Подари мне сердце, акварель, песок и пепел (гет)

— Мёрф! — строго прикрикнул библиотекарь Люсьен на пугало. — Не трогай ничего руками!

— Эх, да что вы, сэр! Мне-то оно и не интересно вовсе, — отозвалось пугало.

Манера общения соломенного человечка была нарочито деревенской и наивной. На нём нелепо висел белый профессорский халат, а на худых пальцах-веточках неуклюже болтались ярко-жёлтые резиновые перчатки. Несмотря на свои же слова, он с жадным любопытством уткнулся прямо в окуляр лабораторного микроскопа.

— Но как ассистент-то я, признаться, не очень, — продолжал разглагольствовать Мёрф. — А вот прибрать пыль после ваших штудий... — пугало внезапно сцапало со стола колбу с чужеродным пеплом и размашисто потрясло её перед собой, — ...это как раз по мне! Метлой-то я орудую как надо, сами знаете.

— Осторожно! — испуганно вскрикнул Люсьен, резким движением выхватывая стеклянную колбу из резиновых перчаток пугала.

Тяжело вздохнув, смотритель библиотеки строго повторил:

— Я же ясно просил тебя: ничего здесь не трогать.

Мёрф обиженно надул свои оранжевые тыквенные щёки. Его голова — настоящая хэллоуинская тыква с вырезанными глазами и ртом — умела выражать на удивление живые и комичные эмоции.

— Да ладно вам, Люсьен, — проворчал он, деревянной рукой поправляя съехавший набок огромный халат. — От одной колбочки мир точно не рухнет. К тому же, этот ваш пепел сам прямо-таки напрашивался, чтобы его как следует встряхнули!

Люсьен предпочёл проигнорировать эту тираду. Он бережно вернул сосуд на подставку, а затем нервно вытер вспотевшие ладони о свой рабочий передник. Пожилой смотритель выглядел так, словно постарел на добрый десяток лет за последние пять минут.

— Этот пепел — яд, отравляющий царство снов, — строго произнёс Люсьен, забирая сосуд у помощника. — Хотя тебе, Мёрф, об этом лучше вообще не знать.

Смотритель грустно вздохнул и, аккуратно закручивая крышку колбы, добавил:

— Нужно всё рассказать лорду Морфею. Не думаю, однако, что эти новости его хоть сколько-нибудь порадуют.

— Я готов выслушать тебя, Люсьен, — глубокий, спокойный голос Морфея внезапно раздался прямо за спиной библиотекаря.

Люсьен вздрогнул всем телом, и тонкое стекло в его руках жалобно, испуганно звякнуло. Он резко развернулся, едва не задев плечом Мёрфа, и тут же склонился в глубоком, почтительном поклоне.

— Мой лорд! — голос библиотекаря слегка дрогнул от неожиданности. — Прошу прощения, я совершенно не слышал вашего приближения.

Мёрф же, напротив, ничуть не испугался. Его вырезанный рот широко растянулся, демонстрируя угловатые оранжевые зубы.

— О, Морфей! — радостно воскликнуло пугало, активно размахивая руками в жёлтых резиновых перчатках. — Пришли посмотреть на мою новую концептуальную систему уборки? Люсьен вот говорит, что я обычный разрушитель, но лично я считаю себя великим реформатором!

— Мёрф, замолчи! — панически шикнул на него Люсьен, а затем, поправив сползшие очки, снова обратился к Повелителю Снов: — Мой лорд, этот пепел действительно не принадлежит нашему миру. Он прибыл из другого царства.

— Страсть? — коротко спросил Морфей, и в его голосе звякнул металл.

— Нет, мой господин, — Люсьен покачал головой.

Чтобы наглядно продемонстрировать суть проблемы, библиотекарь аккуратно открыл колбу и вытряхнул крошечную щепотку серого пепла прямо на плечо пугала.

