Город на границе (гет)

К девяти утра метель наконец выдохлась. За окнами установилась та звенящая, прозрачная тишина, которая всегда приходит на смену бурану. Мороз сковывал воздух, а свежий, глубокий снег укрыл улицы Бордертауна пушистыми сугробами, но ветер утих, и сквозь свинцовые тучи на востоке пробился слабый рассветный свет.

— Затихло вроде, — заметил Клайв, выглянув в приоткрытую ставню. — Но радоваться рано. В этих краях затишье может продержаться час, а может — весь день до вечера. Потом снова задует, и еще неизвестно, с какой силой.

Джек кивнул, не отрывая взгляда от окна, но не успел ответить — со стороны стола донесся слабый, судорожный вздох. Мари, перебиравшая на аптекарском столике склянки с настойками, тут же обернулась: раненый зашевелился. Лицо его, все еще пугающе бледное, почти восковое от потери крови, чуть тронул слабый, едва заметный проблеск румянца на скулах. Он медленно приоткрыл веки. Взгляд его, хоть и оставался затянутым мутной пеленой боли, на этот раз зафиксировался на Джеке, сидевшем на краю соседнего стола. Парень судорожно сглотнул, сохнувшие, потрескавшиеся губы едва разомкнулись:

— Тубус... — едва слышно, одним хриплым шелестом выдохнул он. — Бумаги... где они...

—Здесь, — спокойно ответил Джек. — Лежат целые. Ты в лазарете Бордертауна.

Раненый попробовал двинуться, будто силясь приподняться на локте, — но тело не послушалось, и он со сдавленным стоном бессильно осел обратно на подушку. Несколько секунд он просто хватал ртом воздух, собирая остатки сил, а затем, тяжело, с трудом подбирая слова, все же заговорил:

— Напали... на заимке... — слова давались ему с трудом, между фразами он делал долгие, мучительные паузы, ловя ртом воздух. — Грэма... убили... Я схватил тубус... На коня... Стреляли возле подъезда к городу...

— Кто напал? Сколько их? — быстро спросил Джек, наклонившись ближе.

— Трое... Наёмники... — еле слышно прошептал раненый, судорожно сжав пальцы на краю одеяла.

Грудь его тяжело и судорожно поднялась, глаза закатились он весь разом обмяк, снова проваливаясь в глубокое, беспамятное забытье.

В лазарете на пару секунд повисла тяжелая, звенящая тишина. Только гудела печь да потрескивали дрова.

Джек выпрямился, медленно выдохнул и переглянулся с Клайвом.

— Напали на заимке, — тихо повторил Креддок, потирая подбородок. — Значит, он с напарником зимовал там.

— А что вообще зимой на заимке делать? — нахмурился Клайв. — Не проще было в город на холода перебраться, переждать?

— Проще, да не всегда возможно, — Джек качнул головой. — Оставишь участок пустым на всю зиму — по весне можешь и не застать его своим. Народ на приисках так и живет: сидят на месте, лишь бы никто чужой заявку не перехватил, пока снег не сойдет. Обычное дело для этих гор.

— Целую зиму безвылазно? — с сомнением уточнил Клайв. — Ни провизии докупить, ни весточку послать?

— Отчего же, — Джек пожал плечами. — За провизией и припасами наведываются в город, если погода позволяет. Не безвылазно сидят — но заимку без присмотра надолго не бросают. Так что вполне может быть правдой — двое зимовали вместе, а тут и нагрянули.

Клайв покосился на неподвижное тело под одеялом.

— Складно звучит. Но выводы делать рано.

— Само собой, — согласился Джек. — Очнется — сам все расскажет.

—А если он сам и убил напарника? — вдруг сказал Клайв, прищурившись. — Заявка ценная. Прикончил, забрал тубус, чтобы зарегистрировать вме на себя?

