя вместе с ней каждый день.

Ира аккуратно сложила фотографии обратно, накрыла их блокнотом и шейным платком, пахнущим вербеной. Поправив края картонных створок, она бережно разгладила старый скотч, стараясь, чтобы всё выглядело точно так же, как до её прихода. Поднявшись, девушка вернула коробку на самую дальнюю полку антресоли и плотно закрыла дверцу.

Внутри неё шевелилось стойкое, щемящее чувство — она прикоснулась к чужой святыне. Ирина понимала, что не имела права брать в руки что-то столь личное, дорогое и сокровенное для этого замкнутого мужчины. Ей было почти физически стыдно за своё мимолётное любопытство, но теперь она наконец-то поняла, почему у Германа случилась эта дикая утренняя вспышка гнева. Его железная хватка на её запястье и безумный взгляд зелёных глаз больше не вызывали у неё глухой обиды. Под маской безжалостного «Инквизитора» скрывался глубоко несчастный, сломленный человек, который просто защищал от внешнего мира свою незаживающую рану. И Ира мысленно пообещала себе, что никогда — ни словом, ни взглядом — не выдаст ему то, что случайно узнала.

Спрыгнув со стула, она решительно направилась в свою комнату, чтобы собираться к Светке.

* * *

Герман вернулся домой около одиннадцати вечера. После изнурительных лекций и двух километров в бассейне спину ломило немилосердно, каждый шаг отдавался глухой болью в пояснице. В квартире было тихо. Он прошёл на кухню, молча съел оставленный Ирой ужин и взглянул на часы.

Полпервого ночи. Селезнёвой дома не было.

Герман нахмурился. Мобильный Иры, как назло, снова был вне зоны доступа — видимо, опять разрядился в суматохе предсвадебных хлопот. Тревога, ставшая его вечной спутницей, ледяными пальцами сжала горло. Накинув куртку, он вышел на улицу и пошёл в сторону ближайшего кафе, где, как он знал, любила собираться университетская молодёжь.

Ира действительно задержалась. Светка и остальные девчонки так увлеклись обсуждением выкупа, что время пролетело незаметно. Чтобы сократить дорогу до дома, девушка решила пойти через старый, полутёмный районный парк. Фонари горели через один, под ногами шуршал гравий, а в ушах привычно играл плеер.

Из густой тени старых клёнов навстречу ей неожиданно выросли три фигуры. Пошатывающаяся походка, наглые ухмылки и запах дешёвого пива — местная шпана искала развлечений.

— Опа, какая краля и без охраны! — самый высокий, в грязной кепке, преградил ей дорогу, грубо ухватив за край куртки. — Куда спешим, кошечка? Давай пообщаемся.

В ту же секунду чужие пальцы, сжавшие ткань одежды, будто запустили в её голове страшный, дремавший доселе механизм. Перед глазами не вовремя вспыхнул рваный, слепой кадр из прошлого.

Но вместо того чтобы беззащитно сжаться, Ира дико, по-птичьи вскрикнула и со всей силы рванулась назад. Адреналин за секунду выжег остатки мыслей. Вспомнив все дворовые уроки выживания, она наотмашь крутанула своей тяжёлой сумкой, целясь парню прямо в лицо, и попыталась пнуть его по голени. Сама того не осознавая, девушка дралась с яростью раненого зверька, отчаянно пытаясь вырваться из захвата.

— Ах ты, тварь... — прошипел высокий, перехватывая её руку и наваливаясь сверху, ломая сопротивление.

И вот тут, когда её зажали, старый, глубокий кошмар окончательно захлопнул ловушку и ледяной волной парализовал тело. Дыхание перехватило, мышцы стали свинцовыми, а в горле застрял беззвучный, удушливый ком. Она больше не могла пошевелиться.

— Чего ты дёргаешься... — договорить парень не успел.

Сзади из темноты соткалась высокая, стремительная фигура. Герман Сергеевич не стал тратить время на лингвистические дискуссии. Вспомнив жёсткую закалку отца-офицера и годы юношеских тренировок по армейскому рукопашному бою, он действовал на автомате. Короткий, хлёсткий удар снизу в челюсть — и первый нападавший кулем повалился на траву.

Второй попытался кинуться со спины, но Замескин на опережение перехватил его запястье, резко крутанул и с хрустом впечатал парня лицом в ствол дерева. Третий, мгновенно оценив масштаб катастрофы, матерно выругался и бросился наутёк, увлекая за собой стонущих подельников.

Всё закончилось за пятнадцать секунд. Герман стоял, тяжело дыша, но в ту же секунду его лицо исказилось от резкой, ослепляющей боли. Позвоночник, перенёсший взрывную нагрузку, не простил ему этого подвига. Мужчина глухо застонал и начал медленно оседать на землю, судорожно хватаясь рукой за поясницу.

— Герман Сергеевич! — Ира отбросила сумку и подскочила к нему, подставляя плечо. — Боже, вы как? Держитесь, держитесь за меня!

Кое-как, буквально волоча ноги и всем весом опираясь на хрупкую девушку, Замескин добрался до квартиры. Каждый шаг давался ему со сдавленным, глухим рыком. Дома Ира аккуратно довела его до кровати в спальне и помогла лечь на живот.

— Где у вас аптечка? Какая мазь нужна? — паниковала она, летая по комнате.

— В ванной... синий тюбик... противовоспалительная, — прохрипел Герман, уткнувшись лицом в жёсткий матрас.

Ира вернулась с лекарством, присела на край постели и осторожно потянула вверх его футболку. Когда ткань обнажила спину мужчины, девушка невольно зажала рот ладонью, сдерживая испуганный вскрик.

Вдоль всего позвоночника Германа, от лопаток и до самой поясницы, тянулся страшный, грубый, побелевший от времени шрам от сложнейшей операции. Рядом виднелись отчётливые следы от медицинских спиц. Эта спина была буквально собрана заново из осколков. И прямо сейчас мышцы вокруг старого рубца вздулись твёрдыми, каменными жгутами от сильнейшего спазма.

Ира сглотнула подступивший к горлу комок. Вся её недавняя обида, весь страх перед его «козьей мордой» окончательно испарились. Она согрела в ладонях прохладный крем и мягкими, осторожными движениями начала втирать его в измученную кожу, чувствуя, как под её пальцами постепенно, миллиметр за миллиметром, расслабляется тело этого сильного, но такого сломленного человека.