Эффект оказался мгновенным и пугающим. В ту же секунду Мёрф неестественно позеленел. Его голова-тыква с мерзким хрустом начала бешено вращаться вокруг своей оси, а ноги в тяжёлых резиновых сапогах принялись неистово выстукивать ритм степа. Словно под воздействием невидимых, безумных струн, пугало принялось отплясывать посреди лаборатории, хрипло распевая:

— Я работник хоть куда! Неуклюжий — не беда. Пыль под полки, мир — в осколки. Не смешно вам? Бу-га-га!

Не успели Люсьен с Морфеем среагировать, как Мёрф с грохотом шлёпнулся на пол, принялся загребать деревянными пальцами чужеродный песок и жадно сыпать его себе в прорезанный рот, выкрикивая чужие, плоские слова из телевизионной рекламы:

— Пылесосы для вашего дома! Гарантия и абсолютная надёжность! Стильный дизайн и невероятно выгодная цена! Всего триста девяносто пять долларов!

Продолжая неистово крутить головой, тыквоголовый едва не снёс вековой стеллаж с редкими книгами. Люсьен панически бросился наперерез:

— Хватит! Мёрф, прекрати! — библиотекарь попытался перехватить пугало за рукав белого халата, но тот ловко увернулся и с размаху присел в безупречный шпагат.

— Всего триста девяносто пять долларов! — продолжал вопить Мёрф, давясь песком Яви. — В комплекте с инновационным фильтром для кошмаров и универсальной насадкой для чистки границ миров! Покупайте прямо сейчас!

Повелитель Снов стоял абсолютно неподвижно, не делая ни единого движения, чтобы остановить этот балаган. Его глаза, обычно напоминающие бездонное ночное небо, сейчас опасно сузились, и в их мерцающей глубине промелькнуло нечто, подозрительно похожее на глубокое разочарование.

— Я ожидал чего угодно от брата Страсти, но вмешивать сюда Безумие — это уже слишком. Исправь его, Люсьен, — холодно приказал Морфей, указывая на обезумевшее пугало. — А меня ждёт очень сложная беседа.

С этими словами Повелитель Снов стремительно покинул лабораторию.

Люсьен не заставил себя ждать. Он быстро схватил со стола чистую тряпку, щедро смочил её в специальном растворе, который всегда держал наготове как раз на случай подобных инцидентов, и с размаху прижал к лицу беснующегося помощника.

— Хватит! Замолчи! — скомандовал библиотекарь, силой удерживая мокрую ткань на тыквенной голове.

Мёрф внезапно замер. Его соломенное тело в один миг обмякло, и он мешком повалился прямо на грязный пол, подняв густое облако пыли. Сумасшедшая реклама оборвалась на полуслове, и вместо неё из прорезанного рта вырвался лишь невнятный звук, похожий на свист закипающего чайника.

— Ох... — Мёрф с огромным трудом приоткрыл глаза-щелочки. — Люсьен... Друг мой... Почему у меня во рту такой отчётливый вкус телевизионной рекламы?

В это же время Морфей уже стоял в своей величественной галерее перед пустой рамой, внутри которой пульсировал разноцветный символ вихря. Пытаясь обуздать нарастающий гнев, он сосредоточился и произнёс древние слова призыва, едва коснувшись холста тонкими пальцами:

— Сестра моя, Безумие! Я, твой брат Сон из рода Бесконечных, держу в руках твой символ и прошу тебя — ответь мне!

Галерея Сновидений ощутимо содрогнулась. Вековые стены, казалось, пошли зыбкой рябью, словно поверхность зеркальной воды, в которую бросили тяжелый камень. Изображение вихря в раме начало вращаться с бешеной скоростью, а густые тени вокруг него удлинились, переплетаясь в совершенно невозможные, ломающие зрение узоры.