Джек пришурился, взвешивая слова капрала:

— Могло быть и так. Только тогда зачем ему было гнать коня в такую погоду? Сидел бы себе тихо где-нибудь, переждал буран, а после спокойно направился прямиком в контору.

— Тоже верно, — Клайв нахмурился. — Значит, все же напали чужие.

—Да, народ на приисках живёт как на войне, — кивнул Джек. — Сегодня ты наткнулся на жилу и стал богачом, а завтра тебя весной под снегом откопали, и никто даже имени не спросит. В земельной конторе просто штампуют бумаги. Кто там в горах выжил, а кого пристрелили — чиновникам плевать, пока родственники с претензиями не приедут.

​ Клайв мрачно кивнул.

​— Тогда всё сходится.

​— Похоже на то, — откликнулся Джек. — Парень рискнул и увел эти бумаги прямо у них из-под носа. А они пошли за ним. И раз его подстрелили на самом въезде в Бордертаун, значит, эти трое точно успели добраться до города до того, как метель окончательно занесла дороги.

​— Они в городе, — констатировал Беннетт. Сделав шаг к печи, он налил в эмалированную кружку остатки горячего травяного отвара и подал Мари. — За окном просветлело. Можем ли мы позволить кому-то из нас выскочить за подмогой? Пройтись до участка, взять пару ребят?

​ — Рискованно, — Джек качнул головой. — Выйдешь на улицу — оставишь лазарет с одним защитником. Если бандиты следят за домом из-за угла, они только и ждут, пока мы разделимся. Да и паника в городе ни к чему. Пока не уверены, где имен

Креддок перевел взгляд на Мари:

​ — Док, а если нам перенести парня за ширму? Спрячем его с глаз долой. Если кто-то посторонний ткнется в дверь — у нас тут пустой лазарет.

​Мари отпила мелкими глотками горячий отвар, нахмурилась и покачала головой:

​— Ни в коем случае, Джек. Рана свежая, края едва прихвачены нитью. Любое неосторожное движение — и шов расползется, а новое кровотечение его просто добьет. Никаких переносок. Пусть лежит здесь.

​ — Значит, сидим и ждем, — подвел итог Креддок, проверяя застежку на внутреннем кармане, где лежал тубус.

* * *

В салуне утренний суматошный шум только набирал силу. Приезжие, застрявшие в городе из-за ночной метели, неохотно подтягивались к стойке за горячим кофе и сухой солониной. Трое действовали крайне осторожно. Барт и Расти спокойно допивали виски в дальнем углу, пока Дойл, тот самый со шрамом на щеке, незаметно выскользнул через задний выход салуна.

Обогнув заснеженный сарай и стараясь не оставлять глубоких следов на свежих сугробах, Дойл, пригнувшись, пробрался по узкому проходу между домами прямо к заднему двору клиники. Вокруг висела звенящая тишина. В окнах лазарета отсвечивал слабый оранжевый огонек печи.

Его рука в жесткой кожаной перчатке аккуратно легла на кованую ручку. Он медленно нажал вниз, проверяя, подастся ли засов. Ручка поддалась на полдюйма и намертво уперлась. Дверь была заперта изнутри на тяжелую дубовую задвижку.

Дойл тихо процедил сквозь зубы ругательство. Ломать дубовые доски плечом — значит поднять шум на всю улицу и выскочить прямо под стволы. Он отступил на пару шагов назад, растворяясь в тени деревянного навеса для дров.

Тем же путем, не оставляя лишних следов, он вернулся к Барту и Расти, поджидавшим его за углом соседнего амбара.

— Заперто наглухо, — коротко бросил Дойл, отряхивая снег с рукава.

— Может, в парадную сунемся? — хмыкнул Расти. — Скажем, обморозились в дороге, погреться

пустите, добрые люди?

— Ага, — невесело усмехнулся Барт. — А доктор нам сразу и лечебницу свою нараспашку откроет, и раненого напоказ выставит. Заодно чайку нальет.