Из пустоты, прямо из самого центра вращающегося вихря, начали сочиться потусторонние звуки — безумная какофония голосов, смех, плач и обрывки странных песен, которые никто из смертных никогда не пел. А затем внезапно наступила тишина. Тяжёлая, звенящая тишина, от которой болезненно заложило уши.

— Сон… — этот голос явно не принадлежал человеку. Он звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, как если бы тысячи невидимых людей говорили в унисон, но с одной и той же пугающей интонацией. — Ты всегда был слишком серьёзным. Даже для кого-то из рода Бесконечных.

Яркие краски картины лениво поплыли вниз, стекая прямо на каменный пол галереи, и собрались в вязкую разноцветную лужу. На глазах у Морфея она выросла, принимая хрупкий силуэт юной девушки — самой младшей из Вечных.

Девушка шагнула из лужи краски, словно ступая по невидимым, ведомым только ей одной ступеням. Её движения были рваными, неритмичными, похожими на кадры старой киноплёнки, которую кто-то небрежно склеил вручную. Волосы цвета перепутанных электрических проводов постоянно меняли свою форму: то удлинялись, то укорачивались, то на мгновение превращались в стайку неоновых бабочек, которые тут же рассыпались серым прахом.

Она остановилась в нескольких шагах от Морфея, склонив голову под неестественным, ломающим шею углом. Её глаза — один ярко-зелёный, другой совершенно белый, подёрнутый бельмом, — смотрели на брата с пугающим, детским восторгом.

— Чего ты хочешь, Сон? — спросила она. Её голос вдруг стал тонким, как капризный писк ребёнка, но в следующее мгновение сорвался в глубокий, простуженный хрип. — Тебе скучно?

— Я хотел поговорить с тобой, сестра, — сдержанно произнёс Сон.

— Поговорить? Хм, а я-то думала, ты хочешь поиграть, — Безумие разочарованно надула губы, послушно села на корточки и принялась отрешённо водить тонким пальцем по полу, оставляя за собой светящиеся неоновые разводы.

Безумие увлечённо рисовала солнце на каменном полу галереи, но вместо чётких линий из-под её тонких пальцев тянулись жирные чёрные нити, которые тут же сворачивались в уродливые спирали. Солнце получалось кривым, с множеством лучей разной длины, и каждый из них жил своей собственной, пульсирующей жизнью.

— Поиграть — это весело, — она внезапно подняла голову, и на долю секунды её лицо стало абсолютно симметричным, чистым и пугающе серьёзным, сделавшись почти точной копией лица самого Морфея. — Но ты ведь не любишь игры, брат. Ты любишь правила. Ты слишком сильно любишь свои границы.

Она резко вскочила на ноги, и нарисованное солнце на полу под её кроссовками мгновенно превратилось в глубокую, затягивающую воронку.

— Страсть тоже не хотел играть со мной. Вы все стали слишком скучными. Но он просто пришёл и забрал коробку с моими старыми игрушками. Мне не жалко, у меня их ещё очень-очень много, — отрешённо пожала плечами Безумие.

— Это твоё? — Морфей требовательно протянул вперёд раскрытую ладонь, на которой серой кучкой лежал пепел.

— Да! — обрадовалась сестра и весело начала хлопать в ладоши. — Но оно сломано, видишь? Теперь это только пепел. Сон, я не могу забрать его обратно, это просто грязный мусор. К тому же там смешались песчинки твоего собственного песка.

Повелитель Снов не шелохнулся, угрюмо глядя на то, как Безумие лихорадочно пританцовывает перед ним. В её рваных движениях билась дикая энергия, которая заставляла саму ткань Сновидений вокруг них вибрировать и портиться.

— Мусор? — ледяным эхом повторил он, и в его тихом голосе послышалась опасная, предгрозовая холодность. — Ты называешь это обычным мусором, при этом бездумно позволяя разбрасывать его по моим владениям, словно ядовитые семена хаоса.

Морфей перевёл взгляд на воронку, оставленную сестрой на полу. Пепел на его ладони, казалось, мгновенно среагировал на присутствие своей истинной хозяйки — крошечные серые частицы ожили и закружились в бешеном, хаотичном танце.

— Мой собственный песок смешался с этим… — Морфей сделал тяжёлую паузу, мучительно подбирая слово. — С этим ядовитым веществом.

Внезапно Безумие судорожно всхлипнула и отчаянно начала рыдать.

— Я ничего не разбрасываю! Ты никогда не хочешь играть со мной! Только стоишь и злишься! И Страсть больше не хочет играть! Вы все, все до единого сломали!

Слёзы Безумия не были похожи на обычные слёзы смертных. Они не стекали по её бледным щекам, а прямо в воздухе превращались в крошечные стеклянные шарики. С глухим, хрустальным звоном они сыпались на каменный пол галереи и тут же разлетались вдребезги. Каждый такой осколок отражал мимолётный фрагмент жуткого кошмара: чей-то безмолвный крик, стремительно падающую тень, с треском ломающееся в темноте дерево.

— Ты всегда такой! — она сердито вытерла лицо широким рукавом халата. За этим резким движением последовала секундная вспышка: её одежда на мгновение окрасилась в огненно-рыжий, порочный цвет Страсти, но затем снова вернулась к своему привычному, хаотичному состоянию. — Ты вечно приходишь, читаешь мне нотации и смотришь сверху вниз своими звёздными глазами! И что, после этого я должна быть послушной?!

Она яростно указала тонким пальцем на пульсирующую воронку под ногами:

— Я ухожу от тебя!

И прежде чем Морфей успел хотя бы поднять руку, сестра бесследно растворилась в кружащейся бездне. Повелителю Снов сделалось не по себе. В груди шевельнулась глухая неловкость: он опять, вовсе того не желая, оказался слишком строг и холоден по отношению к ней.

Эхо безумных рыданий Делайриум всё ещё испуганно вибрировало в душном воздухе галереи, медленно смешиваясь с привычным тихим гулом засыпающих Сновидений.

Он посмотрел на воронку на полу. Она медленно затягивалась, но не исчезала совсем, оставляя после себя едва заметный, уродливый след из чёрных нитей. Морфей тяжело вздохнул — этот звук получился у него почти человеческим. Неловкость. Это странное чувство обычно было ему чуждо, но сейчас оно покалывало изнутри, словно тонкая холодная игла. Он прекрасно понимал, что Безумие — это не та стихия, которую можно подчинить строгим законам. Её нельзя запереть в рамки, ведь она сама — рамка, которая постоянно с хрустом ломается.

Он вновь угрюмо взглянул на зажатый в горсти пепел.

«Зачем тебе это, Страсть? — мрачно подумал он. — Почему ты постоянно лезешь в мои дела?»

Теперь навалившиеся проблемы с пространственной червоточиной, ядовитым пеплом и хрупкой смертной девушкой придётся решать самому.

Морфей развернулся и решительно направился к выходу из галереи. Каждый его шаг гулко отзывался в пространстве Сновидений, словно мерный удар погребального колокола. Он органически не любил оставлять дела незавершёнными, а текущая ситуация с Безумием была именно такой — запутанной, глубоко иррациональной и, что хуже всего, слишком личной.

Его мысли невольно вернулись к художнице из мира Яви. Леокадия. Она была лишь крошечной, едва заметной песчинкой в масштабах вечности, но именно подобные смертные почему-то чаще всего и оказывались в самом эпицентре глобальных катастроф.

Когда Сон пересёк невидимую границу королевской библиотеки, Люсьен уже успел окончательно привести Мёрфа в порядок. Бедное пугало послушно сидело на высоком стуле, растерянно потирая соломенной ладонью свою оранжевую тыквенную голову и с глубоким подозрением поглядывая на злополучную стеклянную колбу, которую библиотекарь теперь бережно, на замок убирал в дальний шкаф.