— А если его там вовсе нет? — хмуро осадил обоих Дойл. — Сунемся, а окажется, что он давно окочурился где-то в сугробе за околицей. Погодим, разузнаем сперва — а уж потом решим, соваться или нет.

—Как ты собираешься разузнать, не заходя внутрь? — буркнул Расти.

​ Дойл прищурился, разглядывая занесенную снегом улицу.

​ — Метель кончилась, народ сейчас повалит на улицу — за припасами, по делам, просто языками почесать после такой ночки. Куда все первым делом пойдут? В салуне мы уже были. Остается лавка. В таких городках хозяйка лавки знает про всех больше, чем сам шериф. Там любые сплетни на виду.

​ — Лавка вон, — Барт кивнул на деревянную вывеску через дорогу. — Пошли.

​ — Не все разом, — оборвал Дойл. — Втроем в одну дверь валить — только внимание привлекать. Ты, Барт, зайди, купи табаку или спичек. А мы с Расти на улице постоим, посветимся у коновязи, будто свежим воздухом дышим.

​ Барт коротко кивнул, стряхнул снег с плеч и неспешно побрел через дорогу. Отжав примерзшую дверь, он скрылся внутри. В лавке пахло сушеными яблоками, кофейными зернами, керосином и свежей смесью табака. За стойкой хозяйка переставляла баночки со специями. Барт изобразил из себя обычного проезжего: попросил кисет дешевого табака и медленно доставал монеты из кошелька, выигрывая время и прислушиваясь.

Пока хозяйка лавки, Сесиль, отмеривала табак, в лавку вошел старый местный фермер в подшитом тулупе, тяжело топая и отряхивая валенки от снега.

​— Здорово, Сесиль, — пропыхтел он, прислоняя к стойке заснеженную лопату. — Ну и ночка была... Чуть сарай не унесло. Дай-ка мне бечевки получше да пачку соли, пока небо опять не затянуло.

​— И не говори, Грей, — качнула головой лавочница, доставая со стеллажа моток тугой бечевки. — В такую погоду только дома у печи сидеть.

​Барт медленно отсчитывал медяк за медяком, с холодной внимательностью наблюдая за суетой в лавке. Он не торопился к выходу: отсчитал монету, ронял её на полированную доску стойки, аккуратно складывал кисет, задал пару невнятных вопросов про дорогу на юг. Напряжение густело с каждой секундой — он ждал нужной зацепки, случайно оброненого слова в постороннем разговоре.

​ Фермер забрал свой товар и тут за дверью снова звякнул колокольчик, и в лавку влетел четырнадцатилетний Тоби. Мальчишка громко топал сапогами, сдувая пар с покрасневших губ, и вытащил из кармана мятый клочок бумаги:

​— Доброе утро, миссис Сесиль! Мама прислала, просила дать по списку: фунт сахара, дрожжи и свечей две штуки.

​— Ох, Тоби, заходи, заходи, — лавочница тепло улыбнулась мальчишке и принялась собирать свертки в плотную бумагу. — Слава богу, метель утихла. На, держи свой сахар. И слушай, сделай доброе дело...

​

​Сесиль достала из-под стойки небольшую ивовую корзинку, накрытую чистой полотняной салфеткой:

​— Возьми вот эту корзинку — тут свежий хлеб и крынка сливок. Отнеси доктору Дюмон в лазарет.

Если она там — отдай ей. А если нет — отнесешь тогда ей прямо домой.

​— Сделаю! — задорно откликнулся парень, подхватил корзинку и звякнул дверным колокольчиком, выбегая на улицу.

​ Барт у стойки медленно убрал оставшуюся сдачу в карман, а на его губах расползлась тень холодной ухмылки. Зачем ломать двери или лишний раз расспрашивать местных, когда ответ сам вышел из лавки? ​Он выскользнул на улицу, коротко переглянулся с Дойлом и Расти и, не спеша, сберегая дистанцию, двинулся по свежим следам мальчика...